Мэтт Рафф 
Канализация, Газ &amp; Электричество

, OCR&amp;ReadCheck.: Roxana http://lib.rus.ec
«Канализация, Газ &amp; Электричество»: Эксмо; Москва; 2007
ISBN 978-5-699-20551-6
Аннотация

2023 год. Над Манхэттеном люди и андроиды по заказу миллиардера Гарри Ганта возводят «Новый Вавилон» — самое высокое здание на планете, памятник светлой человеческой мечте, которой исполнилось пять миллионов лет. А в прогнившей насквозь канализации внизу, среди аллигаторов и крыс-мутантов затеваются гораздо более темные игры. При загадочных обстоятельствах гибнет корпоративный налетчик Янтарсон Чайнег, стремившийся захватить империю Ганта, и бывшая жена миллиардера идеалистка Джоан Файн начинает расследование. Ей помогают оживленный компьютером дух русского философа и американской писательницы Айн Рэнд, заключенный в лампу, и веселая компания экопиратов на зеленой подводной лодке в розовый горошек под руководством последнего негра на Земле, а также «фольксваген-жук», в который вселилась личность Эбби Хоффмана, и 181-летняя ветеранка Гражданской войны… Но никто не может предугадать, насколько разросся жуткий заговор с участием большой белой акулы по имени Майстербрау, Уолта Диснея, директора ФБР Дж. Эдгара Гувера и толпы озверевших роботов-убийц…
«Канализация, газ &amp; электричество» — роман об истории недалекого будущего, написанный в популярном жанре трилогии. Но не того будущего, которое настало, а того, что существовало в 1990-х, каким его видел Мэтт Рафф в чулане бостонского дома, где он написал первые из этого великого множества слов. О совершенно ином будущем…

Об авторе

Мэтью Терон Рафф родился в 1965 году в семье лютеранского священника, окончил Корнеллский университет. Автор четырех романов, три из которых переведены на пять языков и становились культовыми бестселлерами в США, Японии и Европе. Живет в Сиэтле.
Вебсайт автора: http://home.att.net/~storytellers/

Пресса и коллеги автора о романе

На пустыре худла, загроможденном унылыми минималистскими эконоящиками, в которых толкутся перекормленные чернильные хряки, «Канализация, газ &amp; электричество» выделяется бесспорно — неодиккенсианская пришпоренная тачка с турбонаддувом, заново металлизированная и с массой интеллектуальных лошадиных сил под капотом. Если б Мэтт Рафф писал побольше таких книг, я бы мог больше времени расслабляться с хорошим романом в руках. А раз все так, мне приходится пыхтеть над моими собственными сочинениями.
Нил Стивенсон

Эффектный спектакль нового тысячелетия — головокружительно.
Томас Пинчон

…Рафф по-прежнему доказывает, что он способен на полеты фантазии, в которые пускаешься, распахнув от изумления глаза: в своей модернизированной версии романа «Атлант расправил плечи» он сталкивает альтруистов с антигуманными роботами и над, и под улицами Манхэттена… Книга бунтовская и подрывная, даже со всеми своими невозможностями: репутация Раффа как писателя, одержимого фантазией, только укрепилась.
Kirkus Reviews

Рассказанная с беззаботным юмором, эта избыточно-дебильная история найдет читателей среди поклонников как неонового сюрреализма Стива Эриксона, так и запутанных теорий заговора Дэвида Фостера Уоллеса.
Publishers Weekly

Рафф — протейский талант… Написано очень сильно в абсурдистской традиции Пинчона, Хеллера, Роббинса и Воннегута.
The Washington Post

Потрясающее буйство… читатели после этой книги будут ловить ртами воздух, преимущественно — от хохота.
The San Francisco Chronicle

«Канализацию, газ &amp; электричество» можно читать либо как легкомысленную научную фантастику, либо как сатиру. Очень похоже на Курта Воннегута и «Путешествия Гулливера» Свифта — но не так, как мы читаем их сейчас, а так, как их читали вскоре после того, как они были написаны… В общем, не рекомендуется читателям, которые не способны посмеяться над собой.
SF Site

Сюжет может чем-то напоминать истории ужасов среднего класса Джека Уомака, но по сути это чистый Нил Стивенсон: технологические загибы, опустошение природы, поп-культура и власть корпораций… Подвиг немалых масштабов — так легко танцевать по таким нехоженым землям.
Salon Magazine

Мэтт Рафф
Канализация, Газ &amp; Электричество
Трилогия общественных работ

Посвящается Айн Рэнд

«СВЕТСКИЙ АЛЬМАНАХ»

БОГАТЕИ
Гарри Гант , глава «Промышленных предприятий Ганта»
Янтарсон Чайнег , корпоративный налетчик, ныне покойный

СРЕДНИЙ КЛАСС И ВЫШЕ
Джоан Файн , белая либеральная католичка
Лекса Тэтчер , издатель «Межгорода»

Экипаж подводной лодки «Ябба-Дабба-Ду»: 
Фило Дюфрен , капитан
Моррис Каценштейн , первый помощник и всесторонне развитый еврейско-американский вундеркинд
Ирма Раджамутти , старший механик
Оливер, Хитклиф, Маугли, Галахад и Крошка Нелл Каценштейны  — команда машинного отделения
Двадцать Девять Названий Снега , подкидыш народа инуит
Маршалл Али , курд-наставник Двадцати Девяти Названий Снега
Норма Экланд , начальник связи
Аста Уиллс , гидроакустик
Осман Хамид , водитель подлодки
Джейл Боливар , бортовой биолог

Исполнительный директорат и пиарщики «Промышленных Предприятий Ганта» 
Ванна Доминго , ревизор общественного мнения
Клэйтон Брайс , глава Департамента творческой бухгалтерии
Сиваш Каспийски , инженер общественного мнения
К.Д. Сингх , лоббист Конгресса
Бартоломей Фрум , стажер
Фуад Нассиф , еще один стажер

Серафина Дюфрен , девятнадцатилетняя дочь Фило Дюфрена (от усопшей Флоры Дэрис)
Раби Тэтчер , семилетняя дочь Лексы Тэтчер и Фило
Эллен Левенгук , фотограф и следственный репортер «Межгорода»
Тосиро Отсосими , стриптизер
Эрнест Г. Фогельзанг , агент Подразделения анти-антиамериканской деятельности ФБР

РАБОЧИЙ КЛАСС, БЕДНЯКИ И ГОЛОДРАНЦЫ
Змей Эдмондс , уроженка Канады, ветеран американской Гражданской войны, 181 год
Максвелл , ветеран Войны за свободную торговлю 07 года в Субсахарской Африке
Трубадур Пенсиас , еще один ветеран Войны за свободную торговлю 07 года в Субсахарской Африке
Шанс Бейкер , капитан ледокола «Южная Борозда», затем — корабля ПЛО «Сьерра Миттеран»
Уэнди Душегуб , капитан торпедной подводной лодки «Город Женщин»

Работники Зоологического бюро Департамента канализации Нью-Йорка: 
Фатима Сигорски , начальник смены
Ленни Прохаска и Арт Хартауэр , члены Мэйской Команды 23
Эдди Уайлдер , стажер в Мэйской Команде 23

Фрэнки Лонцо и Сальваторе Кондулуччи , укротители рыб Нью-Йоркского Аквариума
Оскар Хилл , незадачливый вожатый бойскаутов
Обли Воттлз , незадачливый бойскаут

* * * 

Странно мне смотреть на ваше поколение. Понимаете, мы же постоянно думаем, что каждое следующее поколение будет умнее, прогрессивнее, больше будет ратовать за справедливость и за мир. Но вот мой младший сын, которому шестнадцать, говорит мне: «Пап, ты такой старомодный романтик. Думаешь, что жизнь станет лучше, что есть какая-то надежда, — говорит он. — Но среди нас никто в это не верит». И рассказывает, что, по прогнозам, половину населения уничтожит СПИД, ледяные полярные шапки растают, лет через тридцать исчезнут тропические джунгли, и на Земле не останется кислорода, хотя это все равно неважно, поскольку в ближайшие семь лет произойдет ядерная катастрофа, и если у меня есть хоть какие-то сомнения по поводу сроков, говорит сын, он может показать расчеты на компьютере… На мой взгляд, если следующее поколение и способно внести какой-то вклад, то он будет связан с попытками изменить общество без какой-либо на то надежды. Видите ли, в 60-х, когда человек подпрыгивал на поверхности земли, земля отскакивала назад — точно как говорил Эйнштейн. Мы знали, что выиграем любую битву, потому что росли с каждым днем. Каждый день был нов, а мысль о том, что мы стоим на грани Апокалипсиса, казалась романтичной. Но, может быть, ваш взгляд на вещи более реалистичен…
Эбби Хоффман на выступлении в Университете Южной Каролины, 1987 г.

Говорят, люди больше не верят в героев. Да пошли они к черту! Мы с тобой, Макс, — мы покажем им героев.
Роджер Уорд в фильме «Безумный Макс»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Цель истории — воссоздать прошлое по ее собственному образцу, а не по нашему. Все эпохи, как говорил Ранке, одинаково близки к Богу. Но историки, как бы ни старались они бежать, остаются пленниками собственной эры. «Ни один человек, — писал Эмерсон, — не может в полной мере освободиться от собственного возраста и страны или создать модель, никак не связанную с образованием, религией, политикой, обычаями и искусством своего времени. Как бы ни был человек оригинален, осознан и экстравагантен, он не сможет убрать из своей деятельности все следы атмосферы, в которой вырос». Историк, как и все остальные, навсегда скован собственным эгоцентризмом и «презентизмом», в чем и заключается его первородный грех.
Артур М. Шлезингер-младший, «Циклы американской истории»

Нижеследующее повествование не стоит принимать за серьезную попытку предсказать, что будет в 2023 году, когда мы наконец до него доживем. Домысливание истории будущего — игра, обреченная на проигрыш, да и все равно это не так весело, как просто взять и все выдумать. В «Трилогии общественных работ» речь идет исключительно про 2023 год, а создаю я ее в 1990 году — сижу в чулане бостонского дома и пишу вот эти вступительные слова.
В общем, теперь совершенно иной год…

Канализация

1

Несколько аллигаторов, мальчишек и по меньшей мере одна лошадь случайно заплыли в нью-йоркскую канализацию. Похоже, мальчишкам и лошади это не особо понравилось, а вот у аллигаторов жизнь наладилась.
Роберт Дэли, «Мир под городом»

ЧЕЛОВЕК НА БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ, ОДИН

Никто не мог бы пожаловаться, что его не предупредили.
Орлиное гнездо надрывало небесный свод на высоте примерно две тысячи шестьсот семьдесят футов, то есть полмили и сколько-то ярдов в запасе. Широкую публику в гнездо не допускали. Почти всем посетителям «Феникса Ганта» разрешалось подниматься лишь до «Платформы Прометея», расположенной на 205-м этаже. Но этот наблюдательный пункт все равно выше любой другой обзорной точки, открытой для туристов, — даже выше «Минарета Ганта» в Атланте, который достигает двух тысяч трехсот футов. Некоторым близким друзьям, деловым партнерам и политикам позволяли взобраться повыше — когда погода считалась подходящей и никого не грозило унести внезапным ураганным порывом, — а именно: на террасу 208-го этажа, где можно забесплатно подышать подернутым дымкой разреженным воздухом, который в сувенирном магазине «Феникса» продавался по $7,50 за бутылку. Но лишь самому Гарри Ганту было дозволено подниматься и дальше, еще на три сотни футов вверх по служебной лестнице, проходившей внутри мачты «Феникса». Он вылезал через люк и оказывался на самой вершине, в огромном стеклянном шаре, который и назывался «Орлиным гнездом Ганта» — самой высокой точкой самого высокого строения, возведенного людьми за всю историю человечества.
— Сомнительная затея, — заявила ревизор общественного мнения еще несколько лет назад, когда Гарри впервые поделился с ней мыслями о том, что хочет построить такое гнездо. — Если оно будет предназначено для одного тебя, пресса определенно отреагирует с подозрением.
— Почему это сомнительная затея? — К тому времени оба уже были слегка пьяны, и, хотя на самом деле в ее голосе было больше изумления, чем предостережения, вино и беспечность сделали Ганта внимательнее.
— Гарри, не надо недооценивать библейскую аллюзию. Ты просто нарываешься на то, чтобы какой-нибудь журналистик или телекомментатор сделал дешевый выпад в твою сторону.
— В смысле?
— Да сам подумай: влиятельный человек поднимается на большую высоту, весь мир расстилается под ним…
— А, — произнес он, — вот оно что. Но погоди-ка, мне вспоминается, что в той истории наверху было два  влиятельных чувака, так что, может…
— Гарри, с Иисусом тебя сравнивать никто не будет.
— Это почему?
— Потому что Иисусу не нужно было того, что он видел сверху, — в отличие от тебя. Как только залезешь на свой насест, через пять минут ты выдумаешь три вида товаров, в которые тебе захочется вложить деньги: все они поначалу покажутся дико непрактичными, да еще и опасными для окружающей среды и общественного благосостояния, но в результате все три принесут громадную прибыль, по крайней мере — до судебных разбирательств. Еще пять минут ты будешь выискивать место, где построить следующую башню, которую тебе наверняка захочется сделать вдвое выше первой. А еще  через пять минут ты, скорее всего, сблюешь — ты же знаешь не хуже меня, что боишься высоты.
И это правда: Гант боялся высоты. Странно услышать такое признание от владельца двух с половиной высочайших небоскребов и целого частокола зданий пониже, но вот тем не менее. Его нелюбовь к полетам стала легендой: если путешествие действительно неизбежно, Гарри предпочитал поезд — он даже построил сеть «транзитных молний», объединяющую сотню городов, почти единолично начав тем самым в Америке эпоху железнодорожного возрождения XXI века. В то же время «Промышленные Предприятия Ганта» подняли уровень виртуальных конференций на такую высоту, что теперь Гарри мог одновременно присутствовать на заседаниях совета директоров в Сингапуре, Праге, Токио и Каракасе, не покидая terra firma Манхэттена.
Даже рукотворные каньоны и пики родного города Гарри, символизировавшие все то, что ему особенно дорого, были слабее его укоренившейся акрофобии. Когда Гарри Гант любовался небесным пейзажем, безвкусными шпилями «Прибрежной Аркадии Трампа» на северо-западе и расположенным чуть ближе небоскребом «Крайслера» (семьюдесятью семью ничтожными этажами которого он владел), южными великанами-близнецами, возвышающимися над Бэттери, он испытывал разнообразнейшие чувства, но вот броситься туда и сесть на первый же идущий наверх лифт ему никогда не хотелось.
С «Фениксом» же все было иначе. «Феникс» принадлежал Гарри — это не просто его собственность, но и его творение, его  здание, высочайшее здание в истории человечества.  Когда Гант стоял в его зените (или на вершине «Минарета» в Атланте, бывшего высочайшего здания в истории человечества, хотя Гарри теперь туда не часто ездит), все его восприятие как-то преображалось: ему казалось, что его держит в воздухе не грубая геометрия бетона и стали, а его собственная сила воли, непоколебимая сила.
Ладно.
Если совсем уж честно, шутка ревизора насчет того, что Гант сблюет, почти сбылась — но лишь почти. Официальное открытие «Феникса Ганта» состоялось в июне 2015 года — месяц этот прославился сильнейшими за последнее столетие ураганами на западном побережье. Пока провозвестники апокалипсиса предсказывали ухудшение мирового климата, Гант пригласил респектабельных горожан подняться как-нибудь на «Платформу Прометея» и «полюбоваться бесплатным фейерверком». Специальные блоки амортизаторов, являющиеся частью суперструктуры здания, не позволяли ему сильно качаться; хотя праздничный пунш в чаше все равно слегка плескался после того, как гости проходили вдоль буфетной стойки с hors d'oeuvres, нашпигованными драмамином, им все это казалось скорее увлекательным, чем тошнотворным.
— Но я бы пока не стал лезть в гнездо, Гарри, — посоветовал архитектор Ганта. — Сегодня не стоит.
— Почему? Боишься молнии?
— Не молнии. Ветра. Там уже не так тихо, как в остальном здании.
— Это не проблема, — сообщил Гант. — Главное, чтобы она не сломалась.
— Не сломается. Когда размахиваешь удочкой, она тоже не ломается, но ведь не захочешь же оказаться на самом конце этой фигни.
— Ха, — сказал Гарри Гант. — Спасибо за предупреждение. Может, съем еще чего-нибудь.
Через час Гант был в гнезде, и его швыряло из стороны в сторону, словно воздухоплавателя на шаре, которого занесло в циклон. Вцепившись изо всех сил в тоненький поручень — единственный закрепленный здесь предмет, — Гарри понял, что желудок сейчас вывернется, изгваздав все его гнездышко драмаминовым канапе. Ганта спасло лишь случайное видение — боги урагана на миг даровали ему возможность узреть открытую террасу 208-го этажа, на три сотни футов ниже. Там стояла блондинка с фотоаппаратом, которую над пропастью удерживал только страховочный трос, сделанный по большей части из монтажной ленты, — и старалась поймать его в фокус. Гант призвал все свои силы и в считанные секунды собрался: прогнал на место взбунтовавшийся желудок, отыскал устойчивое положение и прочно встал, изобразив на лице выражение повседневной целеустремленности; внизу послышался щелчок затвора.
Фотография появилась на обложке следующего номера «Роллинг Стоун» с подписью: ГАРРИ ДЕННИС ГАНТ, ОСЕДЛАВШИЙ БУРЮ НАШИХ ДНЕЙ, — и если фигура Ганта в окружении молний и впрямь чем-то напоминала одного падшего ангела, которого в последний раз видели скачущим по Лысой горе, то остальных достоинств этого охрененного портрета сей факт не умалял. После этого Гарри Гант совершенно перестал беспокоиться о библейских аллюзиях, хотя и не поднялся над ними настолько, чтобы не использовать их в собственных целях.
Хороший пример этому — и очередное подтверждение дара предвидения его бывшего ревизора — можно было увидеть где-то на задворках северного Манхэттена, где свое право на величие начал отстраивать современный зиккурат. С округлого фундамента, занимавшего несколько кварталов вымершего района, зиккурат громадными ступенями поднимался кверху — эдакое чистилище, гора на стальном скелете с чешуей из черного прозрачного стекла. Сегодняшним октябрьским днем 2023 года здание уже почти сравнялось с верхушкой «Феникса»; ко Дню благодарения оно станет несколько выше, а «Гнездо Ганта» — соответственно ниже. Если к концу десятилетия Гарри Ганту предоставят слово, он скажет, что достигнута отметка в милю.
Гарри назвал его «Вавилоном». Башня из библейской легенды, «Новый Вавилон Ганта», будет наконец завершена — после перерыва в пять миллионов лет. Нижние этажи уже можно занимать, особые расценки, подробности по телефону.
— Не испытываете ли вы судьбу, выбрав такое название? — то и дело спрашивали Ганта в различных интервью, попутно делая ему бесплатную рекламу на миллионы долларов. — Вы не боитесь, что история повторится?
— Ни капли, — отвечал Гант. — Дамы и господа, это новая эпоха. Если вам интересен мой взгляд на историю, то я считаю, что на самом деле Бог помешал воплощению Вавилонского проекта, потому что ждал, когда появятся люди, способные выполнить работу как следует.
Новая эпоха: сейчас праязыком считается английский, но этот праязык разбился на тысячи диалектов, за счет чего лишь процветает и крепнет. Люди уже слетали в небо на саморощенных огненных колесницах и вернулись поведать, что там увидели. А что до Бога — если он в душе еще не американец и не готов поддержать американские достижения, то… ну, когда Гарри Гант и его Отдел по работе с общественным мнением поработают с ним, он таким будет.

ВНИЗУ, В КАНЬОНЕ, С ЭДДИ УАЙЛДЕРОМ (И ТЭДДИ МЭЕМ)

Так вот, а в городских каньонах все кажется куда как менее радостным. Некоторые участки тротуаров десятилетиями не видели прямого солнечного света, а пешеходам, которых не оборудуешь амортизаторами, за счет которых «Феникс» стоял ровно, приходилось бороться с микроураганами, бушующими на свободном пространстве между небоскребами. Но несмотря на все это, у человека вполне мог выдаться чудесный денек.
Например Эдди Уайлдер, родом из Низины Лосей, штат Мэн, этим утром отправился на новую работу своей обычной пружинящей походкой, выдающей в нем будущего покорителя мировых вершин. Он вышел из подземного перехода на перекрестке 34-й и Бродвея в нарядной бело-зеленой униформе Департамента канализации и остановился поглазеть на достопримечательности. Низина Лосей — одно из десяти самых технологически отсталых мест в континентальной части Америки (о чем говорилось на первой странице раздела «Жизнь» газеты «Ю-Эс-Эй Тудэй»), а Эдди — первый из трех поколений своего семейства, кто выехал в город размером побольше Бангора, так что все это было ему в новинку и интересно: Электронегры, торгующие газетами у специальных стоек на тротуарах, такси, оборудованные приборами безопасного сближения, благодаря которым они выделывают на переполненных улицах балетные па, а также монолитные строения, со всех сторон загораживающие горизонт.
Даже если бы Гарри Гант и не удивился, то был бы, по крайней мере, горд узнать, что «Феникс Ганта» — самое любимое здание Эдди Уайлдера на всем Манхэттене. Конечно, если бы перед Эдди поставили этот вопрос вот так прямо, он бы сказал, что его любимое — «Эмпайр-стэйт-билдинг». Он просто не знал, что «Эмпайр-стэйт-билдинга» больше нет — с Рождества 2006 года, когда в полностью груженный «Боинг-747-400», только вылетевший из Ньюаркского международного аэропорта, ударился метеорит и самолет, потеряв управление, с ревом понесся над Гудзоном. Знаменитый журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер детально живописал это происшествие в книге «Цыпленок Цыпа и рейс 52», которая тут же стала бестселлером, но в Низине Лосей не было ни книжного магазина, ни библиотеки, так что Эдди Уайлдер ее не читал. А в единственной газете Низины под названием «Лосиный Магазин» писали только про убийство и поедание крупных животных — так что Эдди не видел и ни одного пресс-релиза, в которых многообещающая глыба бизнеса Гарри Гант поклялся воссоздать сие значительное историческое здание в рекордно короткие сроки, но сделав его при этом «более современным, с другим названием и вдвое больше по всем габаритам». Так что можно понять, почему Эдди перепутал. Он подметил, что по пропорциям «Феникс» несколько отличается от здания, изображенного на черно-белой фотографии, которую привез его прадед, вернувшись с Корейской войны, но это фигня, решил Эдди, ведь сами предметы всегда больше, чем на фотографиях.
Единственным разочарованием Эдди в отношении «Феникса» были Электроафиши — громадные мигающие табло, которые крепились на высоте примерно в три четверти здания: ему казалось, что они уродуют исторический памятник. Рекламных панно было четыре, по одному с каждой стороны, и закрывали они примерно двадцать этажей. Через пятнадцать минут они дружно перескакивали по часовой стрелке, так что, когда, например, на западе загорался логотип «кока-колы», человек знал, что сейчас между четвертью и половиной какого-нибудь часа. А вот рекламу, которая смотрела на запад сейчас, Эдди не знал, и это раздражало его еще больше: все равно что осознавать свою тупость, когда не понимаешь какого-то анекдота. Реклама напоминала страницу из громадного отрывного календаря — правда, вместо даты на белом фоне красным было написано «997».
— Ну ни к чему так переживать, — сказал голос сзади, — никто не знает, что значит эта хрень, даже Гарри.
Эдди отвернулся от башни и увидел женщину примерно своего роста с невыразительным лицом, но морщинки, образовавшиеся от смеха в уголках глаз и губ, в целом выдавали человека хорошего нрава. Волосы (тоже совершенно обычные, неприметного бурого оттенка) сзади были завязаны в жидкий хвостик; что же до возраста, казалось, что ей под сорок или чуть-чуть за. В правой руке дымилась сигарета; в левой болтался один из последних комиксов «Марвел/Д.К.» — «Жанна д'Арк возвращается».
При обычных обстоятельствах Эдди бы завел разговор о комиксах (он сам был фанатом «Человека-паука», на который подписался на почте), но поскольку он уже жил в Нью-Йорке, то поскорее хотел научиться вести себя как настоящий житель большого города. Так что вместо этого он указал на сигарету и произнес, как он надеялся, достаточно грубо и по-городскому:
— Знаете, зря вы курите.
В ответ женщина выпустила дым, но не по-хамски — не в лицо, а будто бы говоря, что не услышала от него ничего такого, о чем сама бы долго и упорно не размышляла.
— Ты прав, курить определенно не стоит, — сказала она и, подмигнув, добавила: — Слишком-то долго не глазей. Не хочешь же ты на работу опоздать.
С этими словами она сошла с тротуара, подняла руку; такси аккуратно объехало фургон службы доставки, запаркованный вторым рядом, и остановилось около нее. Лишь когда незнакомка залезла в машину и умчалась вниз по улице, до Эдди дошло, что на ней была такая же униформа.
Не хочешь же ты на работу опоздать…  Он посмотрел на лежавший в кармане конверт с адресом и двинулся на запад, к Гудзону. Кирпичное здание, в котором располагалось Зоологическое бюро Департамента канализации, находилось на Одиннадцатой авеню, напротив Конференц-центра Джейкоба Джевитса. Эдди явился вовремя, подошел к стойке и представился; начальник смены Фатима Сигорски его записала.
— Будете в группе Мэя 23, — сообщила она. — В ней работают Джоан Файн, Арт Хартауэр и Ленни Прохаска. — Она бросила на стол две какие-то штуки, похожие на пластиковые собачьи бирки. — Не забывайте надевать их на работе.
— Зачем?
— В целях информации. Если вдруг вы получите право на досрочный выход на пенсию, изменившись при этом до неузнаваемости. — Она указала на приоткрытую дверь в коридоре. — Это кабинет для инструктажа. Там вы познакомитесь с Хартауэром и Прохаской. Хартауэр — тощий лысоватый мужчина, похож на налогового инспектора. Прохаска выглядит точно так же, только у него цирконовый пирсинг в носу. Он из Калифорнии.
— А мисс Файн?
— Сейчас наверняка отсиживается в туалете.
— А.
Кабинет для инструктажа был похож на зальчик кинокомплекса — красные пластиковые стулья, расставленные перед голографическим экраном. Эдди насчитал человек тридцать мужчин и женщин в униформах Департамента разной степени поношенности; похоже, он — единственный новичок. Хартауэр и Прохаска со свежим номером «Нью-Йорк Таймс» на двоих стояли под какой-то очень старой увеличенной фотографией в рамке. Снимок, очевидно занимавший почетное место на стене, изображал алкаша, выбирающегося из канализационного люка.
Эдди подошел и представился будущим коллегам. Потом, осторожно кивнув на странное фото, спросил:
— Это кто?
— Это, — сказал Прохаска, раздув ноздри так, что циркониевая сережка закачалась, — Тэдди Мэй.
— Величайший человек, прошедший сквозь городские миазмы, — добавил Хартауэр. — Благослови его господь, и да покоится он с миром.
— А что у него с правым глазом?
— Рабочая травма, — поведал Прохаска. — Он сварил глаз, когда полз в канализационный тоннель, чтобы починить лопнувший паропровод, сражаясь при этом голыми руками с двумя аллигаторами…
— С аллигаторами? — переспросил Эдди.
— После чего полез наверх, где температура была минус девять градусов по Фаренгейту (а с учетом ветра — еще на сорок градусов ниже), потому что зима. И от перехода с жары в холод у него парализовало все мышцы и нервы века.
— Погодите, — вставил Эдди. — Аллигаторы в канализации? А это не сказка?
— Какая тебе сказка?
— Ну, как в книге того чувака, которого никому нельзя было фотографировать.
— А ты читал книгу того чувака, которого никому нельзя было фотографировать?
— Нет конечно. Ее никто не читал. Да я все равно книг не читаю. Но даже в Низине сказку  все знают.
— Ну, — сказал Хартауэр, — Тэдди Мэй это пережил. 
— Так, значит, этим и занимается Зоологическое бюро? Охотится на аллигаторов?
— Не пори чушь, — ответил Прохаска. — Тэдди Мэй и его бригада прикончили последнего в 30-х годах прошлого века.
— Да, — добавил Хартауэр, — в наши дни можно лишь иногда встретить Gavialis gangeticus  где-нибудь в Маленькой Индии или Маленьком Пакистане — или уж совсем раз в сто лет попадется Crocodylus niloticus , а аллигаторов нет.
В кабинет вошла Фатима Сигорски и хлопнула в ладоши, требуя внимания.
— Так, рассаживайтесь.
— От нас не отходи, — велели Прохаска с Хартауэром, подруливая Эдди к трем стульям в заднем ряду. Когда Фатима уже закрывала дверь, в комнату скользнула знакомая женщина с хвостом; Эдди сразу же уловил запах табака, хотя ясно было, что во всем здании курить запрещено.
— Слушайте, — сказал Эдди, показав на женщину. — Я ее знаю! Кто это?
— Она тоже в нашей группе, — объяснил Хартауэр. — Джоан Файн, — и заговорщическим тоном добавил: — Бывшая Джоан Гант.
— Гант?
— Бывшая жена миллиардера, — сказал Прохаска. — Она была главным начальником отдела рекламы в «Промышленных Предприятиях Ганта», ревизором общественного мнения. Давным-давно.
— Это еще не все, — добавил Хартауэр. — Она родилась из пробирки, незаконная дочь сестры Эллен Файн, монашки-нонконформистки, которая возглавила Поход католичек-женщисток еще тогда, в нулевых.
— Католичек-женщисток?
— Ну сам же знаешь: лесбиянки, которые сожгли рясы и хотели получить одобрение Папы, чтобы рожать детей.
— А, — выдохнул Эдди, который на самом деле ничего этого не знал. — Если ее матушка была монашкой-лесби, а муж — миллиардером, что она делает в канализации?
— Епитимья.
Канализационные работники расселись; Фатима еще раз хлопнула в ладоши, призывая к тишине.
— Я принесла дополненный вариант тактического отчета за этот месяц, — начала она. В руках у нее был Электропланшет. — Как обычно, там есть и хорошие новости, и плохие. Благодаря самоотверженным усилиям нашего бруклинского подразделения мы буквально искоренили инвазию Serrasalmus electricus  под Парк-Слоуп. Из минусов: прошлой ночью деда хозяина какого-то кубинского ресторана зажалили насмерть в толчке подвального этажа некие твари, по описанию похожие на Electrophorus electricus . Очевидцев не было, и полицейские считают, что, возможно, это страховое мошенничество, так что нам надо сначала дождаться подтверждения, и лишь потом предпринимать официальные меры. Тем не менее, если пойдете на обход под Испанским Гарлемом, захватите высокие прорезиненные сапоги…
Джоан Файн сидела впереди, и ей хотелось курить. Но если Фатима Сигорски и закрывала глаза на случайную сигарету, выкуренную тайком в женском туалете, то на собраниях она не разрешала даже жевать жвачку, поэтому единственным способом снять напряжение оставались четки в кармане, которые Джоан перебирала весь монолог Фатимы. Их Джоан подарила мать в день ее первой исповеди; и хотя признание Джоан выражало лишь юношеское презрение к католической теологии, за четки она ухватилась, считая их подарком на удачу. Бусины были из дешевого акрила, но само распятие — из настоящего серебра: его выковала босоногая монахиня-кармелитка, которая шабашила ювелиром. Над терновым венцом Иисуса тщательно поработали лазерным пером, и если его поднести к источнику яркого света, он отбрасывал на ближайшую стену слова молитвы Преподобной Клики католичек-женщисток. Мелкие огненные буквы гласили: «Дуракам закон не писан — несутся они туда, куда боятся ступить ангелы. Сделай, Боже, нас глупыми в нашей борьбе».
Джоан казалось, что этот девиз подошел бы и для Зоологического бюро Департамента канализации. Как раз поэтому она и устроилась на эту работу.
— А теперь что касается спецзадания на сегодня: к сожалению, я получила точное подтверждение о появлении нового вида, о котором упоминала в прошлую пятницу. Выключите свет, пожалуйста. — Верхний свет покорно погас. — Запись, которую вы сейчас увидите, — объяснила Фатима, — была сделана Мэйской Командой 67 непосредственно перед тем, как все они получили неизбежное право на досрочный выход на пенсию. Пленку, пожалуйста.
Она отошла в сторону, и трехмерный экран замерцал. Съемки вела камера, закрепленная на корме армированной патрульной баржи Департамента. Баржа шла по одному из наиболее крупных канализационных тоннелей размером с канал, и сразу же стало понятно, что там не все ладно: судя по белой пене, баржу сносило, и рулевому либо приходилось бороться с охрененным течением, либо, что более вероятно, он убегал от чего-то на полной скорости. Когда на повороте баржа сильно накренилась, послышалась автоматная очередь и чудовищный грохот крупнокалиберного пистолета: обреченные члены Мэйской Команды выпустили в грязную воду весь боезапас. Но безрезультатно — сзади возник громадный силуэт, широко разинутая зубастая пасть, словно пещера, утыканная лезвиями. Когда чудовище выпрыгнуло из безупречного трехмерного экрана, зрители вжались в спинки стульев и завизжали, но монстр так и завис в прыжке. Именно эти кадры, сделанные, возможно, за долю секунды до того, как камеру снесло со стойки, видеоредактор закольцевал, и чудовище словно застыло, наполовину высунувшись из воды, дергаясь вперед-назад, словно красуясь перед зрителем.
— Charcharodon carcharias , — объяснила Фатима Сигорски, когда перепуганные канализационные работники пришли в себя. — Наши друзья из зоопарка в Бронксе точно ее опознали. Мы просто пока не уверены насчет того, как она сюда попала, но в Штабе есть версия, что кто-то смыл в унитаз своего питомца. Либо розыгрыш этих дятлов из Департамента ихтиологии Нью-Йоркского университета.
Потрясенный Эдди Уайлдер:
— Какая охуенно здоровая белая акула!
Услышав его голос, Джоан Файн оглянулась. Эдди наполовину сполз со стула и сидел так, дрожа, а Прохаска с Хартауэром старались удержать его на месте за локти.
— Заткнись! — неистово прошептал Прохаска. — Заткнись и веди себя прилично — тебе не терпится получить выговор в первый же рабочий день?
Джоан улыбнулась. В конце концов Эдди ей, наверное, надоест, но ей все равно симпатичны люди, которые еще достаточно невинны и выражаются без какого-либо такта и эвфемизмов.
Тем не менее Фатиме не понравилось это отклонение от принятой терминологии.
— Это Charcharodon carcharias,  — резко поправила она, чеканя все твердые согласные латинского языка. — Приспособившаяся к альтернативной среде Charcharodon carcharias.  Я полагаю, все это запомнят, на случай если поблизости окажется представитель СМИ. В канализации есть только одно существо с названием короче десяти букв, и это не «акула».
— Извините, — сказал Эдди, — просто похоже на…
— Более того,  в Штабе продолжают давать кодовые названия выдающимся представителям каждого вида. Хотя нет поводов считать, что их будет несколько — то есть я, по крайней мере, на это надеюсь, — решено называть представителей Charcharodon  различными марками пива. Это, — Фатима показала на дергающуюся голограмму, — Майстербрау. И я надеюсь, что за ланчем вы будете использовать именно это имя, не Рот-до-ушей, не Челюсти, не Мэкки Нож, а Майстербрау.  Ясно? — Эдди смиренно кивнул. — Сейчас, по имеющимся у нас данным, Майстербрау обедает в сети тоннелей под развязкой Таймс-сквер. Все Мэйские Команды должны собраться на этом участке, вооружившись как можно лучше. Руководителям групп выписать оружие и взять из парка по Негру; помимо всего прочего, сегодня отмечены высокие уровни метана и других токсичных веществ, так что заполните кислородные баллоны. Ну все, ребята. Все по баржам, желаю удачи, и будьте там осторожны. И следите за языком! 

РАСПИСАНИЕ НА УТРО

На запястье Гарри Ганта заговорил вежливый бесплотный голос:
— Четверть девятого, сэр.
Гант поднял рукав, и показалось лицо Дика Трэйси, сжатое до размера кварцевых часов. Большим пальцем Гант потер линию подбородка Трэйси, а потом спросил:
— Тоби, это ты?
— Да, сэр, мистер Гант. Меня послала мисс Доминго. Пора спускаться, сэр.
— Тоби, что у меня запланировано на утро?
— В девять вы произносите речь в «Гантовском Техникуме СМИ для Развитых Подростков-Иммигрантов», сэр. После — встреча в Департаменте общественного мнения по поводу смягчения кризисной обстановки, вызванной пиратом Фило Дюфреном. Ну и, конечно, по проблеме Негров вообще.
— А, — произнес Гант, — только и всего. Тоби?
— Да, сэр?
— А есть что-нибудь такое, о чем сегодня нужно не забыть? Не в смысле бизнеса; проверь-ка мою личную папку.
— Слушаюсь, сэр. — На террасе 208-го этажа Автоматический Слуга потер смуглым пальцем щеку. Потом сказал: — Возможно, вы имеете в виду годовщину вашей свадьбы, мистер Гант. Точнее сказать, сегодня была бы  годовщина, если бы вы все еще…
— Точно, — щелкнул пальцами Гант. — Перед самым Хэллоуином, странно, что я забыл.
— У бывшей миссис Гант, — добавил Тоби, — в следующем месяце еще и день рождения. Сорок первый. А вам на следующей неделе исполнится сорок три.
— Да, точно. Ладно, Тоби, передай мисс Доминго, что я скоро спущусь. И скажи, что мне понадобится шесть Портативных Телевизоров для демонстрации наглядных материалов — на этом выступлении в Техникуме в девять. Всё.
— Слушаюсь, сэр. — И Слуга исчез. Гант еще ненадолго задержался в своем гнезде. «Старушка Джоан», — думал Гарри; воспоминания о ней отдавали мягким сожалением, но без недоброжелательности. Последнее, что он слышал о своей бывшей супруге: она сейчас где-то «синий воротничок» и возглавляет благотворительный приют в Бауэри. Недостойно она использовала свои таланты… Но Гарри все равно улыбнулся, поскольку мысли о Джоан возвращали его в прошлое, а мысли о прошлом заставляли задуматься и о себе, о сборнике сказок про исполнение Американской мечты, которым являлась его жизнь.
Гарри Деннис Гант родился в 1980 году на заднем сиденье битой «тойоты», припаркованной на придорожной стоянке у Джерсийской платной автострады. Его мать по профессии была строителем, отец — школьным учителем, и на момент рождения Гарри оба безработные и бездомные, а разваливающаяся «тойота» представляла собой их последнее имущество. И тем не менее при таком скромном начале — Гарри любил думать, что это эквивалент деревянной хижины XX века, — посмотрите, что он из себя сделал всего лишь за сорок три года. Посмотрите, что он создал в этом мире, а ведь его жизнь еще не закончилась — даже наполовину.
Любовь к самому себе и своей стране зажгла в сердце Гарри Ганта огонь, подогревавший его интерес к каждому новому дню. Он радовался тому, что жив: радовался своему прекрасному дару — дару вдохновения, которым он через полчаса поделится с Развитыми Подростками. Почтительно кивнув лежащему внизу великому городу, он поднял люк в полу гнезда и начал спускаться по лестнице.

НЕМНОГО О ПРОБЛЕМЕ НЕГРОВ

Проблему Негров, терзающую «Промышленные Предприятия Ганта», не стоит путать с афро-американской проблемой — хотя бы потому, что никаких афроамериканцев уже не осталось. Как и черных африканцев, по крайней мере — среди тех, кого можно пригласить к себе домой на обед. Дело в том, что на рубеже столетий разразилась в буквальном смысле слова Черная Пандемия, происхождение и причина которой по сей день совершенно неизвестны. За одну ночь она превратила американские гетто в города-призраки, опустошила Нигерию и три дюжины других субсахарских стран, а жалкие горстки выживших разбежались по совсем уж отдаленных заповедным уголкам. Знаменитый журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер написал об этом книгу «Говорят, все началось в Айдахо: рассказы о Черной Пандемии 2004 года», которая тут же стала бестселлером. Эта популярная работа легла в основу по меньшей мере семи мини-сериалов, уж не говоря про еженедельную научно-фантастическую драму «Темное сердце, красная планета», повествующую о семье астронавтов — любителей джаза, которых мор не коснулся, поскольку в то время, когда разразилась чума, они находились на Марсе.
Но это все отдельная история. Проблема Негров никак не связана с болезнью или кабельным телевидением; это лишь феномен потребительского маркетинга.
Самомотивирующийся Андроид — в 2003 году филиал «Диснея» выпустил пробную партию, а в начале 2007-го оперяющаяся фирма «Промышленные Предприятия Ганта» наладила его массовое производство в качестве Автоматического Слуги — изначально получил популярность как дешевая промышленная рабочая сила. Первые андроиды напоминали людей лишь немного, поскольку предназначены были для работы, а не для того, чтобы радовать глаз, но Гарри Гант, заглядывая вперед, в то время, когда его Слуг можно будет купить и в дом, а не только в шахты или на фабрики, настоял на более привлекательном дизайне. Так что с 2010 года стало возможно приобрести Автоматических Слуг самых различных правдоподобных оттенков кожи и соматических типов. Гант, считавший, что покупатель жаждет разнообразия, не распорядился, чтобы какую-то определенную модель производили в большем объеме, чем остальные; и был удивлен не меньше остальных, узнав, что Модель АС204 — Автоматический Слуга основного черного цвета — продается в десять раз лучше, чем все остальные вместе взятые.
Долгое время ничто не указывало на возможные проблемы в сфере общественного мнения. Люди, казалось, не возражали против того, что внезапно появилось множество темнокожих Слуг, вежливых и крайне трудолюбивых — то есть это народ как-то даже успокаивало. Главный козырь в имиджевой рекламе — естественное желание человека свести к минимуму крупные неприятности или вовсе от них отвернуться, и андроиды АС204 способствовали этому, словно отряд Сидни Пуатье и Хэтти Макдэниел, высланный уничтожить страшные воспоминания об Африканской Пандемии; оборотной же стороной медали оказались скрытые муки совести, и когда Гарри Ганту рассказали о какой-то наследнице Дочерей американской революции, купившей три сотни рабов для работы на плантациях в парке развлечений, устроенном в стиле довоенной эпохи, Гарри использовал все возможности рекламы, чтобы отвлечь от этой истории внимание СМИ.
Но американского словообразования он остановить не смог. По оценкам одного филолога из Оксфордского университета, работу которого оплачивал Департамент общественного мнения Ганта, слово «Электронегр» вошло в английский диалект где-то между 2014 и 2016 годами.
«Электронегр»: злобное прозвище, которое мало того что демонстрировало ужасное неуважение по отношению к усопшим, так еще и связывалось с кучей образов, а «Промышленные Предприятия Ганта» не хотели, чтобы такой качественный товар, как Автоматический Слуга, вызывал подобные ассоциации. На поверхность это слово полезло несколько лет назад в прессе и видеотрансляциях, по каплям стало просачиваться в общенациональных публикациях, и наконец, на лукавое упоминание «Электронегра» в одном из ночных ток-шоу Ванна Доминго и Департамент общественного мнения отреагировали лавиной гневных факсов с угрозами рекламного бойкота. Некоторое время казалось, что проблему удалось искоренить, но вскоре возникла новая волна, когда группа кантри-металлистов из Делавэра выпустила хитовый диск под названием «Электронегры в неоновых прериях». А по данным на август текущего года, это выражение встречалось уже даже в «Уолл-Стрит Джорнэл», причем — в заголовке, и битва за то, чтобы убрать «Электронегра» из лексикона СМИ, похоже, проиграна.
В этом  и заключалась проблема Негров. Она не велика, и Гарри Гант сам с готовностью это признает: пока продажи нисколько не пострадали, и общественность вполне довольна своими Слугами, как бы их ни называли.
На самом же деле Гарри Ганту еще многое предстоит узнать о Электронеграх и потенциальных проблемах.

«ТАЙМЕКС» ПРЕДСТАВЛЯЕТ

Джоан надела четки на шею вместе с собачьими бирками. Хотя она давно отошла от церкви, снаряжалась на работу Джоан с таким рвением, что любой иезуит гордился бы: с орудиями и оборудованием она обращалась как с реликвиями. Прохаска всегда как-нибудь высказывался по поводу этой ее утренней напряженности, потому что для него канализация была просто работой, хоть и с высокой платой за риск.
— Подготовилась к очередной неделе борьбы с силами зла? — Он показал на крест. — Эта религия умерла, если вдруг ты не в курсе.
— В курсе, — ответила Джоан, застегивая переднюю молнию на синтетическом комбинезоне, который, следует надеяться, защитит ее от химикатов и заразы, если она окажется в воде. — А у тебя на этом этапе какое кредо, Ленни?
— Я поклоняюсь Пану, — и он показал окаменевшую щепку. — Экологически чистая языческая сила деревьев.
Джоан рассмеялась:
— Сила деревьев. В дерьме это тебе сильно поможет, да? Ты же вроде сам говорил, что Тэдди Мэй был католиком?
— Конечно. Но когда это было — они в те времена еще охотились на аллигаторов с винтовками 22 калибра и крысиным ядом.
— Ну можешь считать меня традиционалисткой. — Джоан взяла кислородный баллон со стеллажа для зарядки и пристегнула к спине. Позади Хартауэр инструктировал не поддающегося обучению Эдди.
— Гранаты крепятся на ремень, вот так, — говорил он. — Не трогай их, пока не поймешь, что это дело жизни и смерти, понял? Потом…
— Подождите, — вставил Эдди. — Погодите-ка. Я знаю, как пользоваться обрезом, а все остальное… может, мне надо пройти какое-нибудь, типа, обучение?  Нет тут какой-нибудь учебной части?
— Зоологическое бюро не может позволить себе специальной подготовки. Четверть средств, которые мы получаем из Штаба, тратится на оборудование и амуницию, остальные три четверти — на покрытие страховок. Смотри на это так: если возникнет неизбежность преждевременного выхода на пенсию из-за того, что ты не знал, как чем-то пользоваться, твои родственники получат охрененное пособие за твою смерть…
Джоан пошла к клетке с инвентарем, чтобы выписать четыре набора экипировки.
— И еще ключ от Слуги, — добавила она, проводя профсоюзной карточкой под оптическим сканером. Сидевший в клетке тонкогубый юноша безмолвно выдал ей ключ; он учился на искусствоведа в Колумбийском университете, работал тут на полставки, чтобы платить за квартиру, и считал, что человек, устроившийся сюда на полную занятость, — сумасшедший. Так что разговоры с ними лучше не заводить.
Бюро Автоматических Слуг располагалось почти в самой глубине склада, за отсеком запчастей для двигателей барж. Джоан нашла Слугу, к которому подходил ее ключ, и открыла криптонитовый замок фирмы, которым тот крепился к стене. Перед ней стояла достаточно старая версия АС204, выпущенная, когда конструкторы Ганта все еще экспериментировали с сочленением суставов; Слуга хоть и пытался подражать естественным человеческим движениям, иногда выделывал всякие фокусы, например сгибал локти в обратную сторону, и на это было больно смотреть. Кожа Слуги, уже износившаяся за годы службы в недружелюбной преисподней, больше походила на потертую выделанную шкуру, чем на человеческую плоть. Джоан так и не поняла, нравятся ли ей больше такие Слуги или новые, которых практически невозможно отличить от живых людей; но скорее — ни те, ни другие. Похоже, богу-леваку где-то в процессе творения идея автоматов вообще не пришлась по вкусу.
— Харпо-115, — прочитала Джоан имя и номер на идентификационном значке Слуги, — проснись.
Слуга открыл глаза; за его фальшивыми шоколадно-коричневыми радужками прятались видеокамеры. Сфокусировав на Джоан взгляд, он широко улыбнулся, словно встретив лучшего друга после долгой разлуки.
— Тарам-парам-здрасьте-вам! — поприветствовал он человека. Как и все Слуги, при разговоре он рот широко не раскрывал, стараясь не показывать, что у него вместо языка Электрогортань. — Не правда ли, чудесное  утро?
— Харпо-115, — спросила у него Джоан, — а у тебя когда-нибудь было не  чудесное утро?
Слуга, модель для физического труда низшего уровня, запрограммированная лишь на простейшую беседу, лишь улыбнулся еще шире и повторил приветствие:
— Тарам-парам-здрасьте-вам! Эй, за работу!
Джоан со Слугой на хвосте пошла назад за Хартауэром и Прохаской — и за Эдди, который наконец полностью экипировался, но было видно, что ему до сих пор все мешает. Грузовой лифт отвез их вниз, где стояли баржи: это был искусственный отстойник с бетонным причалом, на глубине примерно тридцати футов под конференц-центром. Там ждали семь барж — бронированных плоскодонок с прожекторами и голографическими камерами на носу и корме. Экипаж зашел на ту, поперек киля которой шла кривая надпись белой краской: «М Команда 23»; Прохаска завел мотор, Хартауэр снял швартовы, а Джоан проверила, всего ли в достатке в аптечке. Хватило бы бинтов и дезинфицирующего средства, чтобы остановить сильное кровотечение из носа; а случись что-нибудь пострашнее… остается только надеяться, что во время происшествия они окажутся прямо под больницей.
— Радуйся, пока есть чему, — сказал Хартауэр, заметив, как Эдди смотрит на отстойник. — Тут вода наполовину свежая, они сюда дерьмо подкачивают, чтобы баржи держались на плаву. А в главных тоннелях проблема в том, что его не слишком мало, а слишком много. Ты раньше когда-нибудь видел реку человеческих отходов?
Эдди ушел от ответа. Вместо этого, оценив размер входа в тоннель, к которому подруливал Прохаска, он сказал:
— Не думал, что тут все такое большое. 
— Раньше было не так, — сообщил Прохаска. — Во времена Тэдди Мэя почти везде можно было пройти или проползти без лодок или каких-то еще плавательных устройств. Кое-какие из второстепенных тоннелей еще маленькие, так что по ним можно просто гулять. Но здания становились все выше, вниз поступало все больше и больше грязи, так что с каждым годом приходилось расширять основные участки…
— …а потом, — продолжил Хартауэр, — в конце 90-х, случился бум в генной инженерии, после чего отходы стали странными, завелась всякая живность, в одночасье происходят забавные фокусы эволюции, существа приспосабливаются к местным условиям. Поэтому и возникло Зоологическое бюро.
— Остается лишь надеяться, что у тебя сильный иммунитет, — сказал Прохаска. — В тоннелях полно бактерий, для которых даже еще не придумали длинных  названий.
После этого они ненадолго замолчали, а энтузиазм Эдди по поводу новой работы поиссяк. Автоматический Слуга стоял в носу баржи и нюхал воздух, каждые три секунды производя полный химический анализ атмосферы. Когда они углубились в сплетение тоннелей, Хартауэр показал Эдди на воду — за плоскодонкой что-то всплывало, кружилось и поблескивало:
— Вот теперь мы по-настоящему в дерьме — видишь, дружок?
За ними отчалили и остальные Мэйские Команды, но к этому времени все уже разбились по маршрутам, и каждая баржа отправилась к назначенному участку. Они остались одни среди миазмов. Прохаска настроил верхние и подводные прожекторы на максимум.
— Где мы? — поинтересовалась Джоан. Она открыла комикс и начала его листать.
— Электромеркатор говорит, что под 41-й и Девятой, идем на восток, к развязке.
— Тогда ты осторожнее. Тут где-то рядом водопад.
Эдди легонько похлопал Джоан по плечу.
— Слушайте, — начал он, — вдруг я подхвачу какое-нибудь заболевание и не смогу спросить потом — вы правда были замужем за миллиардером?
— Кто тебе это сказал? — вместо ответа спросила Джоан. Стоявший за рулем Прохаска принялся что-то невинно насвистывать; Хартауэр начал внимательно изучать последние известия от «Мобил» на редакционной полосе «Таймс». — Уж не остальные ли два члена этой Мэйской Команды насплетничали? Те двое, которые поклялись,  что перестанут трепаться о моей личной жизни?
— Мы ему ни слова не сказали, — отрезал Хартауэр, а Автоматический Слуга заорал — радостно, как всегда:
— Метан! Тарам-парам-здрасьте-вам, у нас тут в тоннеле образуется смертельная концентрация метана!
Прохаска сверился со вспомогательным атмосферным сканером, прикрепленным к его комбинезону; на Жидкокристаллическом Экране Жидкокристаллическая Канарейка упала со своей Жидкокристаллической Жердочки замертво.
— Он прав, — сообщил Прохаска. — Всем надеть маски.
Когда они задышали кислородом из баллонов, Эдди Уайлдер снова спросил, только несколько приглушенно:
— Это правда? 
Джоан вздохнула и затем кивнула. Прямота Эдди уже перестала воодушевлять.
— Ого, — пер дальше Эдди. — Вы за него вышли из-за денег?
Прохаска затявкал — он так смеялся.
— Джоан деньги не интересуют. По крайней мере, сами по себе, — сказал он. — Бросающееся в глаза богатство противоречит ее политическим воззрениям.
— Но тем не менее, — добавил Хартауэр, — после свадьбы с Гарри Гантом она перешла в другую налоговую категорию. Однако, наверное, важнейшим мотивом стала его историческая значимость…
— …ну и, конечно, настоящая любовь. Ка-а-ак  это современно…
— Ребятки? — сказала Джоан. — Вы же знаете, что я смогу выбить эту дурь из вас обоих, даже если у меня одна рука будет завязана за спиной, так что давайте сменим тему?
— Историческая что-что? — переспросил Эдди.
— Историческая значимость,  — ответил Прохаска. — Дело в том, что решение Гарри Ганта на тему, где позавтракать, оказывает большее влияние на историю, нежели решения большинства из нас о том, как прожить целую жизнь. А Джоан всегда хотела оставить след в истории…
— Как и ее мать, — добавил Хартауэр. — Хоть и надеется, что ей повезет больше.
— Точно. Поход католичек-женщисток провалился.
— Поэтому-то у Папы до сих пор пиписька болтается.
— Хватит,  — предупредила Джоан, схватив банку средства от рептилий. — Богом клянусь, уроды, пить я с вами больше не буду.
— Слушай, не мы же виноваты, что ты после трех кружек болтать начинаешь. К тому же мне твое желание сделать так, чтобы всем в мире зажилось лучше, показалось очень милым. Трогательным и наивным, но милым…
Джоан нацелилась банкой; Хартауэр пригнулся. Эдди Уайлдер поднял руку, чтобы предупредить драку, — и тут невидимый оркестр заиграл фортиссимо из «Болеро» Равеля, перепугав всех насмерть.
— Простите, простите, — извинился Эдди. Он нащупал что-то массивное на запястье, под рукавом комбинезона.
— Что это такое?  — заорал Прохаска, едва не вписав баржу в стену тоннеля. — Кто-то взял с собой духовой оркестр?
— Это прощальный подарок от моих, — сказал Эдди. — «Таймекс-Филармония». Они заказали специальную доставку от «Л.Л. Бина».
На носу баржи Автоматический Слуга показал в воду и что-то проговорил, но из-за рева фаготов его никто не услышал.
— Они могут сыграть десять классических произведений, — продолжал объяснять Эдди. — Шестьдесят четыре голоса.
— Это мы слышим, — сказал Хартауэр. — А вот можешь ли ты сделать так, чтобы они заткнулись?
— Ну, я стараюсь,  — ответил Эдди. Он пытался припомнить, где кнопка, выключающая звук, но, прежде чем успел ее найти, из воды высунулась акула и слопала его.

СИЛА ПОЗИТИВНОГО МЫШЛЕНИЯ (I)

Ванна Доминго с Портативными Телевизорами, заказанными Гантом, ждала в Парковочном крыле «Феникса». Портативные Телевизоры — это Автоматические Слуги с возможностью подключения к кабельной сети и мониторами с высоким разрешением вместо головы. Поначалу это может показаться жуткой затеей — такое выдумал бы Рене Магритт, если бы работал в «Зените»; на самом же деле Гарри Гант нанял лучшую чешскую дизайнерскую фирму, стараниями которой его Портативные Телевизоры получились не страшными, а смешными. Первым шагом к достижению этой цели стали забавные наряды. Судя по предварительным заказам, можно сказать, что американское мещанство было готово, оно просто жаждало  появления домашней техники в костюме ковбоя, которая могла бы мыть, сушить и расставлять посуду, одновременно принимая один из пятисот существующих телеканалов.
Телевизоры, которых привела Ванна Доминго на выступление Ганта перед учениками, были наряжены как астронавты с «Аполлона». Отец Гарри Ганта любил с гордостью поведать о том, что видел репортаж «Эн-би-си» о первой посадке на Луну, да и сам Гарри всегда испытывал слабость к свежим исследованиям НАСА, хотя сам бы ни за что не стал вкладывать деньги в космический проект. Высота.
— С добрым, Ванна, — поприветствовал Гант, выходя из личного лифта.
— Гарри. — Она почтительно кивнула, как полагается вассалу феодала. Гант старался такого не замечать. Хотя он и понимал, что правила этикета, действующие в корпоративной иерархии, требуют некоторого уважения к вышестоящим, но есть все же разница между капиталистом высокого ранга и владельцем поместья, а Ванна со своей преданностью, граничащей с обоготворением, эту разницу не особо улавливала. Но работу свою выполняла превосходно, тут не поспоришь.
Гант показал на то, что Ванна держала под мышкой, — тоненький фолиант в матовой черной обложке. Электрокнига.
— Что читаешь нынче? — поинтересовался он. Ванна читала много, но сама стыдилась своего вкуса и вообще была немалым параноиком, поэтому предпочитала анонимность программируемого устройства для чтения болтливым книжным суперобложкам.
— Новую книгу Тэда Уинстона Пеллера, — ответила она, еле заметно пожав плечами. — Все о землетрясениях.
— Землетрясениях!
— Да, ожидается большое землетрясение на Восточном побережье. Пеллер пишет, что Бостон и Нью-Йорк в миг сровняются с землей.
— Ну, про Бостон ничего не могу сказать, — отреагировал Гант, — но запомни мои слова: чтобы разрушить этот  город — особенно те части, к строительству которых приложил руку я, — землетрясения маловато. У нас тут лучшие конструкции, стоящие на самых твердых породах в мире.
— Мужской ответ, — сказала Ванна и нажала брошь на шее, которая поначалу могла показаться украшением. Со стоянки в противоположной стороне крыла тронулся бронированный автобус и замер перед ними. Двери открылись, и по команде Ванны Портативные Телевизоры зашли внутрь и расселись.
— Тэд Уинстон Пеллер, — проговорил Гант, покачивая головой. — Знаешь, я сам-то особо не писатель и должен бы уважать человека, который сделал себе такое состояние на словах, но тем не менее…
— Вам не нравится эта мура.
— Ну… Все вот эти катастрофы…  Землетрясения, наводнения, радиоактивные блюдца «Тапперуэр»… слишком пессимистичный взгляд на жизнь. Я предпочитаю зарабатывать, продавая людям вещи, улучшающие жизнь, понимаешь, да?
Спокойствие Ванны Доминго поколебнулось лишь на миг — ничтожное движение, которого Гант не заметил. Потом она нацепила широкую улыбку и кивнула. И повторила:
— Мужской ответ.

ДЖОАН И МАЙСТЕРБРАУ (I)

Последним орать перестал Прохаска. В угасающем свете задних прожекторов Джоан заметила, как блеснуло его цирконовое колечко, и Майстербрау утащила Ленни под воду. Обрез Прохаски выстрелил всего однажды, и с синего керамического потолка тоннеля полетели осколки; когда эхо выстрела смолкло, слышно было только, как об атакованное патрульное судно бьются волны отходов, — и еще какой-то монотонный рев, но Джоан была настолько ошеломлена, что не сразу обратила на него внимание.
Белая громадина налетела по дуге, словно зубастая крылатая ракета, и смела весь экипаж за борт. Одна Джоан смогла невредимой влезть обратно на баржу. Хартауэру тоже это почти удалось, но его схватило и шарахнуло о днище с такой силой, что пробило топливный бак и замкнуло электросистему; как это сказалось на самом Хартауэре, Джоан предпочитала не знать. Он так больше и не всплыл.
Баржа начала крениться на правый борт, набирая воду через треснувший киль. Джоан дрожащим комочком доползла до кормы; вытащила обрез, но забыла снять с предохранителя, хотя это не имело особого значения после того, как прожектора отказали. Какой-то свет оставался от фосфоресцирующего лишайника, разросшегося в канализации, но недостаточно, чтобы прицелиться. А акулы видят в темноте?
— Ленни! — позвала Джоан (но не слишком громко), хоть и осознавала, что это бесполезно. — Ленни Прохаска! Хартауэр!
Нет ответа, а баржа качнулась в отходах: под ней что-то прошло. Может, бревно. Джоан скомандовала сердцу не колотиться так быстро — ей же, черт возьми, сорок лет, значит, она стойкая, в свое время она поработала на «Юнион Карбайд» и «Африкаанс Кемикл», да ради бога, она же голыми руками справится с этой рыбиной-мутантом. Повторив несколько раз это самонадеянное заявление, она смогла унять дрожь в свободной руке и снять с пояса гранату.
Когда Джоан вынула гранату из подсумка, в приблуде включился внутренний механизм, похожий на те, что установлены в носу Автоматического Слуги. Механизм сделал пробы воздуха, обнаружил недостатки и высветил микроминиатюрную голограмму на капсюле гранаты.
Когда перед Джоан в темноте материализовалась полупрозрачная голова Джона Фицджеральда Кеннеди, она заморгала.
— Прошу прощения, собрат-американец, — сказал Кеннеди приветливо, но твердо. — Окружающая атмосфера содержит смесь газов, делающих возможной цепную реакцию взрывов. Федеральные и местные правила безопасности запрещают использование ручных гранат в подобных условиях. Ваше правительство приносит извинения за неудобства, которые это могло вызвать.
Джоан попыталась возразить, но как раз в этот момент и обратила внимание на монотонный рев, не прекращавшийся все это время.
— Водопад, — тупо констатировала она, когда под ней провалилось дно тоннеля. Сначала Джоан подбросило на палубе, потом она погрузилась на пятнадцать фунтов в отходы; обрез и граната при этом курбете потерялись, но ей самой как-то удалось удержать кислородную маску и всплыть в прямоугольном бассейне размером с футбольное поле: развязка Таймс-сквер.
Она гребла, чтобы не снесло потоком, стараясь сориентироваться. Одна рука в перчатке обо что-то ударилась, Джоан показалось, что пальцы запутались в волосах, и она подняла руку.
— Хартауэр?
— Тарам-парам-здрасьте-вам! — поприветствовала ее оторванная голова Автоматического Слуги. — Не правда ли, славное  утро?
Джоан отшвырнула голову подальше, и та плюхнулась где-то на другом краю бассейна. Следующий звук просто переполнил ее сердце ужасом: «Болеро». Из-под воды звучало «Болеро» Равеля, а она знала наверняка, что живого и здорового Эдди там быть не может. Рев марша фаготов нарастал, и тут прямо перед ней поверхность взрезал плавник.
Поскольку Майстербрау уже плотно позавтракала, для начала она просто обнюхала жертву. Акула проплыла мимо, и ее наждачная шкура разодрала правую штанину комбинезона Джоан, хотя контакт был таким болезненным, что ей показалось, будто Майстербрау откусила ногу целиком. Джоан энергично рванулась в другую сторону, шевеля пальцами: она все не могла поверить, что те по-прежнему на месте. Кислородный баллон звякнул о стену.
«Я в ловушке», — подумала Джоан: ее стоицизм среднего возраста потонул в дерьме. Несомненно, будь она Жанной д'Арк из комикса, святой воительницей Древней Франции, она смогла бы разжечь в себе праведный гнев, который поразил бы врага; но она всего лишь Файн — и потому охваченная обычным звериным страхом Джоан вертела в темноте головой, когда разглядела малюсенький шанс на спасение, очерченный кругом светящегося фиолетового лишайника.
Тоннель. Не для барж, а один из старых второстепенных, не шире ярда, расположен он был выше уровня воды в бассейне на развязке, и из него вытекала лишь струйка отходов. Только бы туда забраться…
Когда Майстербрау занырнула и начала широкий поворот по кругу, синтетический оркестр сбавил громкость до меццо-форте. Джоан отцепила вторую гранату; и, пока Кеннеди не вылез снова, с силой долбанула гранатой по стене, сломав анализатор воздуха. Джоан выдернула чеку и швырнула гранату, как и голову Слуги в прошлый раз, придавая больше значения дальности броска, а не меткости. Гидростатический шок может поранить или даже убить акулу, но при таких обстоятельствах Джоан будет достаточно, если та просто отвлечется.
Стандартные гранаты, применяемые Департаментом, детонировали через пятнадцать секунд: цель столь долгой задержки заключалась в том, чтобы необученные работники не повредили дорогие трубы, нанеся себе при этом право на посмертную материальную компенсацию. Пытаясь забраться в примеченный тоннель, Джоан про себя делала обратный отсчет. Лишайник на выступе тоннеля был скользким, упереться не во что, а сил уже не осталось, хотя она не знала, от страха или от потери крови; кислородный баллон казался таким тяжелым, что грозил утянуть ее на дно. Джоан пару раз подтягивалась, но снова соскальзывала и падала.
«Болеро» снова зазвучало крещендо — на сей раз плавник Майстербрау целил точно в Джоан, но тут из тоннеля протянул руку супергерой и за запястья вытащил ее в безопасное место. Она поняла, что это супергерой, поскольку а) ее комбинезон выглядел просто позорно по сравнению с прорезиненным бронекостюмом этого существа, б) любой другой бы на его месте сбежал и в) у существа на груди светился символ супергероя.
Супергерой заговорил девичьим голосом:
— Держись за меня, — и прикрыл руками в перчатках уши Джоан. Она вцепилась в плечи супергероя изо всех сил и держалась за него крепко, как могла; взорвавшаяся за спиной граната запустила химическую огненную бурю, и во внезапной вспышке огня Джоан на миг увидела глаза своей спасительницы — глаза цвета морской волны на черном улыбающемся лице. Затем взрывная волна швырнула их обеих в тоннель, словно ватный пыж в ствол ружья.
Символ супергероя немного отдалился, и Джоан потеряла сознание. Необычный символ — не атом, не молния и не большая буква, а, скорее, очертания континента. Джоан находилась на грани беспамятства и не могла припомнить его названия; но в таких обстоятельствах это было неудивительно.

НА ТАЙМС-СКВЕР ПРОИСХОДИТ ЧУДО

Согласно постановлению по ограничению роботизации от 09 года стало разрешено использовать труд Автоматических Слуг на атомных электростанциях, но им по сию пору запрещалось водить транспорт и носить огнестрельное оружие, так что водителем и главным охранником автобуса был человек, американец ливанского происхождения, полное имя которого Гант выговорить не мог. Звал его просто Луисом.
Без четверти девять Луис привез их на Таймс-сквер. «Гантовский Техникум СМИ для Развитых Подростков-Иммигрантов» занимал большую часть старого квартала, где раньше царствовали публичные дома и стриптиз-бары. Обтекаемость и блеск архитектуры напоминали о том, каким будущее представляли в начале XX века. Американские критики это здание просто ненавидели. «В нем столько же академичности, сколько в фигурке на капоте», — написали в «Архитектурном Дайджесте», а какой-то эссеист из «Харперс» отпускал шуточки на тему возвращения Флэша Гордона, но родителям из стран второго и третьего мира вид этого исторического памятника внушал перспективы, и они отправляли к Ганту своих чад.
И вот они здесь, выстроились перед техникумом, все такие внимательные, заслуженные стипендиаты-иммигранты Ганта: свежие юные лица из стран с недоразвитой промышленностью и переразвитым духом коммунизма, которых на земном шаре еще много. Директор, мисс Эллиганс, весело помахала подъезжающему автобусу; по ее команде передний ряд учеников разразился песней.
— Эгей, — сказал Гант, нелепо тронутый этим шоу. — Кому это в голову пришло?
— Я предварительно позвонила, — сообщила Ванна Доминго: ей было приятно, что боссу приятно. — Рада, что вам понравилось.
— Спасибо за беспокойство. Огромное спасибо. — Можно, конечно, утверждать, что именно такая феодальная верность тревожила Ганта, но эта сцена была так похожа на картину Нормана Рокуэлла, что перешла на другой уровень — достойный настоящего американца. — Но погоди-ка, что это за звук?
— Какой звук?
— Уууух  — вот какой.
Снаружи автобуса внезапно разразился хаос: сначала металлическое блям,  мисс Эллиганс хрюкнула, что-то громко чвакнуло, словно с большой высоты упал мокрый мешок картошки, завопили дети. Гант храбро вскочил с сиденья и бросился на помощь, пока его не остановил Луис и группа безопасности.
Погнутая крышка канализационного люка боком вонзилась в тротуар и все еще вибрировала. К счастью, не она сбила с ног мисс Эллиганс. Ей нанесла скользящий удар хвостом чудовищных размеров белая акула. Потом громадная рыбина плюхнулась на почтовый ящик и затрепыхалась на куче бандеролей; Гант остановился где-то на полпути между ней и сбитым с ног директором, гадая, кому из них сейчас больше нужно внимание. Майстербрау разрешила этот вопрос, отхаркнув человеческую руку.
Гант подошел ближе: рука была обтянута каким-то непромокаемым материалом, но от этого выглядела не менее тошнотворно. Студенты перестали визжать и некоторые тоже направились к рыбине, так что Гарри Ганту, который всегда заботился о чувствах общественности, пришлось быстренько их отвлечь. Майстербрау снова рыгнула, выплюнув наручные часы кричащей раскраски, и как только они упали на мостовую, Гант их схватил.
— Эгей, посмотрите-ка! — заорал он, размахивая «Таймексом-Филармонией» над головой, в то же время стараясь незаметно оттолкнуть ногой руку Эдди Уайлдера. — Посмотрите, ребята, часы побывали в рыбине и все еще играют такую чудесную музыку!  Вы стали свидетелями подлинного чуда современной американской технологии! Чуда… 
В каньон пробралась лучинка солнца, и часы засветились, словно бриллиант. Дети смотрели туда, куда нужно было Гарри Ганту, и душа Эдди Уайлдера покинула сию скорбную юдоль незаметно. «Филармония» увеличила темп. А Майстербрау, которой было фигово, но не смертельно, вонзила зубы в посылку с надписью «ОПАСНОЕ МУТАГЕННОЕ ВЕЩЕСТВО — ОСТОРОЖНО».
Для нью-йоркского утра понедельника в 2023 году все это было не так уж и необычно.

2

Пират — человек, который нападает на корабли с целью наживы. Их также называли приватирами, корсарами, каперами, морскими разбойниками и волками… Повсеместного пиратства больше нет Но иногда кое-где случаются отдельные нападения…
«Мировая энциклопедия»

САМАЯ СТРАННАЯ ШТУКА В ОКЕАНЕ

Секрета всех изгибающихся ходов с отходами под улицами города не знал никто: единственная полная карта потерялась после смерти Тэдди Мэя. В конце концов они, конечно, выходили где-то на поверхность — манхэттенские отходы сбрасывали после детоксификации различных степеней в Ист-Ривер или Гудзон. Оттуда они перетекали в Нью-Йоркскую бухту (отдельные частички отложений скребли киль парома на Стэйтен-Айленд), а из бухты их вымывало в море.
В просторах Атлантического океана в то время спокойно себе плавали престранные создания. По сравнению с ними даже дикая фауна нью-йоркской канализации выглядит весьма плюшево. В своей книге «Тень над Стратмером», которая тут же стала бестселлером, знаменитый журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер завел разговор о судьбе прибрежного города в Нью-Джерси, который бесследно исчез однажды ночью 2011 года. Согласно популярной местной теории, в темную ночь новолуния из моря вышли Мутанты-Амфибии и уволокли все, на что упал взгляд.
А вот как называется одно из странных океанических созданий, которое не представляет угрозы ничьей жизни: «Ябба-Дабба-Ду».
«Ябба-Дабба-Ду» — это не латинское или греческое имя какой-нибудь генетически заблудшей марки тунца. «Ябба-Дабба-Ду» — это название подводной лодки, большой и зеленой, в розовый горошек. Она перевозила живой груз вымирающих видов и отверженных, скитаясь по морским путям вдоль Восточного побережья и выкидывая всякие возмутительные фокусы, оскорбляющие людей и учреждения, которые слишком уж беззаботно сливали свои отходы. Ходили слухи, что капитан «Яббы-Даббы-Ду» Фило Дюфрен был самым черным африканцем, оставшимся на планете Земля, но только одному человеку удалось запечатлеть его на фотографии, да и тот человек ничего о нем не рассказывал. Еще ходили слухи, что в «Яббе-Даббе-Ду» установлен вечный двигатель, секрет которого станет известен миру — плюс к тому сколько угодно жевательного мармелада, — как только человечество докажет, что достойно подобного дара.
Все это может показаться сюжетом для очень дорогой многосерийной комедии. Но нет; это настоящая жизнь. Все это сложно воспринять всерьез, но это как раз и входит в намерения Фило Дюфрена.

СЛИШКОМ МНОГО ОПРЕДЕЛЕНИЙ

В то утро, когда Джоан только познакомилась с Майстербрау, «Ябба-Дабба-Ду» плавала неподалеку от мыса Монток-Пойнт. Фило Дюфрен оставил первого помощника в аппаратной высматривать потенциальную цель и удалился в свою каюту, чтобы часок посвятить писательству. Он был не только международно прославленным экопиратом, но и тайным романистом и последние десять лет работал урывками над своим Великим Атлантическим Романом — эпосом об антропоморфировавшихся китах, морских свиньях и рыбах. Книга носила рабочее название «Не отгибая пальцев», и, как и в самом Фило, кое-что в ней было просто блестяще.
Но ее никогда не опубликуют.
Как Фило ни старался, он никак не мог исправить катастрофического недостатка своего литературного стиля, который можно проиллюстрировать единственной фразой: «Баруга своим гаргантюанским, всесильным, лопатоподобным хвостовым плавником выбросила вверх тридцать футов призменных струй соленого рассола, когда смертельный гарпун с ядовитым наконечником вошел в ее теплый толстый жирок и брызнул пенящейся, немилосердно острой шрапнелью в ее громадное, перекачивающее кровь сердце».
Слишком много определений. Как ему однажды сказала умная программа для редактирования текстов: «Не каждое существительное требует определения». Хотя в принципе Фило был с этим согласен, любой текст, который он пытался сделать не таким развесистым, казался ему голым и незаконченным. К тому же его терзала мысль, что эта его неспособность вовремя остановиться абсолютно противоречит его этике защитника окружающей среды. Но поскольку Фило не мог писать иначе и не желал бросать эту затею, он выписывал свой роман на страницы дневника, запертого в сейфе, подобно секретным мемуарам.
Так вот, этим утром он писал свой роман (шариковой ручкой со сменным стрежнем — Фило тогда очень сильно обиделся на компьютер и мстил ему, используя устаревшие технологии) под легкий топот крошечных лапок грызунов, бегающих над ним. Палубы субмарины были пронизаны сетью устойчивых к тряске пластиковых тоннелей, населенных несколькими сотнями или около того голубых хомячков — это экзотическая порода, каждого зверька в нью-йоркском магазине «Любимцы-для-нас» можно было бы продать долларов за девяносто пять или даже больше. Но Фило держал хомячков не ради возможности их продать; просто он считал их красивыми, особенно ему нравилась жизненная энергия, которую излучали зверьки, носящиеся с одного края подлодки на другой. Еще на борту жили десять маленьких рыжих рысей, так что «Ябба-Дабба-Ду» была весьма кинетическим судном.
Скрючившись за столом, Фило, мужчина огромного роста и с густой бородой, мог бы сойти за Санта-Клауса средних лет, изучающего знаменитый список детских пожеланий, — но только в совсем уж модернизированной обработке этого мифа. Был ли он действительно самым темнокожим человеком, пережившим Пандемию 04 года, — вопрос спорный, но, без сомнения, он был самым темнокожим ребенком, выращенным амишами. Фермер-голландец из Пенсильвании по имени Понтер Лапп нашел вопящего подменыша: кожа как чернозем, глаза зеленые, как пейзаж после дождя, — на пшеничном поле. У Понтера было доброе сердце, и он беззаветно любил детей, особенно сирот, а потому мгновенно привязался к этому странному младенцу, хотя его прошение об усыновлении ошеломило местного епископа. На одеяле, в которое Фило был завернут, висел приколотый булавкой клочок с именем «Фило»; а единственный чернокожий, которого встречал в своей жизни Понтер, носил фамилию «Дюфрен» — это был государственный переписчик населения, который заезжал в их деревню в 1970 году.
Мягко говоря, молодой Фило и сообщество амишей были не самым идеальным сочетанием. После того как в 1994 году Понтер Лапп скончался, Фило, которому исполнилось восемнадцать, съездил в Филадельфию, и там его в физическом и технологическом смысле соблазнила выпускница факультета информатики Пенсильванского университета. Дома многие тихо обрадовались, что он не вернется. В конце концов, кто мог оставить афро-американского ребенка на пшеничном поле меннонитов, кроме самого дьявола?
В начале нулевых Фило увлекся активным природоохранительством — им, разумеется, руководила искренняя забота о природе, но помимо этого — тут-то он всегда был честен — антисоциальный дух, который громко просил выхода. Понтер Лапп растил Фило пацифистом, так что юноша даже и подумать не мог, чтобы отнять чью-то жизнь, но, выйдя в мир, он обнаружил, что угрызения совести насчет порчи чужого имущества в особо крупных масштабах — не его удел. Когда Фило работал в экологической организации «Первым делом Земля!» и Сообществе Неда Лудда, наибольшее удовлетворение ему приносили морально оправданные акты вандализма.
Следующие несколько лет Фило буквально скитался по пустыне, скрываясь от Пандемии, пока не повстречался с евреем-луддитом Моррисом Каценштейном. Моррис, которому тогда было чуть больше двадцати, представился как «ответ Делэнси-стрит Томасу Эдисону». Он заявил, что придумал схемы и чертежи сотен всяких полезных устройств, но по личным причинам поклялся, что они никогда не попадут в руки военным. Поскольку министерства обороны всех стран свободно заимствовали идеи у частных промышленных предприятий (или покупали по взвинченной цене), Моррис решил, что единственный способ достойно заниматься своим ремеслом — объявить себя вне закона. После этого он поинтересовался, не выслушает ли Фило его идею так называемого «доброкачественного экопиратства».
Фило выслушал; заключили пакт. На следующее утро принялись набрасывать план, который должен был принести плоды не раньше чем через десять лет.
И вот сейчас, в сорок семь лет, пират Фило, возможно, — самый печально известный пират в истории, и у него — самая большая телеаудитория. Моррис стал его первым помощником и техническим кудесником, и его изобретения исчислялись не сотнями, а тысячами. «Ябба-Дабба-Ду» быстро становилась легендой.
В полдесятого Моррис свистнул в интерком:
— Каюта капитана ответьте рубке.
Фило взял микрофон, сделанный в форме дронта и заговорил ему в клюв:
— Что такое?
— Показалась цель. Тебе понравится.
— Корабль Ганта?
— Без оружия и без конвоя.
Над головой пронеслись два голубых хомячка, спотыкаясь в спешке друг о друга, и Фило улыбнулся. Он закрыл незавершенный роман и отложил ручку.
— Поднимаюсь.

ВЫБОР ЦЕЛИ

Первая подводная лодка, принимавшая участие в боевых действиях, носила имя «Американская черепаха» и двигалась на ручном ходу; построил ее в 1776 году студент Йельского университета Дэвид Бушнелл. То был всего лишь яйцевидный бочонок с емкостью для балласта, и единственная засчитанная миссия «Черепахи» — попытка заминировать британский флагман «Орел» пороховой часовой бомбой — стала полным провалом; сама подлодка не нанесла врагу совершенно никакого ущерба, и ее в конечном итоге разобрали на части.
С тех пор лодки ушли далеко вперед в отношении размеров, изощренности конструкции и боевой эффективности, но так и остались тесными клаустрофобными суденышками. Согласно задумке, это скрытое оружие, опасное и смертоносное, иными словами, субмарины не предназначены для увеселительных поездок. Да, удобство там возможно — в военное время мораль экипажа играет большую роль, — но никак не увеселение. 
Но вот хрен, вам. «Доброкачественное пиратство» — уже само по себе нонсенс, так что мешает Моррису Каценштейну придумать еще один? Даже несмотря на тройное ограничение — практичность, законы физики и скромность позиции борцов за охрану природы, которой они поклялись придерживаться, почему бы «Яббе-Даббе-Ду» не быть веселым военным кораблем?
Моррис постарался на славу. «Ябба-Дабба-Ду» должна была стать не только боевым судном, но и ковчегом, так что в гигантскую подлодку экономичных габаритов влезло бы двести человек, которым хватило бы воздуха и пространства, чтобы не толкаться локтями. Благодаря изобретательным приборам, экономящим трудозатраты, и централизованному устройству управления экипаж состоял лишь из четырнадцати человек, хоть и это казалось чересчур. Поэтому в лодке осталось много места для научной библиотеки, спортзала, кибернетической и механической мастерских, полного комплекта оборудования для ветеринарной хирургии и горячего бассейна на восемь человек, а также там свободно разгуливали разнообразнейшие животные-талисманы. Помимо этого, «Ябба-Дабба-Ду» была единственной известной субмариной с дендрарием.
Таким вот живописным путем двигался сейчас Фило на нос судна; он прошел через несколько водонепроницаемых дверей и задержался по-дружески схватиться с орангутангом, побывавшим на орбите в тестовом полете на борту транспортного космического корабля Трампа. Последний самозадраивающийся люк выходил в тот отсек, где на обычной лодке располагались бы торпедные аппараты и прочая боевая техника. Навстречу Фило рванулась дружелюбная волна влажного воздуха и зеленые ветви; в этом сезоне основной темой были южноамериканские влажные джунгли, а в замкнутой биосфере проживало множество находящихся на грани вымирания видов флоры, которые направлялись в надежные питомники. Звук открывшегося люка привлек внимание трехпалого ленивца, и он бросил на Фило утомленный взгляд. Стена из лоз разошлась, и поздороваться высунула голову Джейл Боливар, кувейтка-латиноамериканка и биолог подлодки.
— Как наши зеленые дела? — спросил Фило.
— Тут, блядь, какие-то тропики,  — сказала Джейл, оттягивая майку на груди. — Может, после Дня благодарения переключимся на африканский вельд? Банда Дулитла развела «Ринглинг Бразерс» на слоненка, им надо его куда-то девать.
— Поговори об этом с Моррисом, — переложил полномочия Фило. — Я не знаю, готов ли он снова открыть всю носовую часть. Может, он тебе вентилятор соорудит.
— Да пошел бы этот Моррис. В смысле, пусть он там гений чертежной доски, но каждый раз, когда я прошу его помочь с чем-то реальным, он отвечает, что слишком занят и не будет пачкать руки.
— Я с ним поговорю, — пообещал Фило. Он схватился за лозу и вылез в другой люк. То был не самый простой путь до командной палубы, но Фило получал от него максимальное физическое удовлетворение. Осмотрев свою территорию и приятно вспотев, он вошел в рубку. Моррис беседовал с Нормой Экланд, бывшим исполнительным продюсером телесети «Фокс», которая теперь служила на «Яббе-Даббе-Ду» начальником связи.
— Доброе утро, Фило, — подняла руку Норма.
— Так что тут у нас?
— Взгляни. — И Моррис показал на перископ. Фило взглянул. На расстоянии восьми миль, согласно дальномеру перископа, острие Лонг-Айленда обходил какой-то корабль. Капитан нажал на переключатель увеличения в ручке перископа и прочел название корабля: «Южная Борозда».
— Стальной корпус, — констатировал Фило. — Похоже, ледокол.
— Только что сошел со стапелей верфи «Бат Айрон-уоркс» в Мэне, — сказал Моррис.
— Характеристики?
— Секунду. — В главном компьютере «Яббы-Даббы-Ду» имелся весь «Мировой морской регистр», и Моррис регулярно его обновлял. Норма отобразила информацию прямо в визир перископа.

«Южная Борозда»
ММР № 1078626, класс: ледокол
Зарегистр. США, «Промышленные Предприятия Ганта»,
Подр. «Антарктикорп».
Техн. хар.: 429 футов, 20 500 тонн, макс. мощн. 100 000 л.с. Служебн. назн.: Исследовательский участок «Гант Минерал», Антарктика

— Говорил же, тебе понравится, — сказал Моррис.
— А почему его так поздно спустили? — полюбопытствовал Фило. — На Южном полюсе уже весна, так что пора бы ему уже быть там, нет?
— Сейчас он вообще нигде быть не должен, — сказала Норма Экланд. — Согласно планам Береговой охраны, ему следовало заменить «Полярную Мечту», а потом им сократили бюджет, и они дали задний ход. Гант сказал, что готов выкупить корабль, если все будет оформлено к ноябрю.
— В этом месяце Гарри отправил на юг много дополнительных сил и техники, — добавил Моррис. — Похоже, президент наконец дал ему зеленый свет на бурение. Другие страны Конвенции будут недовольны.
— У них не будет поводов для недовольства, — сказал Фило. — Этот ледокол и близко к Антарктике не подойдет. — Одна из рысей нежно потерлась о его ноги; Фило замолчал и почесал ей шею. — Вызов всем боевым постам. И пошли кого-нибудь разбудить Двадцать Девять Названий Снега.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ НАЗВАНИЙ СНЕГА

Абордажная команда «Яббы-Даббы-Ду» выросла в «Доме для прискорбно перемещенных сирот-аборигенов» миссис Масловрот в Оцеоле, штат Арканзас. Официально мальчика звали Ринго Бифхарт — в честь двух любимых музыкантов миссис Масловрот, — но остальные дети, полукровки равнинных индейцев, чаще называли его Ринго Иглу. К пятнадцатилетию ему все это основательно надоело, так что однажды ночью он перебрался через стену и плюхнулся в Миссисипи. Самодельный плот из пенопластовых шариков, набитых в мусорные пакеты «Хефти», отнес его аж до Мексиканского залива, к коему моменту несчастный так изголодался, что начал бредить и вопить воображаемым официантам, требуя принести ему ворвань и мороженого. К счастью, по заливу проплывала «Ябба-Дабба-Ду» — это были ее первые длительные ходовые испытания. Фило с Моррисом подобрали Ринго буквально за несколько часов до начала тропического урагана, который уничтожил бы все следы его существования. Аборигена взяли на борт, накормили и объяснили про экологию. Сейчас он зарабатывает на пропитание, усмиряя судовые экипажи, — на такую хорошую работу в Оцеоле он и рассчитывать не мог.
Пока Ринго находился на попечении миссис Масловрот, она постаралась воспитать его так, чтобы он с гордостью нес свое этническое наследие. К сожалению, единственным текстом, по которому она учила мальчика, была «Мировая энциклопедия» 1992 года издания. Раздел по эскимосам занимал всего десять страниц, и Ринго собрал те крупицы, которые там были, в дальнейшем пополнив свои знания отрывками из спецвыпусков «Нэшнл Джиогрэфика» и фильма «Нанук с Севера».
Слово эскимос,  как он выяснил (миссис Масловрот читала ему на игровой площадке, пока остальные дети пускали друг в друга стрелы с присосками), происходило из языка америндов и означало «едоки сырого мяса», хотя его предки, канадские эскимосы, называли себя «инуиты», то есть «люди». Ринго не знал, какое из названий ему больше по душе, но ему нравилось, что есть выбор. И он намеревался сам начать есть сырое мясо. В Доме диетолог-антисемит кормил детей три раза в неделю свиными отбивными, а это означало непрестанное заигрывание с трихинеллезом, но когда юноша попал на «Яббу-Даббу-Ду», Фило прочел ему лекцию о всевозможных вредных паразитах и дал ему попробовать суси. Таким образом сложилась подходящая этническая диета, и Ринго принялся работать над остальной частью стиля жизни.
Эскимосы были закаленными ребятами, которые жили при температуре ниже нуля и не вздрагивали. Дома они строили из льда и шкур карибу и никогда не мылись. Когда Ринго попросил, чтобы его каюту охладили до минус тридцати по Фаренгейту, Моррис Каценштейн решил, что это шутка, но потом его пленили технические тонкости подобной задачи. Сначала он полностью расчистил и изолировал двойную каюту, установил в ней акустическую систему охлаждения, которой не нужны химические реагенты. На полу лежал искусственный снег; в центре поставили водяную кровать, а когда вода замерзла, кровать обложили искусственными моржовыми шкурами; вокруг ложа построили иглу. Моррис настоял на том, чтобы Ринго в первую ночь надел биомонитор, чтобы избежать переохлаждения, но тот воспринял холод как истинный сын Арктики и проснулся двенадцать часов спустя полным сил и чувствуя себя наконец дома.
— Но мыться тебе надо, — сказал ему Фило.
— Инуиты никогда не моются, — настаивал Ринго.
— На подлодках моются, по крайней мере, если хотят, чтобы с ними кто-нибудь разговаривал. Если хочешь, включай ледяную воду, но непременно раз в неделю принимай душ.
— Он ненормальный, — высказался Моррис, когда ему сообщили о последних новшествах. — Даже люди с сексуальными расстройствами больше не принимают ледяной душ по собственному желанию.
— Слушай, — ответил Фило, — ты сам целую неделю высчитывал, как поставить в субмарине иглу. А он тебе лишь удочку закинул. И кто тут после этого ненормальный?
Ненормальный или нет, Ринго был счастлив. Наконец. Осталось лишь подобрать новое имя, что-нибудь более подходящее, чем «Ринго». Он вспомнил, что́ в «Мировой энциклопедии» говорилось о языке инуитов: «У эскимосов, проживающих в различных регионах, многие предметы имеют несколько названий. Например, тюленя  называют несколькими разнообразными словами. Выбор зависит от возраста животного, от того, живое оно или мертвое, находится ли оно на земле или в воде, и от многих других факторов».
— А что насчет снега? — поинтересовался он вслух при миссис Масловрот. — У него сколько названий было?
— Ну, — тут миссис Масловрот пришлось гадать, — уверена, что не меньше двадцати девяти.
Ну и Ринго возьмет себе столько же. Он был и будет Двадцатью Девятью Названиями Снега, охотником мерзлого севера, покорителем крупных объектов, плавающих в море.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

— К всплытию готовы, — объявил Моррис Каценштейн, когда «Ябба-Дабба-Ду» подошла к «Южной борозде» на четверть мили.
— Погодные условия снаружи?
— Рядом еще пара кораблей, — послышался с гидролокационного поста голос Асты Уиллс. — Рыбаки, беспокоиться не о чем. По последним данным, Береговая охрана занята аварией танкера южнее вдоль острова. Наша девочка беззащитна.
— Ближайшие 28 минут спутников-шпионов над нами не будет, — добавила Норма Экланд, глядя на распечатанный график.
Фило потер руки.
— Оззи, подходи и всплывай у борта, но чтобы осталось место для маневра, на случай если они вдруг захотят нас таранить. — Осман Хамид, рулевой, — в молодости он был самым быстрым таксистом в западной Турции — улыбнулся по-разбойничьи, и на табло машинного телеграфа загорелось «Полный вперед». — Норма, как только поднимемся, начинай создавать помехи, — продолжал командовать Фило. — Готовность штурмовой группе и вещателям.
Маршалл Али, костюмер подводной лодки и тренер по тайным курдским боевым искусствам, помогал Двадцати Девяти Названиям одеться.
— Броня на тебе, да? — Маршал Али с фанатизмом относился к дзэнским качествам, присущим пуленепробиваемому материалу.
— Да, но я от нее не в восторге, — ответил Двадцать Девять Названий. Поверх брони на нем была искусственная шкура белого медведя вместе с клыкастой головой. Прекрасная форма, только в ней слишком жарко даже без бронированного слоя — а на улице стояла изнурительная жара, сорок пять градусов по Фаренгейту. — Наверняка у меня тепловой удар будет.
— Тепловой удар запрещен. А броню надевать обязательно.
— Почему?
— Потому что, когда отправляешься в бой, всегда надо рассчитывать на то, что враг будет беспощаден, и предпринять все меры предосторожности. К тому же я больше тебя, и если ты не будешь поступать, как я говорю, я буду бить тебя по лицу и по шее.
— Стамбул! — выкрикнул Осман Хамид. Все команды он понимал интуитивно, не зная английского, а сам по всякому случаю употреблял название родного города.
Моррис перевел:
— Фило, всплытие.
— Забиваю все каналы СОС, — сообщила Норма.
— Подстройся по скорости и иди параллельно цели, — приказал Фило, изучая «Южную Борозду» через перископ. Члены ее экипажа носились по палубе, показывая пальцем на подлодку и извергая из глоток вопли ужаса: «Ябба-Дабба-Ду, эй!» — Поднимай вертолеты. Норма, начинай вещание. Пора начинать представление.
На корме, где на лодке с межконтинентальными баллистическими ракетами была бы пусковая площадка, в зелено-розовом корпусе «Яббы-Даббы-Ду» открылись люки, из которых в воздух поднялся рой моделей вертолетов. По весу и размеру они были как крылатые охотничьи собаки, раскрашенные веселыми люминесцентными красками, а управлялись дистанционно с компьютера. Во многих были установлены телекамеры с хорошим разрешением — для предстоящей трансляции, — а четыре вертолетика поднимали специальный груз на сетке с быстродействующими зажимами: гигантский лимонный пирог десяти футов в диаметре. С меренгами.
Как только вертолетный флот поднялся в воздух, на пусковую палубу вывели еще одну стрекозу побольше. Изобретатель Моррис Каценштейн окрестил ее «Летающим зодиаком»: лопасти были велики ровно настолько, чтобы поднять одного прискорбно перемещенного сироту-аборигена. Когда Двадцать Девять Названий поднялся, Маршалл Али выбежал на наблюдательный мостик, поддерживая его гортанными криками:
— Брюс Ли! Чак Норрис! Сонни Боно!
Тем временем Норма Экланд подняла телескопическую тарелку-передатчик и наладила связь между «Яббой-Даббой-Ду» и Североамериканской компьютерной спутниковой сетью; обойдя с дюжину защитных барьеров, она заткнула вещание «Мыльной Телесети Тернера». Главному биллинговому компьютеру «Кон Эдисон» она приказала немедленно отключить в нью-йоркских телестудиях Тернера электричество за неуплату, а автоматическому оборудованию студий кабельного вещания велела принимать свою передачу; а также, совсем уж ради забавы, в каждую пиццерию Манхэттена отправила по факсу заявку на пиццу с двойными анчоусами с доставкой в офис Ганта в «Фениксе».
Утренние любители телешоу «Волчий закон» настроили свои телеприемники, чтобы узнать, совратит ли Донна Чэда, чтобы тот не рассказал, что знает о Таме, или же попросту столкнет его в резервуар на фабрике своей тетушки, где производят нервно-паралитический газ, — но вместо этого увидели всплеск помех, а потом на экране возник компьютерный пиратский логотип Дюфрена — гибрид экологического символа и магического знака амишей от сглаза. Синтезаторный духовой оркестр заиграл главную тему «Эстрады глобальной деревни», а вечно-юный голос Дика Кларка произнес вступительные слова:
— А сейчас, в прямом эфире с планеты Земля, — очередной дневной налет наших защитников нетронутой природы! Это ваш пират и наш пират — ФИЛО ДЮФРЕН…
Звучат аплодисменты, записанные на чемпионате «Суперкубка» 2017 года, когда Бренда Бамфорд забила победный гол за «Нью-Йорк Джетс». На экране мелькнула «Ябба-Дабба-Ду», после чего Норма перешла к показу видеозаписей с видами вышеупомянутой нетронутой природы: широкие ледяные просторы, белоснежные антарктические пейзажи, гора Эребус, возвышающаяся на фоне кристального неба.
— Доброе утро, мир, — поприветствовал Фило, нацепив наушники и ларингофон. — С вами Фило Дюфрен, сегодня я выступаю от имени Седьмого континента. Хочу поделиться с вами, какие до меня дошли неприятные слухи: один президент, переизбранный уже на второй срок, решил, будто Америке не хватает нефти и минералов, и дал добро на разработки ресурсов Антарктики, несмотря на то что не имеет права выдавать подобное разрешение, пока Конгрессом не будет принят соответствующий закон и пока большая часть союза пятидесяти двух стран не поддержит эту затею. Сейчас у нас утро, не время для риторики, так что я пощажу вас и не буду толкать обычную пропаганду о том, что надо сохранить хоть немного дикой природы для внуков; и о возможности вооруженного конфликта в случае, если тем пятидесяти двум странам не понравится, что мы нарушили договор, я тоже ни слова не скажу… Не будем об этом, лучше посмотрите картинки, которые мы вам показываем: неужели вам не кажется, что в Антарктике красиво?  Да, суровая природа. Бьюсь об заклад, там холодно. Но в таком вот виде эта земля куда милее, чем те места, над которыми уже потрудились подрывники и бурильщики. — Норма вставила кадры из съемок нефтяных катастроф на Аляске: мертвые птицы тонут в заливе Принца Уильяма, снедаемый любовью карибу убегает от Трансаляскинского трубопровода, прорванного при землетрясении 02 года, черный прилив после выброса в Бристольском заливе в 2020 году. — Я, кажется, знаю, о чем вы сейчас думаете, — продолжал Фило, когда Норма вернулась к первозданным видам Антарктики. — Разумеется, красиво, все любят пингвинов, вот бы они жили тут, среди нас, но… что может сделать обычный человек? Далее в программе мы предложим вам несколько советов на эту тему, но для начала я хотел бы сказать, что и меня охватывает такая беспомощность. Иногда по утрам я начинаю беспокоиться, что нашей планете слишком многое угрожает, и я даже понятия не имею, с чего начинать… Но бывает и по-другому, например, как сегодня: я просыпаюсь, смотрю на волны и вижу корабль, принадлежащий моему старому дружку Гарри Ганту, — долгий план «Южной Борозды», — и я говорю себе: «Фило, может, ты не знаешь, как спасти весь мир, но почему бы для начала не потопить эту чертову лодку? Сделай это ради пингвинов. Ради внуков Америки. И да благословит нас всех Господь».
Моррис щелкнул переключателем, и грузовые вертолеты сбросили пирог. Камеры зафиксировали его падение сверхзамедленной съемкой: кадр за кадром он пролетел по длинной дуге и плюхнулся на переднюю часть рулевой рубки ледокола.
— Это тебе, Гарри, — сказал Фило. Маршалл Али, сидящий в рубке, нацелился из водомета и начал поливать «Южную Борозду» взбитыми сливками.
Двадцать Девять Названий подлетел низко и быстро, чтобы его бортовой компьютерный прицел мог выбрать цель для Электрогарпуна «Зодиака». Он был счастлив оказаться в своей стихии, а также — от того, что его морская жертва во много раз превосходила его в размерах, — и лишь на одну постыдную секунду пожалел, что это не кит, а гарпун — не настоящее копье смерти с каменным наконечником. Пролетая над кормой ледокола, Двадцать Девять Названий выпустил гарпун, и толстый серый кабель связал его с основанием радиолокационной мачты «Южной Борозды». Гарпун вонзился в корабль, словно раскаленная игла в спину сома; находившаяся в стреле аппаратура залила вирусы в навигационную и контрольную систему корабля. Громадное судно вздрогнуло и стало сбавлять скорость.
«Зодиак» пролетел над рубкой и резко опустился вниз, чуть не попав в струю взбитых сливок; Двадцать Девять Названий вытянул руку, захватив пригоршню сладкой белой пены. Испачкав губы, он развернул «стрекозу» и стал низко парить над ледоколом. Переключился на автопилот и достал из-под сиденья флаг. Потом спрыгнул.
Посередине корабля на палубе уже лежал слой взбитых сливок толщиной в три фута; так падать было все равно что на матрас из сахарной ваты. Двадцать Девять Названий Снега со смехом вынырнул и принялся размахивать флагом, на котором было изображено маленькое гордое иглу на белом поле.
— Я провозглашаю это корыто собственностью инуитов! — прокричал он.
Его окружил недовольный экипаж «Южной Борозды». Как палубные команды других кораблей смехом реагировали на атаки «Яббы-Даббы-Ду», Двадцать Девять Названий уже видел, но у этих ребят с чувством юмора было неважно.
— Да ладно те, не хмурься, — сказал он дюжему парню, который вообще-то уже начинал рычать. — Я понимаю, что выглядит как-то позорно, зато это полезно для природы.
— Малыш, я тя щас уделаю, — сказал дюжий.
— Не выйдет, — ответил Двадцать Девять Названий, отбросив флаг. — Но я честно тебя предупреждаю — я учился у одного из величайших мастеров боевых искусств Курдистана. Если ты меня тронешь, придется отделать тебя резиновой рыбкой.
Дюжий попытался его тронуть. Двадцать Девять Названий спокойно уклонился от атаки и, верный своему слову, шлепнул сердитого моряка эластичной пурпурной форелью. Дюжий плюхнулся на задницу во взбитые сливки. По «Мыльной Телесети Тернера» падение показали дважды: один раз живьем, другой — в замедленном повторе.
Подлетел второй матрос, за ним третий. Двадцать Девять Названий отфорелил обоих. Потом на него кинулся сразу весь остальной экипаж, и на миг возникло ощущение, будто на палубе разгорелась борьба регбистов за мяч. Двадцать Девять Названий, спокойно насвистывая, отошел от этой кучи мутузящих друг друга мужчин и женщин.
Он остановился помахать камерам, и тут с грохотом раскрылся люк — это на палубу с ракетницей вылетел гиперактивный стюард Бердсли Степаник.
— Так, — заорал Бердсли, стараясь навести на него дергающуюся мушку, — а ну замри, природолюб!
— Расслабься, — ответил Двадцать Девять Названий, отцепив что-то под медвежьей шкурой. Крутнув запястьем, он швырнул в Бердсли нечто похожее на снежок; за метаморфозой в полете сложно было уследить даже на суперзамедленном показе, но когда Бердсли опустил взгляд, он увидел, что к его груди прижался полярный кролик. Плюшевая зверушка с острыми коготками, которые предварительно окунули в жидкую эйфорию.
— Ой, эй. — Чувственное тепло расползлось по груди Бердсли, разлилось по рукам и ногам, дойдя до самых пальцев. Внезапно возлюбив целый мир, особенно пингвинов, он выбросил ракетницу за борт и сел на корточки во взбитых сливках, щедро втирая их себе в волосы. — У-у-ух-ты. — Он поднял взгляд на Двадцать Девять Названий и улыбнулся. — Слушай, парень, а ты ведь прекрасен, сразу видно.
— Я абориген, — ответил Двадцать Девять Названий. — А ты и сам не так плох.
— Переходи к рекламе, — скомандовал Фило.

COUP DE GRACE

Капитан «Южной Борозды» Шанс Бейкер наблюдал за курбетами Двадцати Девяти Названий через заляпанные меренгами окна рубки. В гневе он был спокоен, так что ничего не сказал: он попивал чуть теплый кофе и думал о том, что хорошо было бы резко развернуться вправо и врубить бы все двадцать тысяч тонн веса ледокола в «Яббу-Даббу-Ду». Но даже если бы можно было развить полную скорость на глохнущих двигателях, капитан все равно бы этого не сделал, поскольку понимал, что его обставили: об этом с каждого монитора говорили улыбающиеся желтые мордочки, а также задорная игра балалайки, которую он услышал, попытавшись воспользоваться радиопередатчиком. Если капитан Бейкер попытается протаранить субмарину и потерпит поражение, это лишь усугубит его беспомощность, и тогда, возможно, он не сдержится и все же набьет морду помощнику за его идиотские вопросы.
— Что будем делать, шкипер? — сказал тот, когда Бердсли Степаник начал слать им с палубы воздушные поцелуи.
— Почему бы пушку не выкатить? — предложил капитан Бейкер.
— У нас нет пушки.
— Значит, получается, что они держат нас за яйца. Так что заткнись и оставь меня в покое.
Запищал голографический коммуникатор связи корабль—корабль. Входящее изображение было закамуфлировано: звонивший был прозрачен, остался лишь контур (нечеткий), глаза (зеленые) и рубашка (кричащий гавайский узор).
— Капитан Бейкер? — осведомился он и представился: — Это Фило Дюфрен с «Яббы-Даббы-Ду».
— Не могу сказать, что рад с вами познакомиться, — ответил капитан. — Хотите, чтобы я покинул корабль?
— Ничего личного, капитан. Мы сейчас крутим экотажную рекламу, а когда она закончится, мы вернемся в прямой эфир и потопим ваш корабль, так что лучше бы вам распорядиться, чтобы люди расселись по спасательным шлюпкам.
— А если я откажусь?
— Тогда пошлю отряд побольше, чтобы вас пересадили силой… но сначала надену на вас костюм гориллы. — Это был блеф. Не про костюм гориллы — их у Фило было три, — а сама идея, будто у него хватит времени, чтобы полностью захватить корабль. Скоро «Си-эн-эн» перехватит передачу, следовательно, переполошат военных, и авиабаза ВВС имени Роналда Рейгана в Трентоне пошлет на них все имеющиеся противолодочные самолеты. Но капитан Бейкер не стал его провоцировать.
— Ладно, — сказал он. — Ваша взяла. Но вот что… Дюфрен?
— Да?
— Вы знали, как меня зовут, — возможно, вы знаете и то, что я командовал миноносцем в военном флоте. Вернувшись в порт, я задешево предложу свою кандидатуру любому, кому нужен капитан боевого судна. И тогда я пушусь искать вас. Ясно?
— Ясно. Но я вас лучше тоже предупрежу: Гарри Гант — пацифист. Больше ничего хорошего я о нем сказать не могу. Конец связи.
Последнее слово в передаче осталось за Моррисом Каценштейном. Он стоял на пусковой палубе «Яббы-Даббы-Ду» в шляпе волшебника с луной и звездами и в маске с фальшивыми усами, большим носом и очками.
— Привет, мир, — сказал он. — Пришла пора новой встречи с Господином Наукой. Сегодня мы проведем эксперимент по переносу кинетической энергии. Это, — и он указал на поднявшуюся длинную цилиндрическую направляющую, — электромагнитная рельсовая пушка, уменьшенная модель того самого агрегата, с помощью которого республиканцы защищают Белый Дом от ядерной атаки. А это, — Моррис поднял здоровенную колбасу, — двадцать фунтов кошерной салями. Мы сейчас разгоним ее до девяти Махов и посмотрим, как это отразится на носу вон того корабля, договорились? Малыши, прошу вас,  только не пытайтесь повторить то же самое дома без присмотра родителей…

АНАЛИЗ

— Есть комментарии? — спросил Гарри Гант у своей команды по работе с кризисными ситуациями, когда «Южная Борозда» на видеоэкране конференц-зала ушла под воду. Гант сидел спиной к столу, и поскольку выражения его лица не было видно, тем членам группы, которые старались выдвинуться, сложно было понять его настроение и выдать соответствующий ответ. Никто не удивился, что первым заговорил Сиваш Каспийски — коллеги из Департамента общественного мнения звали его «мастером болтологии».
— Предполагаю, что салями ненастоящая, — высказался он.
— Что?
— Ненастоящая колбаса, — повторил Сиваш. Он был шести футов трех дюймов ростом, блондин, сложен как чемпион по десятиборью, но все сходство с Адонисом портили очки в роговой оправе и клетчатый галстук-бабочка. — Даже кошерная салями, возможно, не выдержала бы такого разгона.
— У тебя репа  вместо головы, — прошипела Ванна Доминго. Но Гарри Гант расхохотался. Он повернулся к ним лицом и зааплодировал.
— Великолепно, — заявил он, — это даже лучше, чем великолепно, это просто блестяще. 
Клэйтон Брайс из Департамента творческой бухгалтерии откашлялся и произнес:
— Чего тут блестящего, мистер Гант?
— Да все, — сказал Гант, махнув в сторону экрана. — То, что Сиваш только что сказал. Об этом будут говорить в СМИ. Я уже представляю последующее интервью на «Си-эн-эн»: «Профессор Ньютон, расскажите о практическом аспекте стрельбы салями из рельсовой электромагнитной пушки». Уж не говоря про реакцию страховщиков из «Этны», когда мы подадим им заявку. «Помоги нам, „Этна“, злой пират Дюфрен потопил нас куском копченого мяса!»
Ванна Доминго просто не верила, что он говорит таким тоном.
— Вы этим подонком восхищаетесь? 
— Дюфреном? Конечно восхищаюсь. Черт, мне бы его нанять.
— Но он же только что уничтожил вашу  собственность стоимостью в несколько миллионов долларов.
— Он сделал себе рекламу за мой счет — вот что он сделал. Вы видели реакцию публики. Благодаря ему первоклассники в Канзасе учатся печатать на компьютере, только чтобы написать мне обидное письмо. Записи трансляций его налетов — ценнейшие экземпляры в любительских коллекциях. Если бы он был главой акционерного общества, а не преступной организации, сейчас бы он входил в 500 самых богатых компаний. Дюфрен — настоящий американский герой.
— Он — зло,  — настаивала Ванна Доминго. — Мы должны получить за этот корабль деньги по страховке и нанять флот, чтобы выследить его. С торпедами и глубинными бомбами…
Гант воздел руку.
— Никакого физического насилия, — сказал он, — наемники, глубинные бомбы, вся эта солдатская чушь — это противоречит традициям свободного рынка. К тому же мне такая идея не нравится.
— Но ведь он прибегает к насилию против корпорации, против вас,  так почему…
— Это другое. У Дюфрена насилие… творческое. Ладно, признаю, насилие есть насилие, в душе он, может, и неприкрытый анархист, но если бы я  был неприкрытым анархистом в душе, я бы только мечтать мог о том, чтобы разработать такой же красивый боевой план, как тот, который мы только что видели. Ни единой смерти, никаких серьезных повреждений, а эти зайки, которыми бросался парнишка, — да их можно продавать в магазинах под Рождество, и готова новая традиция. Совершенный гений.
— Но суть в том, что мы не анархисты, а капитал-демократы, а это означает, что военные действия мы оставляем правительству. Кстати, что там Пентагон говорит?
— Ничего воодушевляющего, — ответил К.Д. Сингх, связующее звено Ганта с Вашингтоном. — Они либо слишком перепуганы, либо в замешательстве, но в любом случае официальных комментариев от них не было. Может, сегодня им больше повезет, но мои внутренние источники сообщили, что при всех прежних морских разведках даже следов субмарины не обнаружили, сколь быстро противолодочные команды ни прибывали бы на место действия. Для кучки радикальных природозащитников, действующих сами по себе, они двигаются слишком незаметно, но ни ЦРУ, ни Анти-антиамериканское подразделение ФБР не обнаружили связи Дюфрена с какими-либо иностранными державами.
— Значит, теоретически, — сказал Гант, — пиратам не может сходить с рук то, что им сходит с рук.
— Да, сэр. Что означает, по понятиям военной разведки, что «Яббы-Даббы-Ду» не существует.
— Не существует?  — Ванна изменилась в цвете. — Не существует!  Ее было видно на миллионе телеэкранов, какое еще доказательство им нужно? 
— Они просто осторожны, — сказал К.Д. Сингх. — И, честно говоря, мистер Гант, мы еще не подняли тот шум, на который способны, учитывая богатство корпорации.
— А скажи-ка мне вот что, — ответил Гант. — Если флот или ВВС найдут Дюфрена, что они с ним сделают?
— По возможности вынудят сдаться. Передадут его вместе с экипажем ФБР, а лодку поставят в сухой док и препарируют ее, чтобы разобраться во всех секретах. А если не сдастся — потопят.
— И скатертью дорога, — вставила Ванна.
— Хм-м, — промычал Гант. — Интересно, что на это скажут первоклашки в Канзасе.
— За канзасских школьников не отвечаю, — сказал К.Д. Сингх, — но могу предположить, о чем прямо сейчас говорит президент. Он дал разрешение на проведение работ в Антарктике на условии, что мы сведем скандалы к минимуму, что было бы нелегко даже без подобного вмешательства. Полагаю, в течение часа позвонит его представитель и отменит поддержку.
Гант пожал плечами.
— Это меня не беспокоит. Честно говоря, идея бурить Южный полюс, чтобы добыть нефть, никогда меня особо не возбуждала.
— А должна  бы, — сказал Клэйтон Брайс, внезапно разозлившись. — Нам нужны доходы. А причина , по которой нам нужны доходы, заключается в том, что строительство этих зданий в милю высотой не выгодно. В «Вавилон» деньги сливаются просто так; здание начнет существовать безубыточно, если такое вообще случится, не раньше чем наши правнуки выйдут на пенсию. «Минарет» окупает себя с грехом пополам, «Фениксу» до этого пока далеко, нам долгов до конца жизни не выплатить.
— Клэйтон, но ты подумай, — ответил Гант, отмахиваясь от таких мелочных финансовых размышлений. — Эта башня на милю поднимается в небо. Я представить не могу более выдающегося достижения человечества. Высочайшее здание в истории. 
— А если мы из-за него обанкротимся?
— Да черт, не обанкротимся мы. Какую-нибудь новую продукцию разработаем, чтобы его финансировать. И антарктический проект тоже не обязательно бросать, если считаешь, что это так уж необходимо. Сингх сможет связаться с кем-нибудь еще из стран — участников Конвенции, и ось закрутится.
— Мистер Гант, на это могут уйти годы…
— Пусть уходят годы. Лично я планирую прожить еще лет сорок-пятьдесят. Могу подождать.
— …к тому же  они в любом случае будут настойчиво требовать что-то сделать с Дюфреном, прежде чем можно будет заключать какие-то сделки.
— Так, значит, возвращаемся к Дюфрену… может, экономическая война? На такое насилие я могу согласиться. Мы разобрались, кто их финансирует?
Клэйтон покачал головой:
— Никаких успехов.
— Никаких?
— Мы попытались проверить слухи, что к Дюфрену поступают средства от террористов или наших конкурентов, что он владелец алмазной шахты в Африке или плантации коки в Южной Америке, что он бывший торговец бросовыми облигациями, который вдруг подался в праведники. Мы проверили даже заявления о том, что его поддерживает Трехсторонняя комиссия. И все безрезультатно.
— Будем продолжать попытки, — сказал Гант. — Ванна, а ты собери всех, кто занимается общественным мнением и…
— Это же смешно, — перебила Ванна. — На этом ледоколе мы потеряли миллионы.  Кто знает, сколько еще  потеряно миллионов — миллиардов  — потенциальной прибыли от Антарктики. И все из-за одного налета этого ублюдка — а вы чего хотите? Организовать против него рекламную кампанию. Разбить его хрюшку-копилку. Погрозить ему пальчиком. Почему бы попросту не убить  его?
— Нет, — сказал Гант, ставя на этом точку. — Фило Дюфрен воплощает дух, который сделал эту страну, а таких людей не убивают. Такого человека надо либо подчинить, либо унизить. А для этого надо еще больше американской смекалки, чем он использует против тебя.
— Похоже на очень дорогой патриотизм, — заметил К.Д. Сингх.
— Это мой  патриотизм, — ответил Гант. — И моя корпорация, посему мой патриотизм тут на первом месте. Так что об убийствах ничего больше и слышать не желаю. Мы этого Дюфрена победим, но победим правильно. Давайте к другим делам.
Ванна Доминго, все еще красная, сверилась с Электропланшетом.
— Следующий пункт касается вашей бывшей жены. И той громадной рыбины, которая вынырнула у Техникума сегодня утром. Так вот, расследование службы безопасности показало, что за взрывом стояла Джоан Файн. Целила она, похоже, в рыбу, а не в вас.
— С ней все в порядке? — Гант подался вперед, впервые за день серьезно забеспокоившись. — Она же не погибла?
— Не погибла, — ответила Ванна, подумав: об этом остается только мечтать.  — Команда спасения Департамента канализации нашла ее в сухом тоннеле, и ее отвезли в общую больницу Ист-Ривер. Она была в сознании и, похоже, не особо пострадала — несколько царапин, только и всего, — но врачи хотят провести обследование. Старший инспектор канализации сделал заявление, в котором назвал это происшествие массовой галлюцинацией.
— Его бы тоже нанять. Ванна, запиши: узнать номер палаты Джоан и запланировать мне посещение.
Ванна посмотрела прямо на него.
— Вам нельзя ее навещать. Она предала корпорацию. Это анафема.
— Ванна, успокойся. Я пошлю ей открытку с пожеланиями доброго здравия, только и всего.
— Но она не пострадала.
— Ванна, я просто прошу узнать номер палаты. 
— Слушаюсь, сэр.
В дверь конференц-зала постучали. Всунул голову директор Службы посещений «Феникса».
— Простите, что побеспокоил, мистер Гант, — сказал он, — но у нас тут чрезвычайные обстоятельства…
Гант вздохнул:
— Что еще?
— Мне только что позвонили снизу, из Группы по пресечению массовых беспорядков. Вы случаем не заказывали две тысячи пицц?

3

Почти никто не в курсе, что больше двухсот лет вода в Нью-Йорке была настолько противной на вкус, что даже лошади отказывались ее пить, настолько грязной, что болезни через год выкашивали население, она стоила настолько дорого, что бедняки обходились без нее, улицы были безобразно грязны, а источники разбросаны настолько, что возгорающиеся время от времени пожары уничтожали сотни по четыре-пять домов одним махом.
Роберт Дэли, «Мир под городом»

1914: ПЕШКОМ ДО ФЛЭТБУША

Голландские поселенцы из Нового Амстердама скептически бы отнеслись к заявлению, что их ухабистый городишко на Гудзоне после смены имени и двух национальностей, а также многочисленных тщетных творческих экспериментов в прокладывании труб в конце концов прославится как город с самой вкусной питьевой водой в мире. Британцы и свежеотчеканенные американцы, которые поселились там вслед за ними, тоже в это, скорее всего, не поверили бы, хотя постоянно позволяли дурачить себя всяким мошенникам, которые обещали избавить их от грязных колодцев. В этой игре в наперстки поучаствовал даже Аарон Бэрр: его проект коммунального водоснабжения «Манхэттенская компания» оказался финансово успешен (чего оказалось достаточно, чтобы обеспечить его президентскую кампанию и основать банк «Чейз Манхэттен»), но на практике провалился (работало все отвратительно и совершенно не улучшало ужасных санитарных условий, регулярно вызывавших вспышки желтой лихорадки и холеры).
В конце концов Нью-Йорк начал импортировать воду — сначала по акведуку из Уэстчестера, а потом, когда из-за взрыва народонаселения, вызванного наплывом иммигрантов, налоги предельно возросли, воду стали получать с водохранилищ в далеких Катскиллах. Коммунальные инженеры и работники (многие из них только-только приехали из Италии) прорыли тоннель от Катскиллов до резервуара «Горный вид» в Йонкерсе, потом продолжили бурить горные породы в южном направлении, прошли под рекой Гарлем и довели воду непосредственно до города. 11 января 1914 года взорвали скальную перегородку на последнем участке тоннеля, и в качестве побочного эффекта завершения работ появилась возможность провести самый необычный марафон в истории города: подземную прогулку длиной в сто двадцать миль, от Катскиллов до бруклинского Флэтбуша.
Питера Луго Пеллера, внештатного корреспондента газеты «Нью-Йорк Трибьюн» чей праправнук прославится как журналист-катастрофист потерянного поколения, настолько вдохновила идея «прогулки до Флэтбуша», что он смог уговорить на это путешествие еще пятерых журналистов и двух фотографов. Они встретились в Катскиллах у дамбы Ашокан 18 января. Естественно, тут же собралась кучка насмешливых землекопов, работавших в тоннеле, которые начали делать ставки насчет того, как быстро ходоки сдадутся; лучшее капиталовложение сделал тот, кто сказал, что они не протянут и десяти миль.
Прямо перед спуском появился еще один журналист — тощий мужчинка в полной альпинистской экипировке, волосы собраны под шлем углекопа. Он бросился к кучке корреспондентов и поприветствовал Питера Луго Пеллера крепким пожатием обеих рук.
— Сальны из Северной Дакоты, — представился новичок. — Из «Диапазона Фарго».
— Далековато забрался, да? — спросил один из фотографов.
— Стараемся быть космополитами, — ответил Сальны.
Они спустились вниз, и Питер Луго Пеллер, который взял на себя роль предводителя, вскоре сделал два тревожащих открытия: первое заключалось в том, что тоннель не прямая линия, соединяющая две точки, как ему почему-то думалось вначале, а, скорее, горная дорога, на сотни футов взмывающая вверх и ныряющая вниз и петляющая вокруг рек и прочих естественных преград; а во-вторых — тоннель уже полон воды. Местами можно было потонуть или по крайней мере испортить обувь — а Пеллер надел свои лучшие туфли. После короткого совещания каждый неустрашимый корреспондент решил, что надо продолжить путь над землей, чему они и посвятили целый день, а потом вообще бросили эту затею.
Никто не заметил, что Сальны из тоннеля так и не вышел.
25 января в резервуаре «Горный вид» в Йонкерсе несколько подземных рабочих заметили мокрое существо, все в синяках, но крайне довольное собой — в помятом шлеме углекопа из недр земли выкарабкался человечек. Один из рабочих накануне выиграл серебряный доллар в конкурсе жонглеров и теперь подбрасывал его на ладони, но при виде Сальны остановился — тот вообще никак не вписывался в обстановку водохранилища.
— Ты кто? — спросил жонглер по-итальянски. Его товарищ, который сносно говорил по-английски, перевел:
— Ты чё за мудак?
— Леди на прогулке, — ответила Сальны. Она подняла шлем, высвободив длинные каштановые волосы — одиннадцатилетний Голливуд еще не успел заездить это движение. — Иду во Флэтбуш.
Жонглер опешил; его товарищ, при рождении получившая имя Мария, но решившая, что в рабочих брюках и рубахе жизнь проще, позволила себе осторожно улыбнуться. Сальны подмигнула ей в знак тайного сообщничества, а потом ткнула пальцем в серебряную монету.
— Слушай, — заявила она, — отдай ее мне. Переводить приказ не было нужды, и жонглер тут же сжал пальцы над своим блестящим призом.
— С чего бы?
— Потому что, — ответила Сальны на его родном языке, — я только что это заработала.

2023: ОСЛЫ ЗАБЛУДИЛИСЬ В ЛЕСУ

Сто девять лет спустя женщина по имени Лекса Тэтчер сидела на чердаке в Бруклине — в Нью-Бедфорд-Стайвесанте, а не Флэтбуше, но это рядом — и крутила пальцами все тот же серебряный доллар. Монету пять раз передавали из поколения в поколение, от матери к дочери, и она уже почти совсем стерлась, но отвага, которая подхлестывала всю женскую линию Сальны/Холлингсов/Тэтчеров, нисколько не ослабла. Мать Лексы ездила искать приключения в Северную Африку, где в одиночку перешла Сахару от Тимбукту до Марракеша. К востоку от Касабланки, у подножия Среднего Атласа, она соблазнила и ограбила бедуина, торговца подержанными машинами — хотя, возможно, то было целое представительство, этого она никогда не уточняла, — в результате чего руки Лексы, в которых она держит монетку, густо-бронзовые, а сердце и голова безошибочно определяют, какая сделка невыгодна.
В домашнем кабинете Лексы стояли стол, компьютер с многочисленными внешними устройствами (некоторые можно было встретить только у добрых друзей Морриса Каценштейна), складная кровать, коллекция портретов в рамках-сердечках, а также — в настоящий момент — семейный телевизор, портативный, который шляется из комнаты в комнату, когда его не смотрят. Помимо этого в доме курсировала пара Электронавозников, выискивая и уничтожая пыль и частицы грязи, что отражало представление Лексы о домашнем хозяйстве: оно идеально, когда хозяйничает само. Два огромных окна пропускали свет и свежий воздух: в Нью-Бедфорд-Стайвесанте работал климат-контроль, и там никогда не бывало холоднее, чем благоуханной ночью в середине лета.
Пока Лекса готовила статью для следующего еженедельного номера «Межгорода» ее дочь Раби спорила с телевизором. То был не Портативный Телевизор Ганта, а древний «Сони Аниман», девятнадцатидюймовый экран на поршневых латунных ножках со смазкой. Лекса установила в него Коробку Моделирования Личности — дорогое устройство, но, на ее взгляд, оно того стоило, — чтобы помогала справиться с непростой задачей родительского контроля телепередач. Не то чтобы Раби запрещалось смотреть какие-то определенные программы, но всякий раз, когда она включала ящик, перед ней возникал компьютерный образ Сократа, который заставлял ее объяснять, почему она хочет посмотреть именно этот канал.
— Восхитительная моя Раби, — поприветствовал Сократ ее сегодня, — я всегда с нетерпением жду, когда мне представится возможность выслушать твои мудрые речи. Вот сейчас час дня, понедельник, почти все семилетние дети в это время в школе, однако ты сидишь дома…
— У меня ветрянка, — сказала Раби, протянув руку в пятнышках. — Видишь?
— О, еще одна причина, почему я хотел бы учиться у тебя. Болезнь мешает тебе получать образование, ради которого общество пошло на такие жертвы. Многие в твоем положении стали бы отдыхать, чтобы как можно скорее поправиться, или почитали бы, чтобы не забыть науки, или воспользовались преимуществами «Улицы Сезам», чья серия скоро начнется по тринадцатому каналу. Ты же, Раби, — следуя какой-то несомненно гениальной цепочке умозаключений, — выбрала вместо этого просмотр жестоких мультиков, в которых кролики, койоты и земляные кукушки сбрасывают друг на друга валуны. Если бы ты только поделилась со мной своими логическими рассуждениями, я бы мог восхвалять твой ум и добродетель перед другими детьми на Территории трех штатов…
— Ты знаешь, что я тут на днях читала? — прервала его Раби. — Сама, в школе нам не задавали. Книгу по греческой мифологии, это что у вас было вместо мультиков, когда ты был в моем возрасте. И знаешь, что я узнала? Что бог по имени Кронос взял серп и сделал отца импотентом. Импотентом.  Это лучше или хуже того, что на койота бросают булыжник?
Закрывшись наушниками от их спора, Лекса попросила компьютер запустить программу под названием «Графика — Слил/Залил».
— Выполняю, — сообщил компьютер и нарисовал на главном мониторе полосу комиксов с лицами семи кандидатов в президенты от демократической партии, расположив их так, словно они сейчас начнут дебаты. Когда Лекса положила листы с их ходульными речами в оптический сканер, над фигурами появились рамочки с текстами, пропорциональные многословности каждого кандидата. Самое большое окошко получилось у Престона Хакетта, оппортуниста, — он был темной лошадкой, и в разных заявлениях называл своей родиной восемнадцать штатов, включая Бельгию, которую, по всей видимости, приняли в Союз, пока никто не видел.
— Готовность отбраковки? — сказала Лекса.
— Готов к выборке. Средняя длина речи до отбраковки — 3617 слов.
— Выбрасывай приветствия, шутки и ненужные исторические отступления. А также данные и статистику, которая не поддерживает напрямую их политическую позицию. Убери банальности и нелогичные выводы. Вырезай повторения очевидных фактов. Сократи языковые излишества. Вырежь недостоверные заявления и откровенную ложь. Но эти пункты пометь, потом пригодятся.
— Выполняю, — сказал компьютер, и текстовые окошки резко сократились. — Выбраковал. Теперь средняя длина речи составляет 207 слов.
— Выбрось и пометь невыполнимые обещания. А также обещания, сформулированные слишком расплывчато.
— Каков порог допустимой расплывчатости?
— Давай не слишком строго. Вырезай все, что ниже четырех по шкале Тэтчер «Гм-м-да».
— Загружаю параметры шкалы. Выполняю. — Окна сжались до крохотных кружочков. — Операция завершена. Теперь средняя длина речи составляет 22 слова.
Лекса взяла лазерную ручку и указала на изображение кандидата Хармона Фокса. Фокс зачитал голые остатки своей подрезанной речи: «Если меня изберут, я подниму налоги для богачей, сокращу военные расходы в пользу программ социального обеспечения и посажу миллион деревьев».
Лекса перевела луч на Нэна Шеффилда. «Если меня изберут, — пообещал он, — я подниму налоги для богачей, сокращу военные расходы в пользу программ социального обеспечения и посажу два миллиона деревьев».
Кто больше. Лекса ткнула в идущего следом Престона Хакетта и, к собственному удивлению, услышала самую короткую на данный момент речь: «Если меня изберут, я подниму налоги для богачей и сокращу военные расходы в пользу программ социального обеспечения».
— А про деревья ничего? — спросила Лекса.
— Единственное заявление Хакетта насчет деревьев, — ответил компьютер, — заключалось в том, что он планирует восстановить лес на Великих равнинах. Оно было вырезано.
— Вставь его назад. Найди и верни на место.
— Готово.
— Теперь сделай постраничный просмотр, ширина колонок стандартная. В боковое поле вставь речи кандидатов, оставь место на рисованные карикатуры. Рабочее название статьи: «Ослы заблудились в лесу».
Следующие полчаса Лекса печатала. Клавиатурой ей служила печатная машинка «Ремингтон Рэнд» 1952 года, единственная вещь, которую тут нельзя было назвать новинкой техники. Лексе просто нравилась металлическая тяжесть клавиш и стук литерных рычагов по пустому валику; встроенные в корпус датчики давления переводили сигналы от клавиш в компьютер. Под клавишей пробела «Ремингтона» был красиво, будто кисточкой, выведен «Жидкой Бумагой» девиз: ХОРОШАЯ СЛЕДСТВЕННАЯ ЖУРНАЛИСТИКА УЖЕ В ПРОШЛОМ.
К тому времени, как Лекса закончила статью, дочь уже побила доводы Сократа и смотрела, как Багз Банни пытается сделать то же самое с Элмером Фаддом. Убедившись, что морали ребенка ничто не угрожает, Лекса переслала копию статьи в главный манхэттенский офис «Межгорода», а также Эллен Левенгук, своему блистательному фотографу отправленной на задание в Вашингтон. Потом велела компьютеру «сгрести листья во дворе» — это была кодовая фраза, по которой запускался универсальный поиск интересных новостей: слово «интересный» определялось постоянно развивающимися параметрами, файл которых был с небольшой словарь.
— Номер первый, — сообщил компьютер секунд через тридцать, приглушая имитацию звука старинного телетайпа ЮПИ. — Ревизор общественного мнения «Промышленных Предприятий Ганта» только что объявила о бессрочном переносе, как она выразилась, «нашего проекта по сохранению Антарктики» по причинам «необузданной террористической деятельности».
— А Вашингтон сделал официальное заявление после затопления ледокола?
— Президент Соединенных Штатов и его штат пока не дают комментариев. Зато английская королева, пребывая на отдыхе в резиденции, местоположение которой не разглашается, уже сделала заявление для прессы, похвалив Фило Дюфрена за то, что он «расстроил нечестивые планы тех Наших американских собратьев, которые стремятся нарушить подписанное с Нами соглашение». Немедленно последовало и заявление британского премьер-министра о том, что «слова Ее Величества не следует воспринимать как терпимость к такого рода хулиганству».
— Попробуй, может, удастся перехватить какие-нибудь Электронные Меморандумы из Белого Дома, но смотри, чтобы тебя не засекли. И дай знать, если королева еще что-нибудь скажет о Фило. Следующий пункт.
— Следующий пункт: проверка доступных полицейских файлов не дала никаких новых сведений о смерти Янтарсона Чайнега или о возможном отношении к несчастному случаю Автоматического Слуги Ганта. Из Департамента общественного мнения Ганта было сделано семь телефонных звонков в районный убойный отдел, ведущий данное расследование, еще пять — в офис комиссара полиции; также посланы многочисленные факсы, предупреждающие не делать «необдуманных предположений». По данным на сегодняшний полдень, ни в одном репортаже СМИ о данном убийстве Слуга Ганта не упоминался.
— Распечатай все, что у нас есть по этому делу. И давай по следующему пункту.
— Печатаю. Следующий пункт: сегодня утром в общее отделение больницы Ист-Ривер поступила Джоан Файн, которую нашли после взрыва в системе канализации Нью-Йорка. Размер убытков канализации и фундаментам прилегающих зданий оценивается…
— Как она? — прервала Лекса.
— Ей наложили швы и повязки на правую ногу и прописали курс антибиотиков, чтобы предотвратить заражение. Файн оставили в больнице для осмотра, но прогнозы отличные.
— Номер палаты?
— 413. Часы посещений — с девяти утра до десяти вечера.
— Свяжись с регистратурой, пусть выпишут мне пропуск.
— Выполняю, — сказал компьютер. — Поиск обнаружил еще несколько новостей.
— Сохрани их на несколько минут. Перезвоню тебе из машины.

МАШИНА, КОТОРУЮ ВОДИЛА БЫ ГОСПОДЬ БОГ, ЕСЛИ БЫ У НЕЕ БЫЛИ ПРАВА

Сложив распечатки в манильскую папку и засунув ее в сумочку, Лекса поцеловала на прощание Раби и велела ей как-нибудь непременно поспать.
— Сегодня должен вернуться отец, так что постарайся, чтобы у тебя не было жара, если хочешь поехать со мной и Тосиро его встречать.
— Ладно, мам, — пообещала Раби, не отрываясь от мультиков. Зайдя в гостевую спальню, Лекса наградила более долгим поцелуем спящее тело Тосиро Отсосими, главную звезду этого сезона в «Чиппендейле» Вест-Виллиджа. Потом вышла на улицу, спустившись на три пролета плавной каменной лестницы.
Нью-Бедфорд-Стайвесант — это, грубо говоря, полторы квадратные мили марокканской медины,  перенесенные в округ Кингс. Лекса совместно с группой инвесторов, состоящей из коллег-«разгребателей грязи», несколько лет назад решила, что если уж они собираются всю жизнь указывать на недостатки великих замыслов других людей, то и самим нужно воплотить в жизнь по меньшей мере один великий замысел. Городское переустройство казалось самым очевидным вариантом.
Они продуманно адаптировали традиционный стиль медины  к альтернативному окружению современного Бруклина. Улицы Нью-Бедфорд-Стайвесанта были прямее и освещеннее, чем запутанные переулки, рисующие соты в старом Марракеше и Фесе, к тому же — достаточно широки, так что по ним мог бы двигаться поток машин, хотя двигатели внутреннего сгорания строго запрещались. Плотность населения была куда ниже, чем в большинстве североамериканских городов, а целая треть земельной собственности отводилась под парки и зоны отдыха; и почти на каждой крыше рос сад. Тип зданий остался тем же — по большей части это были прямоугольные ящики не выше пяти этажей, — зато их раскрасили разнообразнейшими красками и узорами из плитки. На фасаде кооперативного дома Лексы изображались глубины океана в разрезе, а также его жители: под самой крышей в волнах резвились ламантины и моржи; у окна Лексы, живущей на пятом этаже, плавали дельфины, мурены и гибкие аквалангисты; и так далее до темно-синей глубины нижнего этажа, где мимо серебряной Руки Фатимы, висящей на входной двери, проплывал светящийся анчоус. Под яркими красками, цементом и кирпичной облицовкой пряталась усовершенствованная система трубопроводов, а из кранов текла вода из Катскиллов, которую даже в 2023-м безопасно пить, — чего как следует не оценишь, пока не посидишь на дизентерийных корточках над выгребной ямой в Касбе. Все отходы Нью-Бедфорд-Стайвесанта, какие только можно переработать, направлялись в сборные резервуары и использовались как удобрения или топливо, так что с бруклинской системой канализации район связан не был, что в эпоху Мэйских Команд вполне здраво.
Разумеется, у них был и купол. Бакминстеру Фуллеру еще предстояло внедриться в Рабат или Танжер, а Нью-Бедфорд-Стайвесант уже накрывал геодезический пузырь. Каждая треугольная панель представляла собой прозрачный солнечный коллектор, так что в длинные летние дни купол генерировал достаточное количество электроэнергии, чтобы обслуживать центр климат-контроля и обеспечивать 40 % скромных потребностей района в электричестве. Кончено, в пасмурные дни все было иначе, но даже в самом мокром месяце марте купол собирал куда больше энергии, чем любой небоскреб. К тому же по нему проще передвигаться и, по мнению Лексы, он красивее.
В этническом отношении район был причудливой смесью всего, что удалось наскрести, отчасти — благодаря пропорциональной стоимости аренды, так что в результате состоятельные люди жили по соседству с голодранцами. Там был сброд, бегущий от международной политики США в Сирии и Сальвадоре, а на другом конце той же улицы жили свергнутые бахрейнские и катарские шейхи; богатые турки, вьетнамцы и пуэрториканцы вели в суке  Бед-Стая разборки с разносчиками из Камбоджи и Афганистана. Англоамериканцы встречались тут редко: белые либералы сторонились этого района из-за поверья, что, если среди жителей слишком много арабов, они станут притеснять живущих рядом женщин и евреев, а белые консерваторы боялись, что их похитят или взорвут. Так что они позволили Нью-Бедфорд-Стайвесанту занимать сколько угодно пространства, а сами покупали квартиры в Ричмонде.
За исключением дочери Лексы, Раби — которую почти все ошибочно принимали за австралийку, — черных в районе совсем не было, по крайней мере — африканского происхождения. Привыкли считать, что к востоку от Миссисипи афроамериканцев не осталось, а несколько человек, переживших Пандемию, обитали в укрепленных лагерях в Скалистых горах. Лекса хорошо знала реальные факты, но самое «африканское лицо» в Нью-Бедфорд-Стайвесанте действительно было у Блюи Капириджи, коренной австралийки, которая приехала в Америку сниматься в кино и мини-сериалах. Блюи обладала сходством с покойной Розой Паркс, которого можно ожидать от австралоида, и не реже двух раз в год летала в Монтгомери, штат Алабама, где перед камерами отказывалась уступить место в автобусе; эту свою единственную роль она играла снова и снова, чем и заслужила любовь публики — ее даже приглашали в Белый Дом, а мэр Монтгомери вручил ей ключи от города.
После короткой прогулки по суку  Лекса вышла к мечети Анти-Атланта, где оставила свою машину. На ступенях со стороны входа сидел имам  и кушал поздний ланч; когда Лекса приблизилась, он помахал рукой.
— Привет, большой человек, — поздоровалась Лекса, приближаясь.
— Лекса, — поприветствовал он ее. — Тот парень снова баловался с твоим «жуком».
— Когда?
— Не больше десяти минут назад. Я был в минарете, протирал пыль с Электромуэдзина. Когда машина засигналила, он убежал.
— Все тот же самый?
— Думаю, да. Либо все угонщики начали носить синие саржевые костюмы.
— Спасибо, что присмотрел, — сказала Лекса. — Спрошу у Бетси, идентифицировала ли она его.
Бетси, полное имя — Бетси Росс, «фольксваген-жук» специальной конструкции Каценштейна, 2019 год. Когда Лексе было под тридцать, она частенько наведывалась в женский бар в Виллидже под названием «Салун Бетси Росс», и на картине над ее любимым столиком был изображен крылатый «жук», гоняющийся над Манхэттеном за облаками; называлась картина «Машина, которую водила бы господь бог, если бы у нее были права». С тех пор Лекса начала мечтать о собственном «жуке» и все искала новенькую модель 49-го года. Но в конструкции Морриса было куда больше игрушек.
Лекса вытащила зарядный кабель и прижала палец к считывающему отпечаток замку на водительской дверце.
— Ко мне приставала какая-то свинья, — сообщила Бетси, когда Лекса скользнула вовнутрь. Лекса просила Морриса дать машине личность какой-нибудь приятной женщины, но в тот месяц Моррис читал переизданную «Революцию просто так», так что Бетси Росс получилась Эбби Хоффманом в юбке.
— Файзал сказал, что к тебе приходили, — ответила Лекса. — Что он делал?
— Засунул устройство слежения под задний бампер. Видела бы ты этого сукиного сына, когда я надавила на гудок.
— А сфотографировала?
— Радость моя, да я даже оценки в его аттестате узнала. — Распахнулся бардачок, и оттуда вывалился цветной факс с фотографией озадаченного блондина крупным планом. — Эрнест Г. Фогельзанг, общественный колледж Хьюстона, год окончания — 2019, Квонтико — 2021, в настоящее время работает спецагентом Подразделения анти-антиамериканской деятельности ФБР. Похоже, федералы считают тебя анти-антиамериканцем.
— Это не новость. А оценки какие?
— 340 баллов по математике, 260 за язык. Отгадывать он, похоже, ни хрена не может.
— Похоже. Как ты думаешь, почему федералы его наняли?
— Фиг знает, — ответила Бетси. — Может, лучше хочешь узнать про одно изумительное совпадение? Человека, который в настоящее время возглавляет Подразделение анти-антиамериканской деятельности, тоже зовут Эрнестом Г. Фогельзангом. Старшим.
— Хм-м.
Лекса нажала большим пальцем на кнопку стартера; двигатель завелся с нежным шепотком. Это единственное, что ей не нравилось в езде на батареях, несмотря на всю заботу об окружающей среде: даже на максимальной скорости в шестьдесят миль в час путешествие в «жуке» казалось слишком бесшумным, почти немым. Как на тележке для гольфа.
— Знаешь, — сказала Бетси, — если бы ты выключила ингибитор наездов, я бы сэкономила тебе много времени, давя задним ходом таких Фогельзангов…
— Это ничего, — ответила Лекса. — У меня и так полно проблем, когда я каждый год регистрирую тебя со всеми твоими талантами.
— А с чего ты взяла, на хер, что я хочу регистрироваться?
Они выехали со стоянки. Лекса еще злилась на тихую работу «жука», но недолго. У Бетси был тайный порок: она потребляла не только консервированную энергию. Когда они выехали из-под купола Нью-Бедфорд-Стайвесанта и вырвались на Атлантическую парковую автостраду, где движение было небольшое, Лекса перешла на метанол — смесь домашнего приготовления, которая давала много энергии без лишних выхлопов. Под каждым крылом пульсировало несравненное в-ж-ж-ж  внутреннего сгорания. Лекса надавила на педаль акселератора; стрелка спидометра подскочила с пятидесяти до восьмидесяти пяти. «Жук» пронесся мимо трейлера «виннебаго» на электротопливе и чуть не сдул его с дороги.
— Следи за радарными ловушками, — велела Лекса, и Бетси ответила:
— Вот это я понимаю!

2004 и 2023: НЕБЕСНЫЙ ВЕЛОДРОМ

Джоан Файн ни в грош не ставила опыт клинической смерти отчасти потому, что такое случилось с ее матерью, и это путешествие Эллен Файн за пределы бытия оказалось настолько странным в отношении как причины, так и содержания, что полностью себя дискредитировало.
Последний этап Похода католичек-женщисток был начат летом 04 года, всего за два месяца до Африканской Пандемии (на это совпадение указал журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер, хотя он так и не сообщил, в чем заключается предполагаемая связь). К тому году популярность римского католического священничества во всем мире упала до критически низкого уровня, и хотя подобному спаду имелось множество причин, в качестве основного фактора постоянно называли обет безбрачия. Когда в начале июня созвали третий Ватиканский собор, поползли слухи, что церковь наконец собирается аннулировать запрет на брак для священнослужителей. Католички-женщистки собирались завалиться на праздник без приглашения.
— Мам, ты с ума сошла, — сказала Джоан, и уже не в первый раз. — Священная коллегия — это кучка старых девственников с дурным характером. Им такая малюсенькая уступка уже причиняет физическую боль, а вы о  чем просите? Вы же хотите не просто женатых священников. И даже не просто священников-женщин. А священников-женщин, которые могут вступать в брак. Возможно, даже друг с другом. Беременных  священников. Искусственно осемененных священников-лесбиянок с норовом. У Папы удар случится.
— О, маловерная дщерь моя, — отвечала сестра Эллен, изо всех сил давя на чемодан, чтобы закрыть его. — В Гарварде ты стала язычницей.
— Мама, тебя отлучили. Тебя туда даже не впустят.
— Отлучение — это просто политика. — Послышались двойные щелчки — замки чемодана закрылись. — Слушай, я понимаю: тебе хочется поиграть в агностика, — но я эту церковь все еще люблю. И без нас  в ближайшие полвека она погибнет. Если она утратит значимость, это ее убьет. Его Святейшество этого не понимает, Священная коллегия этого не понимает, но я  это понимаю, так что я, как благочестивый католик, обязана донести свое понимание до других. — Она закурила.
— Я тобой горжусь, мам, — сказала Джоан. — Язычница я или нет, но я хочу, чтоб ты знала, что я тобой горжусь. Но ты ведь понимаешь, что тебя убьют?
Женщистки полетели в Рим на паре заказанных аэробусов «Люфтганзы» — «Алиталия» отказалась их везти — и проскочили через паспортный контроль как группа германских торговцев пивом, приехавших отдохнуть. На рассвете следующего дня они собрались на западном берегу Тибра, чтобы выступить в Ватикан. По такому случаю монашки отказались от ритуальных одеяний, подобающих их орденам, и надели стандартную форму — «штурмовые рясы», в которых сочетались гордые пурпурные тона, простота ткани и скромный покрой. Семь сотен марширующих по Виа-делла-Кончильяцьоне католичек-женщисток, глаза и лица которых светились решимостью, напоминали процессию пингвинов сливового окраса.
Святейший престол об их визите предупредили. Ворота в Ватикан остались открытыми, но на Пьяцца-Сан-Пьетро швейцарские гвардейцы в своих ярких желто-красно-синих костюмах сформировали полосу обороны, блокируя подход к собору Святого Петра. Поскольку ни одно подобное противоборство не обходится без разъяренной толпы, на площадь вызвали тысячи две римлян, которым пришлось вылезти из постелей, явиться на площадь и собраться в кучки у северного и южного краев, где их демонстративно сдерживали карабинеры в черных ботинках. А в центре площади вокруг обелиска кишели папарацци из бульварных газет, запеленатые в белые спортивные пиджаки кающихся грешников от Гуччи и Армани, и щелкали затворами.
«Си-эн-эн» транслировало все это в Штаты, над собором парил их дирижабль с фотокинопулеметами. Один гвардеец отделился от остальных и забрался на крышу собора, дабы сообщить дирижаблю, что ему следует улететь, а потом попытался сбить его из арбалета XVI века. За четыре тысячи миль и шесть часовых поясов к западу, хотя дело было уже за полночь, в «Салуне Бетси Росс» сидели Джоан с Лексой и наблюдали за тем, как эта драма разворачивается на экране телевизора над барной стойкой. Когда монашки вышли на площадь, в правом фланге подруги заметили сестру Эллен Файн — в руке у нее дымилась сигарета, хотя она так нервничала, что забывала затягиваться.
— Их перережут, — сказала Джоан, сама куря одну «Мальборо» за другой. Ей было страшно, и она злилась на мать, поскольку та рисковала жизнью, по ее мнению — из-за пустяка; и в то же время ее переполняло восхищение и желание увидеть, как восторжествует справедливость: руководствуясь подобным желанием, она и сама проведет немало походов, подогреваемая надеждой, что в момент истины к тем, кто злоупотребляет данной им властью, вернется рассудок, и они отступят. «Сейчас выйдет Папа, — думала она, — раскинет руки и скажет: „Хватит так хватит. Мы вас принимаем. Не надо насилия“». Джоан теребила бусины четок; Лекса взяла ее за руку.
Монахини уже почти подошли к ступеням собора, и тут начался обстрел. В свое время ортодоксальные раввины у Стены Плача в Иерусалиме кидали в евреек-женщисток складными металлическими стульями, но римская толпа избрала более традиционные боеприпасы: камни и кирпичи. В мать Джоан попал бюст императора Нерона — удар пришелся по голове, проломил череп, после чего сестра Эллен навсегда оглохла на одно ухо.
— Было не больно, — настаивала она неделю спустя, лежа в кровати и беседуя с дочерью. — Просто раздался звон, словно у меня в голове кто-то ударил в колокол, а в следующий миг я уже ехала на велосипеде…
— На велосипеде, — повторила Джоан.
— Я ехала по внешнему краю неба, — объяснила сестра Эллен, — в самую крутую гору, какую только представить можно. Я бы совсем выдохлась, но к тому времени уже перестала дышать, так что крутила и крутила педали, и когда я проехала целую вечность, небо выровнялось. И это была равнина со звездами, точно как рассказывают: перламутровые врата, улицы за ними вымощены золотом…
— И Апостол Петр на входе?
— О да. Только совершенно не такой, каким ты его себе представляешь. Без ниспадающей белой бороды, вообще ничего подобного. Он молодой,  видно, что много времени проводит на улице, мускулистый и смугловатый… — Она смолкла, несколько смутившись.
— Бедняга Элли, — сказала сестра Джудит Чаш, ее подруга-женщистка (она вернулась с поля боя без единой царапины, завалила одного из швейцарских гвардейцев и вынесла мать Джоан в безопасное место; Папу они так и не увидели). — Элли видела Святого Петра, и у нее возникли нечистые помыслы.
— Но он был воистину  прекрасен, — призналась сестра Эллен. — Вообще-то не мой тип, мягко говоря, но притягательность его наружности отрицать нельзя.
— Может, — предположила Лекса Тэтчер, — тебя привлекала лишь его святость?
— Сомневаюсь. В первую очередь я подумала о том, что у него самая красивая задница, которую мне доводилось видеть. Никогда не слышала, чтобы Дух Святой проявлял себя подобным образом… Так вот, я поздоровалась с ним, он тоже меня поприветствовал и вежливо так попросил подождать, пока узнает, где меня решено поселить. Компьютера или телефона у него не было; рядом с вратами стояла огромная картотека, на всех ящиках кодовые замки с римскими цифрами, для галлюцинации это было бы странновато. — Она выразительно посмотрела на Джоан, по которой было видно, что она не верит ни единому слову. — Потом, когда Петр попытался вспомнить, XVII налево или XVII направо, я услышала сзади пыхтение и увидела, что за мной приехала делегация моих Сестер в Пурпуре. Они победили склон на тандеме на двенадцать ездоков, хотя по их красным лицам я поняла, что они были готовы душу продать за школьный автобус. — Она похлопала сестру Джудит по руке. — Они остановились в отдалении, словно не осмеливаясь подойти ближе, и поманили меня: «Иди сюда, борьба не закончена, куда ты так спешишь?»
— И ты вернулась.
— В ту же минуту. Хотя, надо признаться, что, выбирая между задницей Петра и ржавым велосипедом с сестрами, я усомнилась. — Она ухмыльнулась очень не по-монашески и повернулась к Джоан. — А ты, моя безбожная дочь, думаешь, что мне все это приснилось?
— Мам, я тебя люблю, — ответила Джоан, — я тебя уважаю, и я тебя поддерживаю. Но ты ненормальная.
Вот отсюда и недоверие Джоан к опыту клинической смерти. К тому же отсюда еще и много других особенностей Джоан.
В любом случае, когда санитары подняли ее из канализации в то утро понедельника 2023 года, Джоан понимала, что не умерла, и даже не на грани. Часть пути до больницы Ист-Ривер она пребывала в сознании и спросила, на что ей надеяться. Сидевшая с ней молоденькая сестра рассмеялась и сказала, что беспокоиться не о чем: конечностей она не потеряла, внутренних повреждений нет, хотя надо подшить ногу там, где в нее ткнулась носом Майстербрау. Джоан закрыла глаза и проспала всю оставшуюся дорогу.
И ей приснилось, будто она едет по краю неба на велосипеде.
Уклон был действительно так ужасен, как описывала его мать, плюс к тому Джоан все равно приходилось дышать. К тому моменту, как она добралась до звездной равнины, на которой стоял вечный город, она слишком запыхалась и не могла говорить. Джоан пыхтела, пыталась отдышаться, и, как ни странно, ей хотелось закурить, но она покатила к перламутровым вратам.
Только Святого Петра на посту не было. Вместо него там, опираясь на картотеку, стояла мать Джоан и крутила на пальце огромную связку ключей.
— Ох, не моя ли это язычница-дочь? — проговорила она. — Не ждала тебя сегодня. Прошло несколько твоих коллег, но тебя в списке не было.
— Мам… — начала было Джоан, но натужно закашлялась.
— Курить еще не бросила? Я тоже, но тут, к счастью, рака не бывает. И табак пошлинами не облагается. А если идешь в ресторан, дымить можно где угодно.
Перегнувшись через руль, сквозь открытые врата Джоан увидела мощеную золотом улицу, хотя она не так блестела, как предполагала Джоан. Архитектура больше всего напоминала швейцарские пригороды — ряды белых сосновых шале. Джоан невольно задумалась, как они умудряются разместить всех умерших без небоскребов. Самым высоким строением, которое ей удалось углядеть, было некое сооружение, похожее на стадион: оно возвышалось на холме, и на нем висел транспарант с объявлением: ВЕЛОСИПЕДНЫЕ ГОНКИ КАЖДЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК И ЧЕТВЕРГ.
— Слушай, Джоан, — сказала ей мать, — раз уж ты заскочила… Я тут давеча рылась в Главном офисе и кое-что увидела. Думаю, тебе следует знать. На этой неделе в Нью-Йорке будут неприятности…
За три квартала до небесного велодрома из переулка выполз аллигатор, за которым гнались Эдди Уайлдер, Лени Прохаска, Арт Хартауэр и крайне замурзанный старичок — это мог быть только Тэдди Мэй. Зверь добрался до середины перекрестка, поднял носом крышку люка, инкрустированную драгоценными камнями, и попытался скрыться в канализации. Но Эдди Уайлдер прыгнул на него и схватил за хвост.
— …землетрясение, например. Сколько баллов по шкале Рихтера — не заметила. И еще что-то связанное с Электронеграми. Джоан, с Неграми будь поосторожнее.  Ты меня слушаешь?
— Мам, — выдохнула Джоан, наконец распрямившись. — Мам, а почему у тебя ключи Святого Петра?
— Ах эти. По приезде мы с Джуди здесь кое-что реорганизовали. Были разногласия с руководством. Могла выйти ерунда, как в тот раз в Риме, но в конце концов мы пришли к мирному компромиссу. И, понизив голос, добавила: — Дева Мария встала на нашу сторону.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ РАБОТЫ

Общая больница Ист-Ривер была пришвартована у пирса неподалеку от Бруклинского моста. Раньше это была тюремная баржа, потом, во время Пандемии 04 года, ее переделали под больницу с моргом, а сейчас она служила сливом, куда поступал поток лишних больных и покойников из других городских заведений. У живых клиентов были сильнейшие мотивы поскорее выздороветь: как известно, на Ист-Ривер — по крайней мере, в особо грязные дни — был крайне высокий риск возгорания.
Джоан проснулась от запаха профильтрованного воздуха и дезинфицирующего средства; за зарешеченным окном ее палаты в облаке коричневой дымки на лету задыхалась птица.
— Задумалась? — спросила Лекса, сидевшая на стуле рядом с подругой.
— Задумалась, — ответила Джоан, чувствуя себя еще достаточно фигово. Она заметила, что, пока она болтала с матерью, рану на ноге обработали. — Ну, каков ущерб?
— Да почти никакого. Врач хочет взять анализ крови чуть позже, но считает…
— Да нет, я имею в виду — в городе , — пояснила Джоан. — Что я сделала с канализацией?
— Ну, — начала Лекса, — к сожалению, взрывом метана не ограничилось. Похоже, сами отходы были в легковозбудимом настроении. — Она зачитала из распечатки, которую ей выдала Бетси Росс: — «Взорваны фундаменты двух зданий, частично разрушен один тоннель, а также необходим „косметический ремонт“ на сумму в пятьдесят тысяч долларов», — вот что тут говорится, а ваша патрульная баржа выглядит так, словно ее купили на лодочной станции Пикассо. Помимо прочего, под островом еще кое-где горит огонь, и вот… — Она кивнула на окно.
— Я подожгла реку? Я подожгла эту сраную реку?
— Говорят, — сообщила Лекса, — что и Гудзон тлеет. Джоан, не хочу показаться грубой, но если ты видишь себя традиционной мученицей, вообще-то надо, чтобы тебя на столбе поджег кто-то другой.  Самовозгорание не считается.
— Хочу покурить.
— Так и знала. — Лекса вручила подруге пачку «Мальборо» с фильтром, книжицу спичек и мятую банку из-под содовой вместо пепельницы. На горящую спичку среагировала антиканцерогенная система безопасности: в ногах кровати появилась недовольная голограмма Джона Уэйна и погрозила пальцем.
— Ну, мэм, — начал выговаривать он, — вы же знаете. Правила больницы абсолютно запрещают… 
Лекса выдернула детектор дыма. Уэйн испарился на середине фразы.
— Так…
— Знаешь что? — поведала Джоан. — Меня сегодня спасла какая-то чернокожая женщина. Мне кажется, настоящая, не Электрическая.
Лекса, похоже, не удивилась — хотя она почти никогда не удивлялась. Лишь сказала:
— Любопытно. А почему ты думаешь, что она человек?
— Ну, во-первых, она была в канализации, а я точно знаю, что она не из Департамента. И она черная,  то есть — совсем черная. А самые темные Слуги с полок — только средней смуглости.
— Угу, — ответила Лекса. Она что-то писала на распечатке. — Ты же знаешь, почему так?
— Конечно. Группа по исследованию рынка из Департамента общественного мнения решила, что более темные тона будут пугать детей. Так что если Гарри не выпустил единичную модель почернее, не одел ее в доспехи и не уронил в люк, то вряд ли она на батарейках. И еще одна важная деталь: у нее зеленые глаза.
— Зеленые? — переспросила Лекса. — А разве бывают черные африканцы с зелеными глазами? — На листке она написала: ВЕРОЯТНО, НАС ПОДСЛУШИВАЮТ ФЕДЕРАЛЫ. МОЯ ПОЛОВИНА № 1 ГОВОРИТ ТЕБЕ СПАСИБО ЗА ПОСЛЕДНИЙ ВЗНОС В ФОНД ЗЕМЛИ. КОГДА В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ УВИЖУ ЕГО СТАРШУЮ ДОЧЬ,  ВЫРАЖУ ТВОЮ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ.
— Справедливое замечание, — сказала Джоан, стряхивая пепел в баночку. — Может, я ее просто выдумала. Это будут не первые галлюцинации человека, попавшего в дерьмо.
— А что станешь делать, когда выйдешь? — поинтересовалась Лекса. Она свернула распечатку и сунула ее в карманный шредер, который носила в сумочке. — В смысле работы.
— Не знаю. После сегодняшнего уж точно вылечу из Мэйской Команды.
— Да. Фатима Сигорски отстранила тебя от работы сегодня в 1:12 дня.
— …угу, а канцелярская возня в Департаменте канализации была бы новой жопой, так что, похоже, я безработная. Есть какие-нибудь предложения?
— Охоты на акул там не подразумевается…
— На Carcharodon- ов, — улыбнулась Джоан. — Занятно, после стольких лет пикетов и петиций, потом работы на побегушках у Гарри… двенадцатый калибр как-то бодрит. — Когда она это произнесла, перед глазами промелькнул образ орущего Прохаски, пока его тащили вниз, и ее вдруг замутило.
— Оружие. — Лекса покачала головой, а Джоан поспешно затянулась. — Мне интересно другое: куда пропал идеал героической стойкости?  Любые общественные изменения до сих пор происходят медленно, постепенно и даются тяжелым трудом. А тебе надо еще до старости дожить.
— Это входит в мои планы, спасибо за беспокойство. И ты, блин, хорошо знаешь, что я ненавижу кровопролитие, но…
— Тебе нравится хорошая драчка. — Лекса улыбнулась; этот диалог происходил между ними уже не впервые. — Борьба без правил, момент истины, никто не гибнет, за исключением случайной рыбы. Ты никогда права животных особо не поддерживала.
— Точно. У меня ведь есть Убежище, это в какой-то мере приятно — думать о том, что сейчас на улице спят на двадцать человек меньше, но этого недостаточно.  Мне нужно проломить каменную стену. Почему, ты думаешь, я вышла за Гарри?
— Джоанна д'Арк.
Джоан пожала плечами:
— Ну осуди меня. А чего ты ждешь, с такой-то матерью? Уж не говоря про Гордо Гамбино.
— Ну так мне не нужна либеральная мафиоза и Орлеанская дева, — сказала Лекса. — Мне нужен умный следователь, который имеет ходы в «Промышленные Предприятия Ганта». И кто может постоять за себя. — Она положила на постель манильскую папку. — Ничего не гарантирую, но может  оказаться небезопасно.
— Что это?
— Убийство. Янтарсон Чайнег. Он возглавлял Отдел корпоративных рейдеров в «Дрексел Бернам Саломон». Ходят слухи, что он пытался захватить «Промышленные Предприятия Ганта», но с ним вдруг случился приступ противоестественных причин.
— Думаешь, его Гарри  убил? Мне кажется, что куда больше поводов заподозрить Мишку Дымка.
— Вот тут начинается самое интересное, — продолжила Лекса. — Есть улики, по которым его убил вовсе не человек,  по крайней мере — непосредственно. Что, если я скажу тебе так: орудием убийства может оказаться Автоматический Слуга Ганта?
Джоан покачала головой:
— Весьма сомнительно.
— Но не исключено?
Файн пожала плечами:
— Несколько раз такое пытались устроить, но, насколько я знаю, безуспешно. Об этом думали многие будущие убийцы. И грабители банков. Но Слугу нельзя перепрограммировать, как компьютер. У них открытая база для внесения инструкций, но их поведенческие стабилизаторы — аппаратная функция, и список того, чего они ни в коем случае не сделают, достаточно обширен. В смысле, должен быть, чтобы обеспечивать надежность продукта.
— И даже гению не обойти аппаратных ограничений?
— Слуга по идее защищен от внешнего воздействия, — сказала Джоан. — То есть, наверное, теоретически такое можно сделать, но не каждому мужику с паяльником это под силу. Надо вытащить центральный процессор — что само по себе весьма сложно, поскольку он герметизирован крепче блока двигателя в «роллс-ройсе», — разобрать, переделать, поставить назад, повторить операцию с кучей других плат, помимо этого еще найти и убрать кучу скрытой аварийной механики. Так что, даже если у тебя есть все оборудование и технические данные, слишком много мороки, чтобы просто кого-нибудь там убить. Проще чуваку тормоза в машине подправить.
— А подобное вскрытие: замена центрального процессора, удаление аварийных механизмов, — это потом легко обнаружить?
— Если после этого Слугу осмотрит специалист? — Джоан кивнула. — Да, конечно. А как только станет ясно, что было произведено вскрытие — и принесло результаты, — список подозреваемых резко сократится. Опять же подтверждает, что это не лучший «модус операнда» для убийства.
— При обычных обстоятельствах, — сказала Лекса, — может, и так.
— А тут обстоятельства необычные?
Лекса подтолкнула папку.
— Просмотри, а потом скажешь, что думаешь.
— Изо всех сил стараешься заинтриговать меня?
— Я хочу, чтобы ты за это взялась.
— Ладно, посмотрю. Но еще раз повторяю, — сказала Джоан. — Если это в самом деле было преднамеренное убийство, а не какой-нибудь придурочный несчастный случай из-за ошибки конструкции…
— Нет, смерть не случайна, — ответила Лекса. — Вот это совершенно точно.
— Тогда спорить готова, что Гарри Гант не имеет к этому никакого отношения, какую бы угрозу для «Промышленных Предприятий Ганта» ни представлял Чайнег. Тут дело даже не в этике, а в том, что Гарри мысль об убийстве никогда в голову не придет. Он совсем иначе мыслит.
— Ну тогда, — ответила Лекса, — твоя новая работа заключается в том, чтобы выяснить, кому она пришла. Только вот…
— Что?
— Пообещай больше зданий не взрывать. С больничными счетами я еще справлюсь, но военные действия моя страховка не покрывает.

4

Согласно Декларации Независимости, с которой начали свое существование Соединенные Штаты в 1776 году, «все люди от рождения равны». Тем не менее до Гражданской войны в Соединенных Штатах все равно было больше рабов, чем в какой-либо другой стране. Американцы попытались устроить равенство сразу после войны, ратифицировав (одобрив) Тринадцатую поправку к Конституции, которая официально отменила рабство во всей стране. Тем не менее место чернокожих в американском обществе осталось не ясно.
«Мировая энциклопедия»

ЭЛЕКТРОНОГА МАКСВЕЛЛА

Сейчас Максвелл — всего лишь плохо приспособленный гражданин среднего возраста, который трахает мозги системе публичных библиотек, а вот в молодости он служил командиром танка.
Воевал он в 07 году в Войне за свободную торговлю в Субсахарской Африке — боролся за разрешение спора, кому заправлять залежами топлива и минералов в тех регионах, население которых вымерло во время Пандемии в 04-м. Блок Союзников, в который входили американские, бурские и европейские вооруженные силы, объединился с целью защиты демократичной системы управления ресурсами, а Североафриканская лига под руководством террористов несправедливо попыталась установить в том регионе свою монополию. Россия в ту пору занималась разрешением вопросов по правам человека с несколькими своими оставшимися республиками, так что согласилась не вмешиваться в конфликт взамен права участвовать в мирных переговорах.
Максвелла направили на Западный фронт, который проходил вдоль горной границы между Камеруном и Нигерией. Согласно плану Союзников, в дельте Нигера должен был высадиться морской десант и освободить нефтяные и угольные поля Нигерии. Потери в результате вторжения предполагались большие, но в самый последний момент вмешалась непреодолимая сила. Внезапное извержение вулкана Камерун приняли за ядерную атаку Лиги; союзники нанесли ответный удар, сбросив ДУРУ (Дружелюбное Устройство Радиационной Активации) на Лагос, город-порт в Нигерии. Это почти полностью стерло с лица Земли западное полевое командование Североафриканской лиги и нагнало панику на войска обороны (у которых, по правде говоря, ядерного оружия и не было), и они бежали. Морская пехота Союзников высадилась беспрепятственно и меньше чем за неделю заняла всю страну вместе с прилегающим Бенином, Того, Ганой и Буркина-Фасо.
Максвелла в танке направили охранять нефтеперерабатывающий завод в Порт-Харкорте, пока обсуждались условия капитуляции североафриканцев. То, что победа далась настолько бескровно, Максвелла не беспокоило — как и большинство солдат, он был только рад избежать боя, — но в каком-то отношении война оказалась огромным разочарованием: Максвеллу не хватало радостных аплодисментов освобожденных граждан. В пост-Пандемической Нигерии вообще-то граждан почти не осталось, а горстка местных белых после «радиационной активации» Лагоса не была особо расположена аплодировать. Надежды Максвелла снять на обратном пути на видео какую-нибудь дикую природу тоже пошли прахом, когда из Уганды пришло сообщение, что последний на свете белый носорог пострадал — хоть и косвенно — от заблудившейся управляемой бомбы.
Подавленный Максвелл сидел на танке у ворот нефтеперерабатывающего завода и мечтал о грандиозном сафари XIX века, когда в Африку было бы еще забавно вторгнуться. Возможно, такая ностальгия и принесла ему неудачу: однажды на закате Максвеллу явился чернокожий — совершенно внезапно, двигаясь плавно, словно призрак, он вышел из-за составленных рядом ржавых бочек, которые тянулись линией вдоль подъездной дороги завода. Чернокожий был высок и тощ как жердь, а его зеленые глаза сверкали в лучах заходящего солнца, словно остро отточенные лезвия бритвы. Если бы подошел поболтать белый носорог, Максвелл бы удивился не больше. Но черный пришел не болтать. Слишком поздно Максвелл осознал, что длинная трубка, которую незнакомец бережно нес в руках, была не ритуальным подарком туземца, а пусковой установкой для бронебойных ракет.
— Слушай, не надо, — сказал Максвелл, хватаясь за винтовку.
Ракета разорвала в клочья корпус танка, а вместе с ним и двух членов экипажа Максвелла, которые играли в покер внутри, где работал кондиционер; кособокий кусок орудийной башни и кособокий кусок Максвелла оторвало начисто. Неделю спустя он проснулся в больнице Красного Креста в Претории, и краснолицый лейтенант-африкандер сообщил ему, что весь завод подожгли саботажники, найти которых не удалось.
Максвелл потерял правую ногу целиком, включая бедро и большую часть промежности, зато левая не пострадала, если не считать большого пальца.
— Макс, это очень несимметрично, — ворчал хирург, — надо что-то с этим сделать. — Он заменил ногу протезом от «Крайслера» — Электроногой, которая сильно громыхала, зато в бедро была встроена холодильная камера, где можно хранить пиво с орешками. К левой ноге приделали Стальной Палец; в пах вделали Автомошонку, мешочек из углеродного волокна, реагирующий на температуру, который сжимался и расширялся, прямо как настоящая деталь. К тому же противоударный.
Но вот Электрочлена не сделали.
— Извини, — сказал хирург. Подпункт Третьего статута Хелмса по вопросам Искусства и Непристойности запрещал расходование федеральных средств на какие-либо медицинские или научные устройства, которые можно попутно использовать для половых игр; Верховный суд США по делу «Штат Флорида против Силвера» 05 года постановил, что искусственные яички по данному закону кошерны, а вот протезы пенисов — очевидно, нет. Тем не менее Максвелл мог поставить член шведского производства за сто тысяч долларов плюс стоимость авиаперелета туда-обратно, но Администрация по делам ветеранов счет бы не оплатила.
— Да ладно, Макс, — сказал хирург, — зато яйца у тебя что надо. Не кисни!
Психологическую травму вылечить было тяжелее. Психиатр морской пехоты выявил у Максвелла хроническую боевую усталость и «непредсказуемый темперамент». Когда Максвелл вернулся домой в Нью-Йорк и пошел на собеседование, чтобы устроиться на первую гражданскую работу, он впал в исступление и попытался придушить офисный талисман — черную кошку с зелеными глазами. Кошка, спасаясь, нырнула за ксерокс, и девушка, проводившая собеседование, закрыла свою записную книжку со словами:
— Думаю, рекомендации нам проверять ни к чему.
Найти жилье оказалось тоже непросто. После Пандемии 04 года жизнь для арендаторов стала просто райской, но Максвелл отказывался войти в здание, опустевшее в результате чумы. Он считал, что лучше уж остаться бездомным, чем рисковать снова навлечь на себя гнев мертвецов: держась как можно дальше к югу от 125-й улицы, он спал в парках, железнодорожных депо, на станциях метро, в сети паровых труб, а однажды — в тоннеле канализации (что стоило ему еще трех пальцев). Когда патронажные сестры из Администрации по делам ветеранов все же умудрялись найти ему какое-нибудь жилье «без призраков», из-за этой хронической боевой усталости Максвелла все равно вскоре вышвыривали на улицу.
Но ему как-то удалось выжить; после войны прошло уже шестнадцать лет, а Максвелл еще жив. И как раз в последнее время его жизненные обстоятельства стали налаживаться. У него наконец появилась настоящая крыша над головой и кровать, с которой не прогонят. Год назад директор благотворительного дома в Бауэри невозмутимо посмотрела, как Максвелл опорожнил у нее на глазах свой Автоматический Мочевой Пузырь.
— Если хочешь внушить мне отвращение, — сообщила она, стряхивая пепел, — тебе надо сильнее постараться. Я каждый день плаваю в моче на лодке, а когда я была ребенком, мама приглашала на ужин прокаженных. Твоя комната наверху, на втором этаже сворачиваешь налево. Тебе принесут швабру и запасную простыню. — Еще никто из нанимающих и увольняющих не относился к нему с такой терпимостью, к тому же Максвелл нашел себе занятие: оно хоть и не оплачивалось, зато доставляло ему удовольствие, так что Максвелл без него уже не мог.
Он расставлял библиотечные книги.
— Вы никогда не обращали внимания, что в библиотеке невозможно найти картинки с голыми людьми? — иногда говорил Максвелл незнакомцам в метро в порядке объяснения. — Я вот о чем: вы, к примеру, подросток, у вас ломается голос, и однажды вам в голову приходит мысль: может, в публичной библиотеке найдется книга с изображением голых людей. Ну, типа, может, они закупили что-нибудь такое по ошибке и поставили на полку, где книгу найдет даже подросток. И вот вы смотрите по предметному каталогу «эротику» и «фотографию обнаженной натуры» и находите несколько возбуждающих названий, вроде «Иллюстрированной истории порнографических фильмов». Но когда отыскиваете полку с нужным шифром, книги на месте нет. Или это какая-нибудь дрянь, где один текст, и тот по-французски, но вот если там есть настоящие фотографии голых, то книги на месте не окажется. Даже если каталожный компьютер говорит, что она должна стоять на полке, ее там нет. Даже если целый месяц ежедневно ходить и проверять — а когда голос ломается, такое занятие вполне реально, — ее на месте ни за что  не окажется. Как будто ее удалили.  Хирургически… И, знаете ли, я догадался, почему так происходит — и не в какой-то одной библиотеке, а во всех. Лежу я однажды ночью в этой куче слизи, размышляю над тем, кто, черт дери, забрал мои пальцы  с ног, и тут меня осеняет: это заговор. Они работают по всей стране, эдакое тайное братство. Рано поутру приходят в библиотеку, хватают все книги с голыми людьми, пока никто другой не успел. Они эти книги не выносят, не сжигают, а просто переставляют.  Переносят книги с голыми в самые скучные разделы, вставляют между книгами, которые никто никогда не читает. А потом, когда приходят пацаны, у которых ломается голос, члены этого братства стоят где-нибудь в сторонке и посмеиваются. Очень важная у них работа.
Отношениям Максвелла с Электронеграми портиться было некуда. В главном корпусе Публичной библиотеки Нью-Йорка их было двое, Элдридж-162 и Бартоломью-75. Элдридж служил для «сдерживания энтропии», а именно: двадцать три часа в сутки (останавливаясь лишь на подзарядку) он переходил от стеллажа к стеллажу, сканировал каждый том на каждой полке, проверяя, чтобы каждая из девяти миллионов книг стояла на положенном месте. В том числе и те, где есть изображения голых людей. Ни у какого человека не хватило бы терпения и упорства на столь отупляющее занятие, но Элдридж работал настолько эффективно, что Максвеллу приходилось перемешивать целые полки, чтобы у того дела шли не так быстро.
А сегодня в книгохранилище появился новый негр.
Объявление, адресованное посетителям библиотеки, гласило, что «наших веселых помощников, Барта и Элдриджа», отправили в мастерскую на чистку и настройку, и Максвелл поначалу думал, что подышит свободно, работая без конкуренции. Утро и время до обеда прошло достаточно гладко, Максвелл переставил больше тридцати книг. А потом в полчетвертого он подошел к разделу африканской истории, подыскивая подходящее место захоронения для спецвыпуска «Нэшнл Джиогрэфик» с ретроспективой жизни голых пигмеев. Он обошел полку и обнаружил в том углу, где никому быть вроде бы не полагалось, его — то есть ее — на корточках.
Какая-то она была неправильная. Это сразу стало понятно. Кожа черная,  на много тонов темнее, чем у Элдриджа — тот был цвета кофе с искусственными сливками; курчавые волосы средней длины, не заплетенные, не завязанные, вообще без какой-либо стандартной фабричной укладки, а растрепанные,  как если бы она расчесывала их каждый день, а сегодня вдруг забыла. Одежда тоже неправильная. Люди, конечно, иногда выряжают своих Негров в диковинные костюмы, но уж работники библиотеки выбрали бы какую-нибудь консервативную домашнюю одежду, например ситцевое платье в цветочек или блузку с юбкой. Но не красные кеды на липучке, не широкие черные брюки и не такую же широкую жилетку без рукавов — да-да, без рукавов:  ее голые плечи казались округлыми и нежными, словно настоящая плоть, плечо обхватывало золотое кольцо, а шею щекотали яркие сережки из попугаичьих перьев.
Неправильно. Совершенно неправильно.
Она шевелила губами. Кончиком пальца медленно поглаживала книги по корешку и шевелила губами, словно что-то бормотала про себя — этого Автоматические Слуги не делают. Потом Максвелл заметил, что на дальнем плече у нее сидит что-то пушистое, и понял, что она шепотом с ним разговаривает. Ручная крыса? Говорящая ручная крыса?
Он подошел ближе. Она потянулась за книгой, и Максвелл заметил, что на груди у нее нет бирки. Это все и решило.
— Где твой идентификационный знак? — требовательно спросил он. Она повернулась к нему; пушистый комочек на плече оказался все же не крысой — это был маленький бобер в очках и каске, и говорил он еще как.
— Серафина, желтая тревога, — произнес он.
Но Максвелл этого не услышал — он смотрел девушке в глаза.
Те были зеленые. Зеленые глаза на черном лице.
— Красная  тревога, — предупредил бобер, застучав хвостом негритянке по спине. Она поднялась, расстегнула практически незаметный карман на жилетке, а Максвелл уже летел на нее. Нечто серебристое и проворное тяпнуло его за запястье. Острая боль словно пронзила всю руку, и ее закололо. Потом рука вяло обвисла.
Лоб у девушки блестел от пота — тоже непорядок.
— Ты меня не видел, — сказала она. — Ты меня вообще никогда не видел.
— Ага, блядь, не видел, — произнес Максвелл и снова рванулся к ней, в этот раз замахнувшись другой рукой. А она уже отвернулась и пошла прочь, но Максвелл догнал ее в три звучных прыжка на Электроноге. На этот раз его укусил бобер. То был не обезболивающий укольчик, скорее — как будто руку зажали тисками. Максвелл завопил и упал. Пикируя, он плечом сшиб книги с полки. «Иллюстрированная история порнографических фильмов», которую он спрятал там час назад, упала рядом и открылась. В результате Максвелл понял, что лежит на боку и лупится на пышную фигуру звезды фильмов для взрослых по имени Мэрилин Чемберс (которой сейчас за семьдесят, она живет в Сан-Луис-Обиспо, Калифорния, и получает пенсию как бывший социальный работник). Неэлектрическая негритянка с бобром на плече остановилась на безопасном расстоянии и на прощанье окинула Максвелла взглядом зеленых глаз.
— Ты меня не видел, — повторила она. А потом прошла сквозь стену и исчезла.
После этого Максвелл стал вести себя нелогично.

САМЫЙ УЕДИНЕННЫЙ ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

Бюджет Нью-Йоркской публичной библиотеки не предусматривал никаких тайных ходов, но вот как бывает, когда нанимаешь ирландских проектировщиков.
Во время взрыва в рождественскую ночь 2006 года, когда «Эмпайр-стэйт-билдинг» взлетел на воздух раскаленным шаром после попадания в него «Боинга-747», причальная мачта небоскреба ракетой взмыла ввысь и пронзила дирижабль «Си-эн-эн», который как раз оказался в нужном месте и смог заснять происшествие. Пилот держалась смело: непрерывно передавала видеосигнал в Центр «Си-эн-эн» в Атланте, ведя опускающийся дирижабль на север между небоскребами Пятой авеню и надеясь совершить аварийную посадку в Центральном парке. Но на 42-й улице налетел микрошторм, и газовый мешок окончательно лопнул, в результате чего пилот, гондола и причальная мачта грохнулись с высоты шесть сотен футов; последнее, что сняли фотокинопулеметы, — приближающийся крупный план изрисованного граффити каменного льва Публички.
Подумывали о том, чтобы для перестройки библиотеки нанять японцев. Мэр Уолдо Твитти считал, что японцы и так уже втайне владеют контрольным пакетом акций города, поэтому надо успеть сделать им как можно больше хорошего, прежде чем они официально захватят власть.
— Но погодите-ка, — сказал уполномоченный по делам библиотек и планированию семьи, изучив предварительную заявку лучшего токийского архитектора. — Вы мне скажите, когда мы переведем имеющиеся у нас деньги в иены и расплатимся за работу, сколько у нас останется на новые книги?
Бухгалтер мэра посчитала.
— Два доллара пятьдесят центов, — ответила она.
— Два доллара пятьдесят центов?! — завопил уполномоченный. — Да вы знаете, что можно купить на два с половиной доллара? Четверть книжонки в мягкой обложке, вот что!
Поэтому решили поддержать архитекторов из страны победнее — то есть из Соединенных Штатов. Бруклинская фирма «О'Донохью, Киллиан и Сни» предложила выполнить всю работу, включая само строительство, чуть меньше чем за пятую часть суммы, которую запрашивали японцы. И все было бы прекрасно, только вот детство Джози О'Донохью и Вирта Киллиана проходило в Ирландии, где они все время играли в секретных тоннелях под замком Бларни, и теперь они почему-то решили, что в новой публичной библиотеке тоже должен быть тайный ход.
— А зачем он? — спросил у них уполномоченный. — Я за это платить не хочу.
Они ответили, что решать, конечно, ему, но тайный ход все равно сделали. Пользуюсь одновременно и обычной, и метрической системой измерений, О'Донохью выкроила пространство, которого на чертежах видно не было, а Киллиан так курировал строительство, что даже прораб не заметил подвоха. Когда работы завершились, только самые хитрые библиотекари и постоянные посетители почувствовали, что внутренние размеры нового здания как-то не складываются; а Максвелл был настолько поглощен своими голыми, что никогда об этом и не задумывался.
Напротив, Моррис Каценштейн вычислил это, придя за третьей или четвертой книгой. Его родители работали в израильской службе безопасности «Шин Бет», так что в их семейной истории значился не один раскрытый секрет. Моррис очень удивился и рассказал о своем открытии Фило Дюфрену, а Фило — своей дочери Серафине, так что теперь между стенами общественной библиотеки разгуливает Серафина Дюфрен с ДРУГом Бобром на плече и ДРУГом Белкой в кармане.
Дорогу освещала лампа на каске Бобра. Сейчас бы Серафина предпочла обычный фонарь, такой, который не критикует. ДРУГ Бобер на нее рассердился; точнее сказать, встреча с Максвеллом запустила подпрограмму нравоучений в полупроводниковом орехе, который служил ДРУГу Бобру мозгом.
— Я что, тебя не предупреждал? — сказал он (голосом Ральфа Нэйдера). И для пущей убедительности постучал хвостом хозяйке по спине. — На людях нужно  быть незаметнее.
— Кто бы говорил.
— Я  должен лежать в сумке. В стандартной сумке для инструментов Автоматического Слуги. Наша с ДРУГом Белкой конструкция рассчитана на то, чтобы мы туда помещались.
— Ага, — ответила Серафина. — И никому не покажется странным, если я на людях буду разговаривать с сумкой. 
— И носи значок с именем.  Носи платье , то симпатичное хлопковое в цветочек, которое тебе отец подарил. — ДРУГ Бобер загибал пальцы на лапках, подсчитывая наставления. — Не открывай рот и не говори, думай про себя , и…
— И  надевай коричневые контактные линзы. И носи еще фальшивые очки с передающим устройством камеры дистанционного наблюдения, чтобы ты мог все видеть, даже когда я засуну тебя в сумку. Да я лучше сейчас же выкину и сумку, и очки, и линзы из окна, потому что это мой дом,  а так выряжаться, чтобы пройтись по собственному дому, просто смешно.
— Иначе опасно, — стоял на своем ДРУГ Бобер.
Они дошли до входа в Самый Уединенный Читальный Зал, где и жила Серафина. Она остановилась перед дверью и попыталась выйти из себя, по-настоящему  выйти, как вышел бы из себя в подобном случае любой нормальный человек, но у нее получилось лишь сильное раздражение:
— Разве я не слушаюсь тебя, когда выхожу из библиотеки? Я ведь надела спасательный костюм в канализацию?
— По статистике ответ на первый вопрос — нет. И сегодня утром я велел тебе не ходить в канализацию вообще. Это небезопасно.
— Ты хоть представляешь себе, какая ты зараза? 
— Нет. — Бобер, как обычно, воспринял вопрос буквально. — Я не рассчитан на сочувствие. Моя задача — следить за техникой безопасности. — И снова похлопал Серафину хвостом. — Следить за техникой безопасности и читать.
Чтение. В этом-то и кроется ловушка, вот из-за чего ДРУГ Бобер со своими замашками няньки стал неизбежным злом. Серафина не умела читать. В 2023 году это уже не редкость, но в ее случае причины были биологические. Виновато какое-то деформирующее хромосомы вещество, витавшее в воздухе Филадельфии, может быть — именно в университете Пенсильвании, где ее мать впервые вытащила ее отца из амишского фрака, или это из-за некачественного хот-дога, который они съели на пикнике по случаю воссоединения лет девять спустя, когда и была зачата Серафина. Слух и речь не пострадали, словарный запас у нее был богаче среднего, но в мозгу не хватало синаптической конструкции, которая сопоставляет смысл с написанными словами и фразами. Мозел Каценштейн, невролог из Альбукерке, который осматривал семилетнюю Серафину в пустыне, поставил диагноз: «Сорбоннская дислексия с выраженной кортикальной дисплазией».
— Что это значит? — спросила у него Серафина.
— Что ты не сможешь читать, — ответил Мозел. Он пощелкал по клавишам привезенного с собой портативного компьютерного томографа. — В языковом центре твоего мозга есть физический недостаток, который не позволяет тебе воспринимать определенные виды абстрактной визуальной информации, например буквы и цифры.
— Мой отец не в ладах с определениями.
— У него это, скорее, проблема дисциплины, — сказал Мозел. — А у тебя — недостаток органического характера.
— А поправить вы это можете?
— Боюсь, что нет. Перестройка коры головного мозга — еще недостаточно разработанная область. Но немного изобретательности, и ты сможешь проблему обойти. Например, можно попробовать систему Брайля, в которой визуальных символов нет, или какой-нибудь не слишком абстрактный язык пиктограмм. К тому же полно всяких устройств, которые при необходимости помогут тебе справиться с обычным текстом.
— Какие устройства?
Мозел ткнул пальцем в своего племянника Морриса.
— Прибамбасы, — сказал он.
Вот так и появился ДРУГ Бобер, который читает Серафине вывески и надписи и с непревзойденной ловкостью находит в библиотеке нужные книги, а также ДРУГ Белка, которая выручает хозяйку, когда та пропускает мимо ушей предупреждения ДРУГа Бобра на предмет того, как нужно себя вести. ДРУГ — это «Долго Работающий Уникальный Грызун» на батарейках, хотя Моррису не сразу удалось объяснить ребенку суть акронимов:
— Ну, это как поэзия для изобретателей, — наконец придумал он. Серафина любила стихи.
Чтобы войти в этот Самый Уединенный Читальный Зал, надо было определенным образом ухватиться за дверную ручку — очередной фокус О'Донохью и Киллиан, который Серафина освоила до рефлекса. Пол внутри покрыт гладкой плиткой, так что если уставиться только на собственные ноги или лечь с закрытыми глазами на ложе из волчьих шкур с подстежкой из гусиного пуха, сделанное в духе Бларни, можно вообразить, что и впрямь находишься в ирландском замке, в келье какого-нибудь чокнутого монаха. Переведя взгляд вверх, тем не менее нельзя не заметить окна, которое занимает одну стену целиком, а прямо за ним начинается Мадагаскар: распухший ствол баобаба в десять обхватов в самой толстой части полностью закрывал вид из окна и вид на окно. Покупали его как иву из Керри, которая тоже должна была заслонять окно, но поставщик что-то напутал и вместо нее привез баобаб, адаптированный под умеренный климат. К тому времени, как ошибка раскрылась, баобаб уже безвылазно запустил корни под ведущую к библиотеке дорожку, и теперь Управлению городского транспорта дважды в месяц приходится направлять бригаду с цепными пилами расчищать тоннели ИРТ.
Упрямое деревце. Совсем как в Африке, думала Серафина, не хватает лишь семейства лемуров, которые лазили бы по его шишковатым веткам. Вот только лемуры уже вымерли.
Она посадила ДРУГа Бобра на койку и достала из кармана ДРУГа Белку. Из остальных карманов жилетки и брюк Серафина вытащила книги, которые набрала до налета Максвелла; когда она складывала их на Самый Уединенный Стол для Чтения, правый верхний ящик самостоятельно открылся, и на стол выпрыгнул малюсенький коричневый крот в бифокальных очках.
— Привет, ДРУГ Крот, — сказала Серафина.
— Привет, Серафина, — ответил ДРУГ Крот, при виде растущей стопки книг подергивая носом в предвкушении. — У нас выдался прекрасный день?
— ДРУГ Крот, а у меня хоть раз выдавался не  прекрасный день?
— Ни разу, — согласился ДРУГ Крот и был абсолютно прав. Помимо прочего, у Серафины с самого рождения был неестественно высокий уровень серотонина в мозге и еще какой-то шальной гормон в крови — «органический прозак», как назвал его Мозел Каценштейн, — усиливающий действие серотонина. Это означало, что Серафина не только дислексик, полусирота и одна из последних выживших представителей своей расы, так она еще и биохимически неспособна расстроиться хотя бы по одной из этих причин. Полезная антисуицидальная черта, обеспечивающая Серафине выживание, особенно если до конца жизни придется маскироваться под Электронегра, но это как раз и расстраивало: никогда по-настоящему не расстроиться, не испытать депрессии. Не разозлиться настолько, чтобы обидеть кого-нибудь.
— Я отношусь ко всему этому, — поделилась она однажды с Лексой, — как к игре; в том-то и проблема, нет ничего серьезного. Ведь нормально было бы, чтобы человеку вроде меня хотелось поджигать здания? Выучить негритянский диалект, нарядиться воином масаи и ходить тут, стрелять по белым? В кино я б наверняка так и сделала. А я ограничиваюсь практическими шуточками.
— Ну и это у тебя весьма неплохо получается, — ответила Лекса. — Фило считает тебя экстремисткой, хотя не скажешь, что он сам умеренный.
— Да, вот это меня тоже беспокоит. Я убеждаю себя: «Серафина, у тебя поврежден мозг, так что все, что ты чувствуешь или не чувствуешь, нормально». Но отца- то что оправдывает?
— Ты думаешь, что он топит корабли из самодовольства?
— Ну…
— Поверь мне, — сказала Лекса, — твой отец так зол, как не дано быть тебе. Но он не путает злобу с правом без разбора преумножать страдания.
— Ну тогда ладно, я тоже не буду без разбора преумножать страдания, — заявила Серафина. — Я просто буду сильно-сильно досаждать людям. — Чем она и занималась, и весьма небезуспешно; в этот выходной, например, она одержала важную победу.
— Ты ведь понимаешь, что нельзя оставлять ее у себя, — говорил ДРУГ Бобер, показывая на стену читального зала, где висела картина. — Ты обязана  ее вернуть. — Это была «Мона Лиза» Да Винчи. Подлинник. Серафина стырила ее со специальной выставки в художественном музее «Метрополитэн» вопреки самым энергичным протестам ДРУГа Бобра. Правительство Франции требовало организовать зональный поиск по всему континенту, чтобы вернуть шедевр. — Нельзя же просто так вот брать и красть у людей культурные ценности!
— Нет, как раз можно, — возразила Серафина. — Статистически  — можно. Но не волнуйся, я ее верну. — Она посмотрела на губы Моны, застывшие в улыбке на последние пятьсот двадцать лет, и подумала: «Я понимаю, каково тебе».
— У тебя что-то нехорошее на уме, — догадался ДРУГ Бобер. — Нехорошее и наверняка опасное. Что же это?
— Узнаешь через минуту. Но сначала, — ее лицо засветилось искренней радостью предвкушения, — может, ты расскажешь мне историю?
— Историю?
— Да, о моих пра-пра-пра-пра-пра-прадедах. О том, что было во время Гражданской войны.
— А, — сказал ДРУГ Бобер. — Вон чего.

СИНЕ-СЕРЫЕ НА ВЫРУЧКУ

Змей курила, и тут вдруг раздался вопль Максвелла. На самом деле, чистая случайность, что она вышла на тротуар и услышала его; поскольку в «Ярком Мире» на углу 41-й и Пятой, как и в любом другом магазине Манхэттена, хоть и действовала политика против никотина, руководство обычно не мешало ей тайком выкурить сигарету либо как-нибудь иначе нарушить современную мораль — в зависимости от того, что ей было нужно. Выглядела Змей старше любого другого пожилого гражданина, помноженного надвое, у нее не было правой руки, и носила она военный китель — наполовину синий, наполовину серый, сшитый из нескольких мундиров, — и ее вид требовал почтения или, по крайней мере, почтительного равнодушия. Люди до шестидесяти уступали ей, не задумываясь.
Но не сегодня. Она пришла в «Яркий Мир», чтобы изучить последние воплощения прогресса — это было одно из ее любимых занятий. Для Змея, которая (по ее словам) застала эру, когда еще не было телевидения — не только Музыкального  Телевидения, а телевидения  вообще, — радио, «модели Т», когда Соединенные Штаты не были еще Соединенными Штатами… Так вот, узнать о существовании такого устройства, как собачья миска с охлаждением и курсом дрессировки, действующим на подсознание ($ 269.25 плюс государственный и региональный налог с продаж), было ее любимым развлечением. Лучше, чем кино, да и дешевле.
Змей положила кисет на криогенную установку для хранения домашних растений («на случай длительного отпуска, когда их некому будет поливать») и начала одной рукой сворачивать самокрутку, и тут ее похлопал по плечу дежурный администратор.
— Мэм, это не пепельница, — сообщил он. — Это чувствительное оборудование для поддержания жизни, к тому же достаточно дорогое.
«Норман Ляо» — гласила бирка на груди. Черты его лица всколыхнули в ней старые воспоминания.
— Ляо, — произнесла Змей, — Ляо.  А у тебя не было предков из Мичигана, Ляо?
— Мэм, в магазине курить не разрешается, — настаивал тот. Змей продемонстрировала ему блаженнейшую улыбку, будто она — его любящая бабуля.
— И вы не сделаете исключение для милой старушки…
— Никаких  исключений, мэм.
— …и для ветерана войны? — Она чуть-чуть повысила голос: — Армия Конфедерации Потомака, с 1861 по 1864 год. И еще некоторый срок — во взводе чероки «Стоящий медведь» Армии Конфедерации. Так, к сведению.
Ляо указал ей на дверь.
Так что самокрутку Змей зажгла на улице и задумалась о первом Ляо — подрядовом Тинь Ляо из второго Мичиганского полка, который 159 лет назад дал ей это прозвище и приложил все усилия, чтобы стать профессиональным курильщиком. Но те времена давно в прошлом… а вот сейчас мимо проехал регулировщик движения на лошади, учуял дымок Змея и погрозил пальчиком.
— Какая дурная привычка, — сказал он.
Где-то у Публичной библиотеки заорал мужчина. Не обращая на крик внимания, полицейский стал выписывать квитанцию мини-фургону, припаркованному в неположенном месте. Орущий буквально надрывался.
— Ох, Максвелл, — проговорила Змей, бросая самокрутку в сточную канаву. — Что там с тобой стряслось на этот раз?
Такого рода неприятности обычно привлекают толпы зевак и спецотряды быстрого реагирования. Вынув откуда-то Электрический Разделочный Нож — может, библиотека теперь выдает на руки и небольшие бытовые приборы, этого Змей не знала, — Максвелл вскарабкался на каменного льва, воткнул нож в источник питания в своей Ноге и принялся нарушать общественный порядок. Нож был установлен на минимальную скорость, гудел почти неслышно, но ярости, с которой Максвелл им размахивал, было достаточно и для того, чтобы привлечь внимание очевидцев и чтобы они держались на безопасном расстоянии.
Пока Змей пробивалась сквозь толпу зевак, к бордюру подъехала полицейская машина. Из задней дверцы вышел Негр в синем. У него были круглые щеки с ямочками, в лице сочеталась искушенность городской жизнью и плюшевая слащавость; на бляхе выбито «Пауэлл-617». Зрители воодушевились, надеясь на активное развитие событий. Пауэлл ответил на их приветствия, дружески потрясая кулаком: мол, «ребята, я с вами!». Водитель показал на Максвелла и приказал:
— Возьми его, мальчик!
Фигово. Змей знала, как Максвелл реагирует на Негров. Но, глядя, как он скачет верхом на льве, она кое-что придумала.
Приближаясь к Максвеллу, Пауэлл принял вид мрачного сострадания.
— Братишка, полегче, — посоветовал он. — Я знаю, порой кажется, будто жизнь слишком уж хуевая, но насилие — это не выход.  — Он вытянул руки жестом со значением «не нервничай»; в центре ладоней у него были установлены металлические диски под цвет кожи с несмертельным зарядом. Пауэлл-617 был ходячим электрошоком. Он все твердил «хуевая, хуевая», словно через это слово могла выйти враждебность Максвелла, но тот не обращал на Негра никакого внимания, пока тот не приблизился настолько, чтобы провести арест.
— Покажи, какого цвета у тебя глаза! — внезапно потребовал Максвелл, врубив Электронож на полную.
— Братишка, полегче…
Сквозь расступившуюся толпу галопом промчался саврасый мерин в ливрее с маркировкой Нью-Йоркского управления дорожным движением. Однорукая женщина в седле, несясь в атаку, постаралась издать крик повоинственнее, но в Армии Конфедерации она прослужила не так долго — к тому же уже шестнадцать лет не тренировалась. Подъехав к Электрополицейскому, она оттеснила его назад — поведенческие стабилизаторы не позволили Пауэллу-617 произвести какие-либо действия, которые могли бы нанести ущерб лошади, являющейся муниципальной собственностью. Он беспомощно бил руками по воздуху.
— Что это? — прокукарекал Максвелл. — Кавалерия?  А где, блядь, мой танк?
На сомнения у Змея времени не было (спешенный регулировщик уже близко и не очень доволен). Она достала из-под кителя пороховой «кольт». Послышался лишь один выстрел, и лезвие Разделочного Ножа разлетелось на куски. Максвелла это, похоже, протрезвило.
— Змей, — сказал он. — Что ты тут делаешь?
Та рявкнула в ответ:
— Максвелл, сажай свою жопу на лошадь! Живо! 
Максвелл встал на спину льва и кинулся на мерина — это был нелегкий подвиг, учитывая неповоротливость Ноги и вялость, до сих пор сковывавшую руку. Толпа взорвалась аплодисментами; когда водитель патрульной машины попытался вылезти и помочь Пауэллу, две женщины в касках, сами бывшие военнослужащие, навалились на дверцу. Пауэлл-617 продолжал молотить руками.
— Остановитесь! — орал он. — Сдайте оружие, отпустите лошадь, вы еще можете стать полезными членами общества! У нас есть специально обученные психологи, которые вам помогут!
Змей кинула взгляд через плечо. Патрульный несся быстро, расталкивая зевак; в руках у него были жезл и служебный револьвер.
— Сегодня у меня нет времени на психолога, — ответила Змей, щелкнув поводьями. Пауэллу-617 пришлось убираться с дороги.
— Подобное поведение вредит всему обществу, — предупредил он. — Но потом вы поймете, что себе сделали хуже всего. Преступления не  приносят плодов.
Максвелл швырнул ручку Электроножа Пауэллу под ноги и сказал:
— Желаю удачи, еблан.

ЗЕЛЕНОГЛАЗОЕ ПЛЕМЯ

Самой ценной вещью Серафины Дюфрен было Портативное Хранилище Знаний Каценштейна — буханка Электропамяти размером с хлебницу, вмещающая информацию нескольких библиотек. По ее прочной внешней облицовке можно было подумать, что это маленький сейф, впрочем, таково и ее назначение: сохранить надолго все сведения по африканской и афро-американской истории, которые Серафина сможет отыскать. ДРУГ Крот служил устройством ввода: своим тонким кончиком хвоста он подключался непосредственно к блоку памяти и служил переносчиком данных, жадно поглощая добытую Серафиной информацию: книги, записанные на пленку устные рассказы, видео- и пленочные документальные фильмы, фотографии, песни и другие кусочки прошлого, которые можно было одолжить на время или украсть. Во время цикла ввода Серафина представляла, будто темное хромированное банковское хранилище потихоньку наполняется бриллиантами и рубинами; придет ли кто-нибудь за этими драгоценностями, и если да, то когда, она не знала, но по крайней мере была спокойна за то, что сокровище в безопасности.
Моррис сказал, что разрабатывает какие-то приложения для накопленного Знания, но пока он не придумал ничего нового, Серафина довольствовалась способностью прибора рассказывать. Она подключала Хранилище Знаний к дешифратору компьютера, а дешифратор — к ДРУзьям, которые могли разыграть сценку по любой выбранной теме. Бобру она всегда поручала злодейские роли. А злодеев и героев там хватало, отчасти потому, что в дешифраторе не было фильтра, выравнивающего тенденциозную подачу материала.
— Меня зовут Джон Мерсьер, — начал ДРУГ Бобер, который выглядел достаточно глупо с сетевым кабелем, воткнутым под хвост. — Я злой надсмотрщик на плантации Слокума, самый безобразный человек на свете. У меня кошмарные кривые зубы и воняет от меня, словно у хряка в заду.
ДРУГ Крот сделал шаг вперед; вытянул перед собой крошечные лапки, словно дергая подтяжки или петлицы дорогого пиджака.
— Меня зовут Нептун Фрост, — объявил он, — Бостонский вольноотпущенник, ученик аболициониста, а также преданный поклонник Джона Брауна и досточтимой мисс Гарриет Бичер-Стоу. Однажды поздно вечером, когда я шел по парку Бостон-Коммон, ко мне подошел человек и сказал что-то насчет цвета моих глаз. Я остановился, чтобы поговорить с ним, и тут меня сзади ударили по голове. Очнувшись, я понял, что меня связали, заткнули мне рот, посадили на корабль и везут в рабство в Северную Каролину.
Последним вышла ДРУГ Белка. Она не разговаривала, так что дешифратор переводил ее писк и чириканье. Пластмассовый шарик, который Серафина вставила себе в ухо, нашептывал субтитры: «Меня зовут Кэрри Слокум. Меня похитили в далекой стране, название которой забыто, и привезли на плантацию Слокума. Говорят, что мои глаза отражают цвет той далекой страны».
ДРУГ Бобер схватил ДРУГа Крота за локоть.
— Эй ты, «вольноотпущенник», мне с тобой проблемы не нужны. Попадешься мне на пути, и я высеку тебя так, что со спины вся шкура сойдет. А вообще-то я могу высечь тебя и просто так, чтобы сноровку не потерять. — Он остановился и посмотрел ДРУГу Кроту в глаза. — Хмм. Ниггер с зелеными глазами. Где же я раньше такого встречал? — Он посмотрел на другой край стола, служившего сценой, — на ДРУГа Белку, — и потащил к нему ДРУГа Крота. — Завтра же начнешь работать в поле, — сказал ДРУГ Бобер, больно ударив ДРУГа Крота под зад, — а на сегодня дам тебе другое заданьице. Гомер Ван Уорт с плантации Хэйза хвастался вот своими мандинго, так что ты должен сделать мне племя зеленоглазых ниггеров, чтобы я его обставил. Так что за работу. — Он сделал шаг назад; компьютер издал звук, будто дверь сарая закрыли и заперли снаружи на замок.
Будущие родители зеленоглазого племени застенчиво смотрели друг на друга. ДРУГ Крот заговорил первым.
— Мне здесь не место, — сказал он. — И меня шокирует подобное проявление неуважения к нашей расе и к женщине. Но, несмотря на это, должен признаться, что такого красивого лица, как у тебя, я еще не видел; и я чувствую такое, чего раньше никогда не чувствовал.
«Ты напыщенный и самодовольный, — ответила ДРУГ Белка, — как павлин на приеме в саду мисси Слокум. Ты говоришь занятно. Но меня тоже воодушевляет твой вид. Потом я, конечно, очень пожалею».
Вдалеке послышался грохот пушек. ДРУГ Бобер вытянулся во весь рост и погладил невидимую бороду.
— Я хозяин Авраам Линкольн, — объявил он. — Я нашлю на юг молнии и остановлю бич рабства. Я призываю всех честных граждан организовать митинг.
ДРУГ Крот встал по стойке «смирно».
— Я откликнусь на этот призыв! — закричал он. — Послушай меня, Кэрри Слокум: я не стану заниматься любовью с тобой, пока ты рабыня. Но я клянусь, что сбегу и отправлюсь на север, вступлю в Армию Союза, а когда вернусь и принесу свободу, возьму тебя в жены.
«Позволь мне бежать с тобой», — сказала ДРУГ Белка.
— Нет, — ответил ДРУГ Крот. — Ты жила в невежестве и рабстве и не готова как следует к подобному путешествию; у меня будет больше шансов, если я отправлюсь один. Но клянусь жизнью, я вернусь за тобой.
Не желая слышать никаких возражений, ДРУГ Крот наклонился и поцеловал ее на прощанье. А потом бежал. ДРУГ Бобер выкрикнул голосом Джона Мерсьера:
— Стой, ниггер! — Послышался единственный выстрел, и пуля отлетела рикошетом — значит, он точно промазал; имитация стука копыт удалилась; ДРУГ Бобер выругался. Цитирую ДРУГа Белку: «Меня надо бы закидать камнями за глупость. Мое сердце похитил сумасшедший ниггер из Басто́на, и моя жизнь уж не вернется в прежнее русло».
Так началась долгая семейная летопись: через семь поколений в университет Пенсильвании пришла студентка Флора Дэрис (сама она была кареглазая, однако носила, словно весьма дорогую жемчужину, рецессивный ген), которая и продемонстрировала филадельфийское радушие по отношению к озадаченному чернокожему амишу по имени Фило. Но Серафина редко просматривала всю историю в один присест.
Нептун Фрост добрался до Вашингтона благополучно и, как положено, вступил в Армию Союза. Его военные приключения и восхождение от подносчика дров до сержанта негритянского взвода были записаны капралом Катоном Спелманом, бывшим молодым рабом, видевшем в Нептуне отца, которого ему так не хватало, так что ДРУГ Крот разыграл эти сцены с такой взрослостью, коей ему недоставало, когда он стоял перед Кэрри Слокум. Сама Кэрри тоже принимала участие в борьбе — систематически пыталась отравить Джона Мерсьера, подмешивая тертое стекло и ядовитые травы ему в пишу. ДРУГ Бобер тужился и кряхтел в воображаемой уборной на дворе, хватался за живот, терзаемый язвой, и в какой-то момент даже умолял смерть избавить его от страданий. Но когда зимой 1864-го Нептун Фрост наконец вернулся на плантацию («вернулся с огнем и мечом», писал Катон Спелман; а сама Кэрри Слокум в воспоминаниях о том дне, сохраненных Федеральным писательским проектом на магнитофонной бобине, отмечала, что служба сделала Нептуна еще нахальнее и заносчивее… но все равно она была невероятно рада его видеть), надсмотрщик был еще жив. В беспощадной дуэли, состоявшейся у ворот плантации, Нептун разрубил Джона Мерсьера шашкой напополам.
— Га-а-а-а! — вопил умирающий ДРУГ Бобер; ДРУГ Крот пронесся мимо трупа искать свою невесту. В момент воссоединения компьютер сыграл романтическую мелодию.
«У меня будет сын, — предсказала ДРУГ Белка. — После этой единственной ночи. Зеленоглазый сын».
Они обнялись; музыка снова заиграла громче, с намеком.
— Сержант Фрост! — закричал ДРУГ Бобер, поднявшись на ноги и играя роль верного капрала Катона. — Проснитесь, сержант! Роберт заметил в лесу солдат, к югу от нас!
— Бунтарей?
— Индейцев,  сержант. Ими руководят двое белых офицеров-бунтарей. Роберт сказал, что в общей сложности человек тридцать, и им неизвестно, что мы здесь.
— Тогда можем устроить засаду.
«Нет! — воскликнула ДРУГ Белка. — Не ходи! Мне сегодня приснилось, что тебя убила белая женщина, одетая солдатом. Ты отнял у нее руку, но она положила серебро тебе на глаза».
— Это же просто сон, — возразил ДРУГ Полевка. — Рабству пришел конец. Больше не место страхам и предрассудкам. Теперь все будет иначе.
«Не…»
— Катон привез Библию. Когда я вернусь, сможем пожениться.
— На сегодня достаточно, — сказала Серафина.

ЦВЕТЫ ОТ ГАРРИ

— Что в общем зале делает лошадь? — поинтересовалась Джоан Файн, приехав в тот вечер домой.
Змей была на пятом этаже в кухоньке, которую она делила с Джоан и тремя другими съемщиками, — пыталась приготовить в микроволновке ножку эму. Ее очарование техникой на инструкции по эксплуатации не распространялось; она нажимала первые попавшиеся кнопки, и мясо вечно сгорало.
— Вот тебе и прогресс, — сказала Змей, качая головой. — Помню одну из своих немногочисленных постоянных работ: я пасла страусов на одной техасской ферме, сразу после начала нового тысячелетия. Вечерами по субботам пастухи собирались под звездным небом, выпивали и зажаривали тонкие трехфутовые ножки на открытом огне на решетке — единственный правильный способ готовки. После еды мы курили и пытались придумать, под каким бы названием можно продавать это мясо, что-нибудь поаппетитнее «страусятины». Разумеется, это было до того, как австралийцы со своими громадными птицами захватили рынок, вытеснив нас. — Змей выбросила обуглившуюся ножку в мусорку. — А почему ты считаешь, что мне известно что-то про лошадь в зале?
— Предчувствия. Снова Максвелл?
— Максвелл, — подтвердила Змей. Дальнейших объяснений не требовалось; Джоан лишь вздохнула, и Змей сменила тему, понюхав букет роз, который Джоан привезла с собой. — Это мне?
— Мне. От Гарри. Их привезли в больницу, как раз когда я выписывалась.
Змей удивленно подняла бровь:
— Как я понимаю, у тебя тоже был интересный денек.
— Три человека съеденных, включая парнишку из провинции, которому вообще не следовало уезжать из Мэна, а я нанесла убытков общей стоимостью на четверть миллиона долларов, пытаясь убить рыбину, которая их сожрала. Только оказалось, что я промазала. В «Пост» это было в заголовке, только они перепутали акулу с аллигатором: «ПОСЛЕ ВЗРЫВА УБИЙЦА-РЕПТИЛИЯ ВЫЖИЛА». Я-то думала, что перенесла шок неплохо, но когда читала об этом в метро, меня вырвало. Так что сейчас где-то в Бруклинском коллекторе плавает Carcharodon -убийца, а какой-то человек в заблеванном костюме осыпает меня проклятиями. Да, пока не забыла… — Она продемонстрировала Змею биомонитор, стягивающий руку. — Врачи согласились выпустить меня пораньше при условии, что я буду следить за своими жизненно важными органами. Если среди ночи он завоет, это значит, что я поймала микроба и либо горю в лихорадке, либо бьюсь в конвульсиях, так что, если что услышишь, будь добра, позвони 911. Но сначала, наверное, стоит избавиться от лошади.
— Бедняга, — сказала Змей. — Тебе же необходимо покурить.
— Катастрофически.
И они поднялись на крышу. «Святилище Файн» в Бауэри сначала, еще в 1870-х, было обычным отелем; в комнате Джоан до сих пор висела медная табличка, предупреждающая постояльцев не задувать свет, не выключив предварительно газ. Оранжерею на крыше разбили во время Первой мировой, чтобы вырастить сад победы. Из-за соседних небоскребов и недостатка солнечного света к середине 1940-х вся зелень увяла до 2018 года, пока Джоан не выкупила здание. Она расчистила мусор, провела свет с полным спектром, поставила несколько шезлонгов и высадила цветы.
Они со Змеем частенько ходили в этот маленький Эдем выкурить по сигаретке. Дюжина длинностебельных роз, которую прислал Гарри, терялась среди тысячи живых тюльпанов, нарциссов, гладиолусов, незабудок, люпинов и прочих цветов; дым сигарет тоже терялся среди разнообразия ароматов. «Ревлоновский» воздухоочиститель уловил поступление никотина и заработал на двойной мощности.
— А конокрадство все еще наказывается смертной казнью? — полюбопытствовала Змей.
— Только во Флориде сейчас за что-то карают смертью. Но сомневаюсь, что кража лошади стала ненаказуемой  вообще, даже в Неваде.
— Понятно, — ответила Змей и снова сменила тему: — Сегодня утром я подала заявление еще на одну работу.
— Жокеем?
— Очень смешно. «Строительство Ганта», на самом деле.
Джоан рассмеялась:
— Хочешь помогать Гарри строить «Новый Вавилон»?
— Тебя это будет смущать?
— Нет. И что ответили?
— Как обычно. Скажешь кому, что тебе сто восемьдесят один год, и нанимать тебя сразу отказываются. Я пыталась втолковать им, что обязательный выход на пенсию имеет смысл, только если умрешь раньше, чем истратишь все свои сбережения. Никакого понимания.
— Если бы ты смогла добраться до матери Гарри, спорить готова, она бы тебя наняла. Она фанатела по Гражданской войне.
— Ты по-прежнему считаешь меня такой же чокнутой, как Максвелл?
— Даже моя мать была нормальнее его, — ответила Джоан. — Но сто восемьдесят один год — слишком уж долгая жизнь, да.
— Ну давай тогда. Спроси меня о чем-нибудь.
— Ладно. Кто был вице-президентом во время первого срока правления Линкольна?
Змей пожала плечами.
— Да кому надо помнить вице-президентов? Глупый вопрос.
— Ну так я ведь каждый раз именно его задаю. Могла бы уж и найти.
— И дискредитировать себя? Мое невежество вполне доказывает мою честность.
— Ты думаешь?
— Джоан, помнишь Евангелие? Как мы поняли, что Матфей, Марк, Лука и Иоанн не врут? Потому что их рассказы о жизни Христа не сходились друг с другом. А вот если бы они соглашались по каждой мелочи, вот тут то возник бы повод чего-нибудь заподозрить.
— Значит, по тем же меркам, если бы ты идеально помнила 1860-й, я бы поняла, что ты самозванка. А поскольку ты не помнишь, значит, ты и вправду пережила то время.
— Именно.
— Интересная теологическая теория, — сказала Джоан, закуривая очередную сигарету. — А ты не думала о том, чтобы фальшивые документы достать? Будешь говорить, что тебе всего шестьдесят. Зрелая  шестидесятилетняя женщина.
— Я уж лучше в Техас вернусь. Или снова нацеплю гульфик, если скрыть нужно только пол. А морщины эти я заслужила.
— Может, мне тогда поможешь?
Змей покачала головой:
— В Департамент канализации я уже обращалась. Та же ерунда.
— С сегодняшнего вечера я в канализации тоже больше не работаю, — сообщила Джоан. — У меня задание от Лексы.
— Это которая газетой заправляет?
Джоан кивнула.
— Она попросила кое-что расследовать. Возможно, это опасно. Можешь меня прикрывать.
— А что расследовать?
— Заговор.
— За-аговор,  — протянула Змей. — С такими вещами я давно не спутывалась.
— Так тебе интересно?
Старая солдатка закурила, наклонилась поближе и произнесла:
— Рассказывай все, дорогуша.

5

Помимо этого, проблема денег сейчас выглядит совсем иначе, нежели в 60-х. Экономика теперь везде играет главную роль; а нам с этим особо сталкиваться не приходилось. В 60-х царило изобилие, и если приходилось растянуть сорок баксов на неделю, это было несложно. Можно было скинуться, вписаться куда-нибудь, устроить все как-то…
Из выступления Эбби Хоффмана в Университете Ратжерса, 1987 г.

1969: НЕОБЫКНОВЕННЫЙ РЕЙС «АНИЕВОЙ ВЫДРЫ»

Помимо обвинений в анархизме, государственной измене и злобствовании в открытом море, Фило Дюфрена иногда называли и антикапиталистом. Хотя он и впрямь выступал против многих капиталистических бесчинств — например, против получасовых рекламно-информационных роликов, — но против частной собственности и корысти как таковой он не возражал. В конце концов, даже радикальные природоохранники ждут платы за то, что делают; и даже те редкие святые индивиды, у которых достаточно и средств, и желания отказаться от материального вознаграждения, все равно делают это ради удовлетворения, которое дает хорошо выполненная работа и благородство миссии. Духовный капитал — тоже капитал, даже если его не сдашь в аренду.
Ну и к тому же еще «Ябба-Дабба-Ду». Стоит учесть не только тот факт, что на ее содержание уходит столько твердой валюты, сколько ни один коммунист и в глаза не видел, но и ее историю: как бы ни нравилось Моррису Каценштейну считать, что он построил лодку с нуля, «Ябба-Дабба-Ду» изначально была одной из самых дорогостоящих шуток XX века. Шуткой капиталистов. 
Идея эта пришла в голову Говарду Хьюзу, когда его жизнь уже лихорадочно катилась под откос. Увидев документальный фильм по криптозоологии, повествовавший о животных, обнаруженных не там, где им положено обитать, Хьюз измыслил план: тайно перевезти стадо кенгуру из Австралии на пустоши Южной Дакоты. Неким образом он убедил себя (возможно, сказалось многолетнее злоупотребление кодеином), что появление кенгуру около Рэпид-Сити сочтут «международным криптозоологическим инцидентом», на расследование которого правительству США придется потратить миллионы долларов налогоплательщиков, а это опустошит казну и повлечет сокращение зарплаты в Налоговом управлении США. Хьюз ненавидел налогообложение, и мысль о том, что штатные сотрудники налоговой службы потеряют рождественские бонусы из-за стада сумчатых, радовала его больше, чем ведро сиропа от кашля.
В начале 1968 года Хьюз позвонил Мелвину Думмару (знакомому работнику с бензоколонки из штата Юта, который однажды подвозил Хьюза, когда тот ехал автостопом по пустыне) и посвятил в свои планы. Думмар признал, что замысел гениален, но сказал, что это напомнило ему один роман, о котором он слышал — не читал, а просто слышал, — где мормоны, работающие в канализации, сражаются под улицами Солт-Лейк-Сити с аллигаторами-альбиносами. «Роман?» — переспросил Хьюз и в несколько скачков наркотического воображения решил, что федералы его как-то выследили, вычислили его намерения и бросились в типографии, чтобы подколоть его на тему, что все всё уже знают заранее. Он спросил у Думмара, кто автор книги, и Думмар ему вроде как ответил.
Вернувшись в отель «Пустынный постоялый двор» в Вегасе, Хьюз набросал на скорую руку чертежи гигантской грузовой подлодки и нанял кораблестроителей из Детройта. Корпус подлодки должен был создаваться из титана и германия — сверхсильного сплава, запатентованного просто как «аний», который и дал название судну. 30 ноября 1969 года «Аниевая Выдра» вышла в озеро Эри, набитая кенгуру и с Хьюзом за штурвалом.
Ночью 8 декабря (когда Хьюз старался незаметно провести лодку по Грузовому каналу штата Нью-Йорк, произошла задержка) плантатора марихуаны из Фингер-Лэйкс по имени Томас Пинч разбудил топот несущегося стада. Подумав, как и Хьюз, что правительство разнюхало, чем он тут занимается, Пинч схватил дробовичок, накинул махровый халат и кинулся к двери хижины. Где обнаружил, что это всего-навсего сорок с лишним кенгуру, которые вломились в его надежно закамуфлированные теплицы и чавкают его товарной культурой. Когда особенно крупная окосевшая от дури Кенга замахала на Томаса Пинча кулаками, наш фермер заперся в хижине, но Хьюз, похихикивая, все же успел сделать полароидный снимок.
С первыми лучами солнца стадо — как и пол-акра озимой конопли — исчезло, не оставив и следа. Томас Пинч дошел по многочисленным следам кенгуру до берега озера. Следы выходили из воды, в воду они и вернулись.
«Вот говно, — подумал Пинч, — никто в такое не поверит». Уходя в глубины Тегэнек-Пойнта, Говард Хьюз снова хихикнул и запалил косячок.
Налоговая служба смеялась последней. Судьба сорока кенгуру неизвестна, но после того, как в 1976 году Хьюз умер, «Аниевую Выдру» продали с аукциона, чтобы заплатить 77 %-ный налог на наследование. «Выдру» купил некий Доби Хашогги, экспатриант-отщепенец, троюродный брат саудовского торговца оружием Аднана Хашогги, чтобы перепродать ее на Среднем Востоке. Многие шейхи пустынь выразили желание приобрести подводную лодку, но Аднан в порыве вредности саботировал все намечающиеся сделки, окончательно унизив Доби в глазах семьи. Так что последнее детище Хьюза — которое было теперь скорее альбатросом, нежели выдрой, — следующие 38 лет провело в доках Мотауна, в бассейне с защитным тавотом, пока Моррис Каценштейн не зашел на него взглянуть. К этому моменту опозоренные потомки Доби были рады сбыть с рук эту проклятую гадость, особенно еврею. Так что отдали буквально за грош.
Полароидный снимок, сделанный Хьюзом, так и остался в лодке, пролежав в холоде несколько десятилетий. В процессе длительного преобразования «Аниевой Выдры» в еще более крупную и маловероятную «Яббу-Даббу-Ду», Моррис наткнулся на потускневшую фотографию, воткнутую в кожух перископа. Он отдал снимок главному механику Ирме Раджамутти, выпускнице Бомбейского университета, у которой было два диплома — по прикладной механике и эксцентричным литераторам. Когда переоборудование лодки было завершено, Ирма приклеила снимок скотчем на стену в машинном отделении. Если кто-нибудь спрашивал, что это за хмырь в махровом халате, она отвечала:
— Сэлинджер.
Поскольку Томаса Пинча один раз уже серьезно спутали, он вряд ли стал бы на это возражать.

КОГДА РИЧАРД БЕРРИ И «КИНГЗМЕН» ИГРАЛИ НА «ВИФЛЕЕМЕ»

— Объект на поверхности?
— Паром на Стейтен-Айленд, пеленг 2—0—9, дистанция три четверти мили. Прочие небольшие суда… вышел полицейский катер, но он направляется к Ист-Ривер. К острову Свободы путь открыт.
— Вперед на одну треть мощности, — скомандовал Фило. — И слушай — вдруг засечешь гигантского кальмара.
Гидролокационный пост пах, как таблетка для горла. Аста Уиллс растила крошечный эвкалипт, который напоминал ей о доме; Фило предложил ей найти еще и коалу-сироту, но акустик и слушать не желала.
— Отвратительные  создания, — сказала она. — У них моча выходит с потом, и они дырявят мебель, видала я такое.
Вместо этого она завела вомбата, которого назвала Базилем. Антиподская помесь барсука и луговой собачки, которую приятно потискать. Коэффициент умственного развития у Базиля был не больше, чем у обоев, а основная цель его жизни заключалась в том, чтобы свернуться клубочком у Асты на коленях и уснуть. Одной рукой гладя Базиля, а другой настраивая гидрофон, Аста не теряла спокойствия даже в самые сложные моменты.
— Не слышу ни кальмаров, ни кракенов, — сказала Аста. — Только мелочи, которые нас не потревожат. Зато вот датчики на корпусе отмечают чудесное разнообразие биотоксинов в воде, а также, похоже, метель из клочков использованной туалетной бумаги. — Она пошевелила бровями и стряхнула пепел с воображаемой сигары. — Так что если лодка даст течь, воду не глотать.
— Спасибо, Аста, — ответил Фило. — С тобой я всегда рад возвращаться к родному причалу.
— Да ладно, расслабься. Мы ведь сегодня спасли континент, скажешь, нет? К тому же тут вода все равно лучше, чем у меня дома, у Бонди-Бич.
— Ну, это еще не  повод радоваться.
— Стамбул! — сообщил Осман Хамид, а Моррис перевел: — Фило, десять минут до Пиратской бухты.
— Ага. Что у нас там по расписанию? Двухдневная увольнительная на берег?
— Трехдневная,  — сказала Норма Экланд. — Мы договорились на три дня.
— Точно, три. Моррис, дойди до моей каюты, возьми конверты для машинной команды. Им еще не выдали зарплату.
— Я? — переспросил Моррис. — Сейчас очередь Нормы платежки заполнять.
— Нет, — возразила та. — Сейчас очередь Нормы одеваться к ужину. У меня на вечер заказан столик в «Цене соли». — Она взглянула на Асту. — Жду тебя на палубе через пятнадцать минут?
— Заметано, — ответила Аста и выключила аппаратуру. Стоявший за рулем Осман направил «Яббу-Даббу-Ду» к основанию острова Свободы, где перед ними открылся потайной гидравлический шлюз. Подлодке предстояло быстренько ополоснуться, чтобы смыть противную слизь акватории Нью-Йорка, а потом всплыть в Пиратской бухте — собственном секретном доке, расположенном прямо под пьедесталом Леди Свободы.
Моррис выполз из рубки, как приговоренный. Дело не в том, что ему не хотелось заполнять платежки, а в том, что всякий раз, посещая машинный отсек, он словно окунался в море вины еврея-либерала. Помимо Ирмы Раджамутти, остальной состав машинной команды был из Палестины: Оливер, Хитклиф, Маугли, Галахад и Крошка Нелл Каценштейны, приемные братья и сестра Морриса. Усыновление для его родителей было, скорее всего, искуплением грехов — они спасли пятерых брошенных близнецов из горящей мечети на Западном берегу, ушли из «Шин Бета» и в один безумный Йом-Кипур бежали из Израиля — но сыну объяснить свои мотивы они так и не удосужились. Через год после выезда из Тель-Авива родители развелись: Моррис с матерью оказались в Нью-Йорке, а отец взял с собой пятерых близнецов и поселился в Лондоне, где усыновленные Каценштейны сами выбрали себе имена из «Антологии английской литературы Нортона». Там им жилось хорошо и спокойно, росли они в огромном доме на Темзе и в положенное время все поступили в Оксфорд; а юный Моррис смотрел на Манхэттене передачи «Си-эн-эн» про то, как на улицах Восточного Иерусалима израильские солдаты стреляют в детей, и к своему совершеннолетию приобрел уверенность, что братья и сестра наверняка его ненавидят.
Отнюдь: они о брате вообще почти ничего не думали — они занимались своими докторскими работами. Но ни один не устоял перед искушением воспользоваться его нелепым желанием загладить вину, особенно поскольку это выливалось в материальную поддержку их исследований. Так что, когда Моррис собрал всех на тайную встречу в кембриджском пабе и предложил работу на «Яббе-Даббе-Ду», Хитклиф его окончательно пригвоздил.
— Так, правильно ли я понял? — начал он. — По твоим словам, если мы согласимся, то поможем «своей» нации жить лучше. Значит ли это, что ты на своей подлодке собираешься отвоевать Палестине независимость?
— Нет-нет-нет, — ответил ошарашенный Моррис. — Вся миссия — чисто экологическая, абсолютно ненасильственная. Ну, то есть как будто  ненасильственная. А что касается палестинцев, я имел в виду, что более чистая планета — она для всех  более чистая, и для евреев, и для арабов.
— Но арабов, — заметил Хитклиф, — изгоняют в машинное отделение. На черную работу. Даже несмотря на то, что у них образование не хуже, чем у любого еврея на борту.
— Изгоняют? Вы так это восприняли? Что я вас изгоняю?  Ну, ребята… ну-у. Ошибочка. Недопонимание. Это не  черная работа. По сути, красота конструкции корабля в том, что…
— Все нормально, — сказала Крошка Нелл, изобразив на лице такую трагедию, что довела бы до слез самого воинственного члена израильского кнессета. — Мы привыкли к трудной жизни. И к тому, что нас сильно недооценивают.
— Погодите, погодите, я же… я не хотел сказать… Извините. Простите. Слушайте…
Они все влились в команду, но успели внушить Моррису такой комплекс, что он покрутился и полностью автоматизировал машинное отделение — автоматизировал его настолько, что теперь едва палец о палец нужно было ударять, чтобы там все работало. К тому же он установил столько всяких удобств, что мало кому хотелось  бы ударять палец о палец. Так что палестинские Каценштейны занимались в море тем, чем занимались бы, преподавая в Оксфорде, только более расслабленно и с лучшей оплатой: попивали хорошее вино, читали и от случая к случаю сочиняли какой-нибудь умный доклад.
Со временем Моррис понял, что им пользуются, но от этого его муки совести лишь усугубились. В конце концов, если бы он действительно считал, что его братья-арабы такие же, как и все остальные, у него не должно было быть проблем с тем, чтобы послать их к черту; именно его подобострастие и доказывало предвзятость его мнения. Он понимал, что ему надо бы стать пожестче, но, боясь зайти в этом слишком далеко и оказаться настоящим деспотом, он ничего и не делал. Зато его братья и, разумеется, сестра делали все возможное, чтобы не дать Моррису выйти из этого душевного тупика.
— Привет, родственники! — сказал Моррис на этот раз, остановившись у люка машинного отделения, словно застенчивый лакей. — Сегодня получка, здорово, да?
Близнецы сидели вокруг столика, играли в криббидж, делая вид, что им скучно, что скука их просто подавляет:  они слышали его шаги. Глаза поднял лишь Хитклиф, который в последние месяцы приобретал все больше сходства с покойным Ясиром Арафатом. Он потер свою трехдневную щетину и промурчал:
— Моррис.  Заходи, Моррис, выпей с нами кофе. 
Моррис побелел. Его не выпустят, как следует не поиграв на нервах, а приглашение выпить кофе — особенно плохой знак. Он осторожно подошел к карточному столу, протягивая конверты с деньгами, и попробовал вежливо отказаться:
— Мы придем в бухту через пять минут, мне нельзя надолго отлучаться.
— Ладно, — сказал Маугли, не отрываясь от карт. — Не заставляй нас тебя принуждать. 
— Действительно, — поддакнула Крошка Нелл, — не обязательно принимать наше приглашение. Мы же не кровные родственники.
— Хотя вот, — добавил Оливер, — твой отец всегда к нам с уважением относился.
Через секунду Моррис сидел за столом, из чашки, которая стояла перед ним, шел пар, а Хитклиф сказал:
— Знаешь, о чем мы только что говорили?
Догадаться было несложно.
— О Палестине?
Хитклиф кивнул.
— Мы предавались воспоминаниям. Вспоминали былые времена, хорошие и плохие, детство на Западном берегу…
— Хитклиф, вам и года не было, когда отец увез вас в Лондон.
— Да, Западный берег, — продолжал Хитклиф, словно Моррис ничего не сказал. — Мы обычно выбирались после комендантского часа, залезали на холм рядом с нашим домом, уворачиваясь от израильских солдат и танков. На холме жил человек, самый старый в деревне, и мы с удовольствием навещали его. Его звали, м-м…
— Мохаммед… Браун, — сказал Галаад.
— Да, да, восхитительный Мохаммед Браун. Как давно это было…
— Хитклиф, — снова сказал Моррис. — Вам тогда не было и года. Как вы могли взбираться на холм и ходить к кому-то в гости, если вы и ходить толком не умели?
Хитклиф нахмурился и посмотрел на него так, словно хотел сказать: «Конечно, можешь обзывать меня вруном сколько угодно». Моррис застыдился и смолк. Хитклиф продолжал:
— У Мохаммеда было радио. До оккупации он был богат, но потом радио осталось его единственной роскошью. Он слушал «Би-би-си»… то есть «Радио Вифлеема». После полуночи там крутили рок-н-ролл.
— Рок-н-ролл? — Моррис напрягся; все уставились на него. — Вы же петь не собираетесь, а, ребят? Когда вы поете, вы становитесь слегка неуправляемыми…
Хитклиф помешал кофе.
— Мы не всегда как следует разбирали слова, на улице ведь лаяли собаки и не смолкал топот солдатских ботинок. Так что мы придумывали собственные тексты. Ирма, ты поняла, о какой я мелодии…
Моррис посмотрел, куда кивнул Хитклиф, и заметил Ирму Раджамутти за старинным клавесином, стоявшим в машинном отделении. Она хрустнула пальцами и резко заиграла знакомое вступление: «Бом-бом-бом, бом-бом, бом-бом-бом, бом-бом…» Хлопая в ладоши и подвывая, вступили Галахад и Оливер, Маугли щелкал пальцами.
— Давай, давай, — запел Хитклиф, как запел бы Ясир Арафат, будь он рокером шестидесятых. — О-о-пе-э, нам нужен дом…
Крошка Нелл завыла:
— Опа-опа-оп-опа-опа… 
— Давай, давай, мы не уйдем, нам нужен дом…
— Опа-опа-оп-опа-опа… 
Они принялись извиваться на стульях. Моррис попытался бежать, но споткнулся о персидский ковер и рухнул навзничь. Родственники схватили ковер за углы и подняли Морриса в воздух, он начал подскакивать, как на батуте.
Маугли принялся за куплет:
— Пакт заключим с Сирией… Ванесса Редгрейв… и все такое…
— Ребята, — умолял Моррис. — Ребята, ради бога, палестинский вопрос уже сколько лет назад улажен! Если бы вы не уехали в Лондон с отцом, вы бы сейчас могли получить израильское гражданство! Может, вам даже разрешили бы голосовать! Ребята…
— Нам нужен дом! 
— Опа-опа-оп-опа-опа… 
— Интифада ! — выкрикнул Хитклиф, и когда Крошка Нелл заиграла соло на электроситаре, персидский ковер рывком туго натянулся. В пластиковом тоннеле под потолком машинного отделения голубой хомячок с любопытством смотрел на то и дело подлетающую к нему птицу без перьев; Моррис же, сложив руки в жесте смирения, невольно думал о том, что Голда Меир не стала бы мириться с подобным отношением.
Хотя, с другой стороны, ее родители никого не усыновляли.

ЕЩЕ НЕМНОГО СТАРОЙ МУЗЫКИ

— Боже, как бы мне хотелось трахнуть Дженис Джоплин, — призналась Бетси Росс.
Радио в «жуке» Лексы было настроено на классическую станцию «Дабл-Ю-Кей-Ар-Кей». Как обычно в понедельник, вечером шла программа «Старенькое старье», ди-джей смахнул пыль с цифровой копии аудиокассеты «Я и Бобби Макги».
— Наверняка в городе есть пожилые граждане, которым хочется того же, — сказала Лекса, переключаясь на третью скорость. — Но этому акту есть некоторые препятствия, особенно для тебя, Бетс.
— Ну, — ответила Бетси и заскрежетала шестеренками, — я ж фигурально выражаясь…
Тосиро Отсосими извернулся на пассажирском сиденье. Он только что закончил работу, так что от пояса и выше был гол, за исключением белых манжет и черного галстука-бабочки, и силился натянуть гарвардскую фуфайку Лексы. Тосиро с самого рождения страдал клаустрофобией — девять месяцев в утробе матери нанесли врожденному эксгибиционисту травму, — и ему неспокойно было даже в маленькой машине, не говоря уже о том, чтобы сидеть в маленькой машине с фуфайкой, натянутой на лицо, так что надевал он ее крайне нервно. Раби, дочь Лексы, которая тоже сидела сзади, уворачиваясь от его локтя, подалась вперед и спросила:
— Дженис Джоплин умерла от чумы?
— Нет, намного раньше, — ответила Бетси. — Дженис в шестидесятых слишком повеселилась.
— Нет, — возразила Лекса. — В шестидесятых Дженис повеселилась недостаточно. Это ее и убило.
Тосиро нашел наконец у фуфайки горло и просунул туда голову.
— Вы обе не правы, — заявил он, жадно глотая воздух. — Она не умерла. Они с Джоном Харрисоном тайно поженились и поселились на юге Франции.
— Он Джим Моррисон,  невежда, — сказала Бетси. — И каждый, кто не упал вчера с самосвала, знает, что этот  чувак погиб в 91-м, когда Соединенные Штаты бомбили Багдад.
Наводящее устройство, которое спецагент Эрнест Г. Фогельзанг прицепил под бампер «жука», теперь лежало на приборном щитке, посылая четкий сигнал. Лекса, незамысловато изображая бегство, свернула на другую дорогу и принялась петлять по улицам Вест-Виллидж. Бетси давно уже вычислила синий седан «плимут» (номер «Кью-Ар-2942», зарегистрирован за Подразделением анти-антиамериканской деятельности ФБР, и, по скромному мнению Бетси, «дерьмовенький автомобильчик»), который ехал за ними следом на не слишком благоразумном расстоянии. Свернув к северу на Бродвей, Лекса спросила:
— Бетс, насколько он близко?
— Три машины. Между нами такси и грузовой фургон.
— Хорошо. Опусти мое окно.
Они остановились на красный свет. Лекса протянула руку и прицепила наводящее устройство на вставшее рядом такси. Когда загорелся зеленый, Лекса свернула направо. Синий «плимут» поехал прямо за такси.
— Гос-споди! — воскликнула Бетси. — Дай слепому права и разрешение на оружие!
— Куда едет такси? — спросила Лекса. — «Транспорт в шашечку», номер борта 5186.
— Секунду… по данным диспетчерской «шашечек», она направляется к Международному аэропорту Ньюарк.
— Хорошо, — ответила Лекса. — Кто-нибудь еще нами интересуется?
— Не-а. Если чего увижу, дам знать.
Лекса еще дважды свернула направо и напрямик поехала к докам Вестсайда. В укромном местечке у причала в воду уходил деревянный скат; к ночи Гудзон перестал дымиться, но воздух на побережье оставался тяжелым, в свете фар кружились темные твердые частицы. Лекса остановила машину, и Бетси бибикнула.
— Вон она, — сказал Тосиро, когда из тени появилась Серафина и подбежала к машине. Бетси открыла передней пассажирскую дверцу, Серафина втиснулась на заднее сиденье рядом со сводной сестрой и быстренько со всеми поздоровалась.
— Привет, — сказала Раби, тыкая пальцем в джеллабу с капюшоном, которую напялила Серафина, отправляясь на пристань. — Сделала что-нибудь хитренькое на этой неделе?
Лекса рассматривала их в зеркале заднего вида.
— Украла «Мону Лизу», — ответила за Серафину она.
— Ну отлично! — воскликнула Бетси. — А я когда-нибудь рассказывала, как мы с Грейс Слик подсыпали «кислоты» в пунш на свадьбе Триши Никсон?
— А что такое «Мона Лиза»? — полюбопытствовала Раби, а Серафина, привыкшая к тому, что Лекса знает все, все равно удивленно спросила:
— А как ты поняла, что это я?
— Просто подумалось о тебе, — ответила Лекса. — К тому же в одном неопубликованном куске полицейского отчета есть интервью, в котором охранник убеждает, что видел убегающего с места преступления говорящего бобра. У охранника после этого мочу взяли на анализ.
— А.
— И что ты сделала с картиной? Еще на части не порезала?
— Пока, — ответила Серафина, — я повесила ее в старом «Театре Аполлона» в Гарлеме. Ну ты знаешь, они его еще сносить собираются, чтобы пристроить парковочную площадку для «Нового Вавилона». Она висит в фойе, на самом виду, так что достаточно кому-нибудь войти туда на минуту.
— А если ни на кого не накатит ностальгия, прощай Рембрандт, — отметил Тосиро. — Беспредел. — Он рассмеялся. — С крутой семейкой я спутался.
— А как ты попала в Гарлем? — поинтересовалась Лекса.
— Да лимузин позаимствовала.
— С дипномерами?
— Ага. А откуда…
— С автобазы консульства Африканской свободной торговой зоны поступило сообщение об очередном угоне.
— Отлично! — одобрила Бетси.
— Сделай-ка одолжение, не говори об этом отцу хотя бы пока, — попросила Лекса. — Сегодня мне нужно, чтобы он не парился.
— В любом случае париться он будет как обычно, — заметила Бетси.
Лекса переключила на первую передачу и поехала по скату, Бетси погасила фары, чтобы не пришлось смотреть на использованные презервативы, плавающие на поверхности реки. Когда «жук» погружался в темную воду, Тосиро вздрогнул и сказал:
— Вот это ненавижу.
— Не волнуйся, — успокоила Бетси. — Я «фольксваген».

МУЖСКАЯ ДРУЖБА

На скале над пристанью дня подводных лодок была вырезана немецкая хищная птица, но Моррис пальнул кошерной салями, и свастика, которую птица держала в когтях, пропала. Как и пожелтевшая табличка «U-boats Willkommen Hier» — ее сожгли лазером, — как и груды ящиков и стальных бидонов, проштампованных буквами SS в виде молнии, — их использовали как мишени для пристрелки взбитыми сливками. Только один нацистский артефакт в Пиратской бухте остался неповрежденным — если это действительно был нацистский артефакт: настольная застекленная диорама. С островом Манхэттеном, как он выглядел в 1940-х, а на всех реках там были отмечены позиции атак немецких подлодок и береговые артиллерийские батареи. На заголовке по-немецки и с ошибками было написано: ПЛАН ТЕРРОРИСТИЧЕСКОГО НАПАДЕНИЯ НА ВЕРОЛОМНЫХ БЕЛЫХ АМЕРИКАНСКИХ ПРОМЫШЛЕННИКОВ; ПОЖАЛУЙСТА, ПОЛЬЗУЙТЕСЬ.
«Ябба-Дабба-Ду» точно входила в узкий слип; швартовые канаты были просто формальностью, ибо дрейфовать лодке все равно было негде. Фило стоял в рубке, отдавая Осману распоряжения, чтобы тот не заехал носом на край пирса в форме буквы U, где уже стояла Бетси Росс. У «фольксвагена» был собственный вход в Бухту, поменьше, и через него было проще пройти, чем через пневматический шлюз для субмарины. Лекса вышла из машины и послала Фило воздушный поцелуй.
— Привет! — крикнул он. — Как мы сегодня по телику смотрелись?
— Очень экологично, — ответила Лекса. — Эдвард Эбби гордился бы. Но я все же считаю, что Норме стоит вклеить снимок с твоей задницей во вступительные титры. Узкие джинсы, логотип Дюфрена на карманах — как раз то, что нужно, чтобы заинтересовать новых поклонников.
— Да, но… Лекс, мы стараемся поддерживать семейные ценности на борту.
— Так, черт, я же — твоя  семья. Я с удовольствием буду смотреть на твою задницу на миллионах телеэкранов.
— Ага… полный стоп, Осман. — В ответ звякнул жестяной голос:
— Стамбул! 
«Ябба-Дабба-Ду» остановилась у причала. Фило вышел из рубки и спустил трап. Тосиро и Раби вылезли из «фольксвагена», улыбаясь и здороваясь, а Серафина, лишь бегло махнув отцу, уставилась на пусковую палубу подлодки. Она ждала Двадцать Девять Названий, к которому пылала страстью. («Не могу этого объяснить, — призналась она Лексе, — но он — как будто маленькая кругленькая конфетка с Северного полюса, которую мне хочется съесть.  Это достойное дамы желание?» Лекса убедила ее, что вполне.) Но Двадцать Девять Названий Снега помогал внизу Маршаллу Али собрать сумку для схода на берег и появился не сразу.
Лекса встретила Фило внизу у трапа; они поцеловались. Тосиро подождал секунду, пока они снова почувствуют друг друга, затем подошел сам. Когда Фило увидел, что приближается вторая вторая половина Лексы, он сделал шаг в сторону и принял борцовскую позу. Согласно уже сложившемуся ритуалу, Тосиро сделал то же самое, и они побежали друг на друга, словно возбужденные приматы, желающие доказать свое превосходство.
Особенность полиандрии, с точки зрения мужчины, заключается не в том, что вы оба оказываетесь в постели с одной женщиной, а в том, что вы оказываетесь в постели друг с другом.  Для Тосиро, чья жизнь на нью-йоркской арене стриптиза включала больше любовных и сексуальных перестановок, чем он мог бы вспомнить, все это было вполне естественно, а вот Фило узнал о сексе из семейного руководства амишей, а старые запреты сложно искоренить. Так что для подавления своей достаточно умеренной гомофобии он с первой же минуты встречи принимался наседать на Тосиро, затевая дружескую борьбу до пота, дабы смягчить еще более теплую схватку, намечавшуюся на вечер.
— Рр-р-р! — ревел Фило, поймав Тосиро за плечи и раскручивая его.
— Грр-р-р! — рычал в ответ Тосиро, разыгрывая сопротивление, хотя, будь драка настоящей, Фило переломил бы его пополам, словно сухую ветку. Но вместо этого оба повалились на пирс, сцепившись в показной смертельной схватке. Лексе это казалось занимательным и несколько возбуждало, особенно когда Фило входил в раж и разрывал на Тосиро фуфайку, но Серафину эти баталии возмущали.
— Пап, африканские воины всю дорогу друг друга ебли, — кричала она. — Чего ты такой закомплексованный!
Аста Уиллс и Норма Экланд вылезли на пусковую палубу: Норма была в вечернем платье-хамелеоне, еле заметно меняющем цвет, Аста оделась попроще, в юбку и блузку, и несла сумочку из искусственного меха кенгуру.
— Это у вас, типа, мужская дружба? — спросила Аста. — Какой контактный народ, эти американцы!
Но борьба шла на убыль. Фило перевернулся на спину, словно его выбросило на берег, а Тосиро распластался поперек его ног, пытаясь отдышаться. Его испятнанная ветрянкой дочка Раби воспользовалась такой возможностью, подбежала и прыгнула отцу на голое пузо, а Лекса опустилась рядом с Фило на колени и еще раз поцеловала. Серафине удалось отодвинуть мысли о монпансье с Северного полюса и присоединиться к общей куче.
Норма положила подбородок Асте на плечо.
— Как не любить эту добрую ячейку общества, — сказала она.

6

Между мужчиной и женщиной существуют половые различия. Они и привлекают людей разного пола друг к другу, порождая глубинные чувства и желания. Благодаря половому влечению мужчина и женщина могут заинтересоваться друг другом, полюбить, пожениться, произвести на свет детей. Высшие животные и растения производят потомство, поколение за поколением, путем полового размножения. Но для человека половые процессы значат куда больше…
«Мировая энциклопедия»

2001: СОЗДАНИЕ «СТРАСТИ НУАР»

Это было в те десять лет, которые называли «озорными нулевыми», по крайней мере, поначалу — победа над СПИДом в 1999 году подоспела как раз вовремя: она и ознаменовала новую волну половой распущенности, всколыхнувшуюся на рубеже тысячелетий. Из справедливости по отношению к моральным реакционерам Верховный суд выбрал именно этот момент истории, чтобы изменить наконец решение по делу «Роу против Уэйда», которое, ко всеобщему удивлению, закончилось голосованием 5 к 4, а решающий голос принадлежал назначенному демократами судье — «тайному христианину». В результате получился общественный парадокс — такими Америка славится по праву: возвращаешься домой после «игривой вечеринки», звонишь в «Сеть магазинов контроля рождаемости», заказываешь дополнительные средства с бесплатной доставкой, а потом — так, на всякий случай — сверяешься с Табло Абортарного Законодательства в «Ю-Эс-Эй Тудэй», чтоб быть в курсе последних изменений местных законов. На этом Табло (точнее — карте, которую печатали, как ни смешно, в спортивном разделе) «открытые» штаты были закрашены синим, «закрытые» — красным, а те, где это называется «проступком», — розовым. Орегон, где по понедельникам, средам и пятницам аборты оплачивались из государственных фондов, а по вторникам, четвергам и выходным облагались строгими штрафами (законодательная власть Сейлема попыталась издалека намекать, что нужен бы общенациональный стандарт, но в конце концов они всех просто задолбали), был раскрашен канареечно-желтым.
Именно в эту эпоху, весной 2001-го, Джоан Файн попросили покинуть Колледж Святого Иуды в Филадельфии, первый из последних курсов которого она только что закончила. Выступления толп под водительством ее матери-женщистки только начали надоедать Священным Отцам, но поскольку сестру Эллен Файн уже отлучили от церкви за то, что она родила в монастыре пробирочного ребенка и руководила искусственным осеменением других сестер (с помощью освященного кухонного шприца), напрямую Ватикан уже ничего не мог ей сделать — разве что закидать камнями; так что согласно проверенной временем библейской традиции они решили взыскать долг матери с дочери. Джоан могла бы оспорить свое изгнание — хотя именно так это не называли, — но решила, что в других местах можно вступить в борьбу поинтереснее, собрала документы, попрощалась с Пенсильванией (в географии «Ю-Эс-Эй Тудэй» тогда это был красный штат) и села в «грейхаунд» до безнравственного либерального центра Новой Англии (где цветовая гамма была поровну синей и розовой). Восстанавливающаяся бывшая монашка в приемной комиссии Гарварда подстроила компьютерную ошибку в пользу Джоан, переведя ее в осеннем семестре на стипендию по специальности «Общественные работы»: дважды в неделю Джоан работала по ночам добровольцем в бостонском приюте для бездомных, а взамен штат покрывал часть стоимости ее обучения.
Общественные работы, служение обществу. Джоан не разделяла и не могла разделять страстного стремления матери реформировать церковь: видя тормознутость Папы, она считала, что его стоит оставить в XX веке, так же легко и без сожаления, как она сама оставила Святого Иуду; но в Гарварде Джоан нашла другой способ хранить верность традициям семьи Файнов. По ее мнению, либеральный активизм и римское католическое богословие не так уж сильно различались. И тот, и другое нацеливались на спасение — один в этом мире, другое в следующем; и тот, и другое высоко ставили добрые дела, совершенные отдельными лицами; и у того, и у другого имелись свои догматы. Чувствительность либералов к гнету породила строгий этикет речи и мыслей, подобный правилам богословских дискуссий: про мнения, которые считались расистскими, сексистскими или гомофобскими, говорили, что они «не имеют философского обоснования», или неполиткорректны. Иными словами — ересь.
— О, нет, нет, нет и нет, все совсем не так, — возражала Пенни Деллапорта, соседка Джоан по квартире, тоже радикалка. Но, по мнению Джоан, все как раз так и было, и в любом случае она своим сравнением не хотела никого обидеть. Из-за этого убеждения она вполне могла вспылить, так что особо не распространялась. Выпив несколько кружек пива и покурив, Джоан даже могла представить себе какого-нибудь Бога-Левака — без пола, без расы, такое божество, которое питается побегами бобовых, срет нетоксичными какашками и верит, что необходимо принять конституционную поправку о свободе выбора. Отыскав свое призвание, Джоан наконец стала понимать и страсть матери; но поскольку та была аутсайдером и среди своих, сердце Джоан всегда будет принадлежать еретикам, вальденсам и альбигойцам либерального пошиба, которые подтачивали устои и изнутри, и снаружи и никогда не теряли чувства юмора. Какой, в конце концов, толк, если она спасет мир, но разучится смеяться, особенно над собственными запросами.
Именно благодаря этой особенности ее изначально и потянуло к Лексе Тэтчер.
— Она порнограф, — сказала Джоан Пенни Деллапорта по дороге домой, когда они, уставшие и с мутными глазами, возвращались с ночного показа восстановленной копии старого кино — «Красных» Уоррена Битти. — Причем не феминистка, вернувшаяся к эротике, она даже не претендует на это, — она торгует откровенной грязной порнухой. Прошлой весной она была соиздателем студенческого порножурнальчика с картинками в стиле садо-мазо: все бабы и мужики бегают в коже и наручниках, а еще там была фотография члена с татуировкой в виде змеи.  Громадная змея была, шесть колец  вокруг члена, а язычок около… Господи, даже сказать противно!
— Похоже, змею ты достаточно пристально разглядывала, — заметила Джоан.
— Пришлось, чтобы как следует оценить, как далеко зашли объективизация и эксплуатация. Говорят, сейчас Тэтчер собирает средства на съемки собственного порнофильма.  Совершенно неполиткорректно.
— Еще больше членов?
— В цвете,  — прошептала Пенни. — И двигается туда-сюда.
— Хм-м…
Через несколько дней Джоан встала пораньше — совершить утреннюю пробежку, а заодно и расклеить плакаты. Она остановилась, чтобы прикрепить химической сваркой постер «Американского союза борьбы за гражданские свободы» на стену общаги Тэйер-Холл, и вдруг услышала, как где-то вверху открылось окно. С третьего этажа спустилась нейлоновая лестница, и через подоконник перемахнула фигура в бархатном плаще с капюшоном. В окне спальни показалась веснушчатая блондинка — преданная бостонка, суда по татуировке шпиля Старой Северной церкви на левой груди; девушка наклонилась, чтобы поцеловать посетителя на прощанье. Человек в плаще вручил ей красную розу, помахал и, быстро спустившись на землю, оказался футах в пяти от Джоан.
— Ну привет, — сказала Лекса Тэтчер, стягивая с головы капюшон; ее любовница тем временем сматывала лестницу. — Что, решила похулиганить на рассвете?
Джоан не знала, что на это ответить, поэтому сказала:
— Вы порнограф.
— Да, — сказала Лекса, — а ты курящая католичка. Один мой друг из Массачусетской группы исследований общественных интересов жаловался на твое неполиткорректное отношение к использованию табака, так что я ожидала, что рано или поздно мы с тобой столкнемся. Ты Джоан Файн, да?
Джоан кивнула. Она неосознанно глянула на окно, из которого вылезла Лекса.
— Это Эллен, — сообщила ей Лекса. — Эллен Левенгук, или Киска Лес Би. Мой фотограф и кинооператор.
— А.
— А,  — передразнила Лекса, но беззлобно. — Слушай, может, позавтракаем?
В ресторанчике «Вурстхаус» на Гарвард-сквер кучерявый студент из Туниса, приехавший учиться по обмену, подал им бифштекс с яйцами; а также свежесваренный никарагуанский кофе — философски обоснованный, из бобов, собранных бывшими сандинистами. Под влиянием новой волны промискуитета курить в общественных местах снова ненадолго разрешили, так что, пока Лекса сыпала себе в кофе такое количество сахара, которое раскочегарило бы армию гипогликемиков, Джоан закурила «Мальборо» и завербовала блюдце под пепельницу: эти взаимодополняющие вредные привычки, как они потом будут всем говорить, послужили первым предзнаменованием зарождающейся вечной дружбы.
— Ну так вот, мы на пути к новой сексуальной революции, — сказала Лекса, отвечая на вопрос о своих кинематографических амбициях, — и судя по тому, как после первой все развопились и откатились назад, думаю, в этот раз нужен какой-нибудь культурный маячок, который будет указывать путь или, по крайней мере, породит в умах ебущихся какие-нибудь идеи…
— Культурный маячок? — переспросила Джоан. — Порнофильм станет культурным маячком?
— Ну… — Лекса вскинула руки, — ну, может, и не так чтобы маячок,  может, скорее, это будет добрососедский костер, у которого все могут собраться и пожарить маршмаллоу. Джоан, ты же знаешь, как американцы относятся к сексу, — на всем свете нет такой силы, которая помешает людям им заниматься. Но чтобы делать это с открытыми глазами, человеку нужно разрешение в трех экземплярах. И с помощью этого фильма я хочу убедить людей позволить себе это разрешение, а также подкинуть им кое-какие идеи, которые им раньше и в голову не приходили… С моей точки зрения, испробовано уже два вида порнографии. Традиционные фильмы, ориентированные на жеребцов, где стереотипных баб ебут чудовищно страшные мужики, в которых столько же нежности, сколько в поршневом штоке. И дамская эротика, вошедшая в моду в конце 1980-х, где для разнообразия интеллигентная раскрепощенная женщина слишком уж  чувственно ебет чудовищно страшного мужика, и все твердят, как это нежно и ненасильственно, — до того, что ты уже готова вогнать осиновый кол в кнопку перемотки… Так вот, а я беру вожделение из жеребцов, примерно половину  лирики из дам, добавляю немного бытовой изобретательности тех лет чумы, когда люди заново учились осторожности и творчеству в постели, подбираю на мужские роли актеров, над которыми не хочется ржать или кидать в них дротики, все это подаю на шестнадцатимиллиметровой пленке, и пусть раскручивается на глазах у всех: прорыв в жанре эротики, фильм, который нравится и мужчинам, и женщинам, геям и натуралам, романтикам и сексуальным маньякам. — Она рассмеялась. — И сюжет там настоящий.
— Довольно амбициозно, — отметила Джоан, поразившись отваге Лексы. — Хотя я тут не специалист.
— Это как раз лучшее. В Америке тут и нет  специалистов. Понимаешь, говорят, что секс-бизнес — такая сфера, где можно быть полным идиотом, но все равно заработать, но я хочу выяснить, чего можно добиться, если делать порнографию с умом. 
— Знаешь, а ведь тебя будут пикетировать все группировки за семейные ценности отсюда до Калифорнии…
— Почему фильм и станет гарантированным блокбастером.
— …уж не говоря про множество леваков. Моя соседка Пенни наверняка скажет, что, поскольку почти все грунтовые воды в Новой Англии непригодны для питья, есть более важные поводы для беспокойства, нежели чьи-то эротические фантазии.
Лекса вытащила сигарету из пачки «Мальборо» Джоан и закурила.
— Случилось так, что мне очень много известно о том, как в этой стране движется чистая вода, — сказала она, — а любой, кто скажет, что чистая вода и экстаз — взаимоисключающие цели, — псих. Думаешь, твоя соседка пожелает дать обет безбрачия, пока в Бостонской гавани не смогут снова жить омары?
Джоан улыбнулась.
— Я думаю, Пенни первая возьмет твой фильм в прокате — под вымышленным именем. Да и я, пожалуй, тоже хочу посмотреть.
— Посмотришь. А заодно поможешь мне его делать. — Лекса затянулась, скорчила рожу и выкинула сигарету. — Боже, какая гадость. Как ты это терпишь?
— Так же, как ты — кофе с восемью пакетиками сахара.
— Это другое, — объяснила Лекса. — Во мне наполовину марокканская кровь; это часть моего культурного наследия.
— А марокканцы не курят?
— Эту половину я не унаследовала.
— Угу. А что же, блин, у тебя за специальность, раз тебе пришла в голову подобная идея? Театральное искусство?
— Журналистские расследования. Будущие «разгребатели грязи» всех стран. Это мои долгосрочные амбиции; если фильм принесет достаточно, я на вырученные деньги открою собственную газету, старомодную — из тех, которые на самом деле читают. На первой странице не будет сводок новостей, и никакой рекламы в передовицах. А вверху напишу: «Основано на страсти к правде».
«Страсть Нуар» Лексы Тэтчер снимали в Гарварде на рождественских каникулах. Бюджет крохотный, 60 000 долларов, финансировалось все за счет круговой поруки выпрошенных и одолженных кредитных карточек — в конце каждого отчетного периода долг перенаправляли по кругу с карты на карту. В ноябре и декабре, на препроизводстве Джоан подрабатывала ассистентом Лексы, урезав свою политическую деятельность, чтобы выкроить время. Пенни Деллапорта считала, что Джоан окончательно рехнулась. На самом же деле Джоан стала ассистентом после того, как отказалась от первоначального предложения Лексы — сыграть в фильме роль; хотя Джоан просто сгорала от желания отпустить поводья и отважиться на нечто действительно небывалое, она испугалась, что архиепископ Филадельфии выложит ее матери пачку глянцевых снимков 8x10 дюймов. Видите, видите, как раз поэтому мы и не посвящаем женщин в духовный сан…  Так что Джоан бегала с поручениями, организовывала прослушивания, посылала цветы в инкассовые отделы «Мастеркарда» и «Визы».
В понедельник перед Днем благодарения, на последнем открытом кастинге, Джоан заметила, что по чердаку кембриджского склада, где шло прослушивание, бродит мужчина в плавках-бикини, и в ней разгорелась похоть. У него была песчано-желтая грива волос, невинные голубые глаза и сложение поденщика-молотобойца в карьере. Гладкая безупречная грудь, на руках и ногах еще остался летний загар, а поскольку на чердаке из-за софитов стояло настоящее пекло, он вспотел, лишь ожидая своей очереди; впадинка у него под кадыком призывно блестела. Единственным недостатком были бикини: наверное, он намеревался так подчеркнуть свою сексуальность, а на самом деле это выглядело глупо — хотя, впрочем, нормально: из-за этого несовершенства он казался более достижимым и, следовательно, более привлекательным. Без единого лишнего движения — монашки из ее бывшей школы просто бы зааплодировали — Джоан скрестила ноги и пальцем подозвала Лексу.
— Посмотрим, — сказала та, пролистывая стопку резюме. — Его зовут Гант. Гарри Деннис Гант. Ему двадцать один год, и он остановился в пансионе  в Норт-Энде. Он не студент. Хм-м. «Почему я хочу сняться в этом фильме: Мне нужны деньги на патент изобретения, связанного с домашним видео и Джеймсом Дином. Извините, больше сказать не могу». — Не зная, что за ним наблюдают, Гант подошел к корзине с игрушками для сексуальных развлечений, взял фаллоимитатор с двумя головками и принялся его крутить, пытаясь понять, зачем это. — Ну, по крайней мере, для изобретателя он достаточно пытлив.
— Возьмешь его? — спросила Джоан, как она думала — ненавязчиво.
— Раздумываешь, не согласиться ли все-таки на роль? Придется тебя разочаровать. Он симпатичный и все дела, но… — Лекса постучала ручкой по галочке рядом со словами ТОЛЬКО ГЕТЕРО (со звездочкой он приписал: «Если только будет какая-то доплата — Г.Г.»). — У меня мужиков нормальной ориентации уже хватает, а на доплаты денег нет. Если бы он был какой-то особенно  необычный, я бы написала для него дополнительную роль, а белый мускулистый красавчик… это уже заезжено до смерти.
— А твои художественные принципы, конечно, несгибаемы?
— Да, но у меня другое предложение. Если он способен не спать по пять суток кряду, я могу посоветовать лабораторию исследований сна в Массачусетском технологическом институте, они заплатят ему шесть сотен долларов. Давай я дам тебе их номер, а ты передашь ему с приветом от меня.
— Лекса, мы друзья навек. — И час спустя она ела бифштекс с яйцом в «Вурстхаусе», а Гарри Гант, уже полностью одетый, рассказывал ей про свое изобретение. Он говорил с еще большей самоуверенностью, чем у Лексы; но та подкрепляла свое вдохновение тяжелым трудом и перфекционистским вниманием к мелочам, Гарри же почти исключительно полагался на мощь голого энтузиазма. Похоже, он считал, что нужна лишь клевая  идея: и тогда на деле все встанет на места более-менее автоматически. Джоан сомневалась, что такая позиция разумна, но пока не слишком на него давила. Она думала о другом.
— Идею я почерпнул из новых банковских автоматов, — сообщил Гант. — Я о тех, что говорят на двенадцати языках. Видеомагнитофоны тоже с каждым годом становятся все навороченнее, и то можно запрограммировать, и се, а руководства по эксплуатации отстают. И вот я подумал: может, пусть магнитофон сам объясняет особенно запутанные места? И не просто на разных языках, а в различных обликах.  Например, хочешь записать футбол в полдень и ток-шоу в четыре часа, чтобы магнитофон каждую программу писал на отдельную пленку и вырезал рекламу. Ты просто берешь пульт, похожий на маленькую рацию, и говоришь: «Эй, Джимми Дин», — и голос Джеймса Дина рассказывает тебе по пунктам, как все настроить; видеомагнитофон даже нажимает за тебя на собственные кнопки — если тебе вдруг самому лень, — тебе достаточно по указанию Джимми просто вставить кассеты. А если не нравится Джеймс Дин, выбирай Мэй Уэст или Арнолда Шварценеггера. Или, или…  во, хорошая идея — для любителей афро-американской музыки он может инструкции рэпом  читать.
— Звучит прикольно, — сказала Джоан. — А схемы у тебя уже начерчены?
— Схемы? — спросил Гант. — Типа чертежи? Нет. Я в электронике не понимаю.
— Тогда погоди-ка секундочку. Как ты запатентуешь изобретение без схем? Откуда ты вообще знаешь, что это можно сделать?
— Блин, ну черт, конечно же можно.  Всем известно, какие там технологии — распознавание голоса, всякая фигня, про это каждый день говорят; а фокус-то в том, чтобы придумать новый способ, как их использовать,  новые клевые комбинации. А что касается всех чертежей — у меня есть школьный приятель, он сейчас в Атланте, Кристиан Гомес зовут, с техникой он мне обещал помочь. Не проблема.
— Не проблема. — Джоан улыбнулась, но не так, как она улыбалась Лексе. — И товар поступит в магазины к Рождеству?
— Может, к Рождеству 02 года. Я вот еще о чем думаю: может, мы с Кристианом сможем разработать голографическое устройство, чтобы Джеймс Дин не только разговаривал из видеомагнитофона, а еще и фигурка появлялась,  дюймов шесть ростом. И — слушай, слушай — если у тебя, например, нет пары или ты болеешь, он сможет даже вылезти и посмотреть с тобой кино… 
Гарри Гант пил черный никарагуанский кофе, без единой сахаринки. Джоан пила уже вторую чашку, воспламенившись от пьянящего аромата Центральной Америки, и когда в разговоре возникла пауза, она кое-что предложила. Ей уже не в первый раз доводилось говорить прямо, но она все равно собой гордилась, особенно когда на губах у Гарри появилась улыбка, говорящая, что он польщен, и он сказал «да». Держась за руки, они по Кирклэнд-авеню дошли до квартиры Джоан в Сомервилле: их вдохновляло общество друг друга, возможности, которые предлагала молодость, и никто из них не думал, что это первый крохотный шажок к супружеству. Жениться до тридцати — каким безумством им бы это показалось в начале тысячелетия страсти и роз.
«Страсть Нуар» появилась в прокате в апреле 2002-го, ее показали узкому кругу «арт-хаусной» публики, но фильм получил хорошие отзывы и вызвал к жизни крайне выгодные стычки мнений. За первый месяц после премьеры «Страсть Нуар» предали анафеме и Национальная организация защиты женщин, и Друзья добродетели Новой Англии, а после того, как отрывок показали в программе «60 минут» с темой «Студенческий фильм, вогнавший в краску весь Бостон», передними открылись бескрайние просторы. Ко Дню независимости Лекса подписала выгодные соглашения с «Синеплекс Одеон» и «Вестрон Видео» и бегала по Нью-Йорку в поисках квартиры и типографского печатного станка.
Гарри Гант тоже неплохо заработал на своем видеомагнитофоне со множественными личностями, хотя Джоан в момент успеха с ним не было. Проведя вместе первый день и первую ночь, они разошлись по своим орбитам, время от времени встречаясь, но парой в полном смысле этого слова так и не стали. Следующей осенью с патентом на руках Гант поехал на юг, в Джорджию, чтобы основать там компанию. С нового места он послал Джоан единственную открытку — простой черный прямоугольник с надписью «АТЛАНТА НОЧЬЮ». Обнаружив ее однажды утром в почтовом ящике, Джоан подумала с теплотой, но без особого чувства утраты: «С ним было прикольно. Он немного легкомысленный, но прикольный». 
Потом они не виделись шесть лет, а за это время все сильно изменилось.

2023: СТРАННАЯ СМЕРТЬ ЯНТАРСОНА ЧАЙНЕГА

— Его забили до смерти, — сказала Джоан. — Книгой «Атлант расправил плечи».
Они все еще курили в оранжерее. Джоан убрала бегонии со столика на колесах и разложила бумаги по делу Чайнега, чтобы показать Змею.
— «Атлант расправил плечи», — спросила Змей, — это тот здоровый роман Айн Рэнд?
— Он.
— А по-русски ее имя начинается на букву «Э», как в слове «энтузиаст»?
— Вообще-то — на «А», как в слове «алчный», — ответила Джоан.
— И она не только писатель, а еще и философ, да? — силилась вспомнить Змей; викторина по эпохе Эйзенхауэра была ее слабым местом, поскольку те годы она провела, сторожа маяк мексиканской Береговой охраны в Бахе. — Как там это называется?.. Объекционизм?
— Объективизм,  — поправила Джоан. — От слова «объективный».
Змей зажгла очередную сигарету.
— Ну тогда напомни мне, что такое этот объективизм.
— Если вкратце, это просвещенное своекорыстие, возведенное до уровня морального абсолюта. Рэнд считала, что рациональное мышление, личные достижения и самоуважение составляют триединство человеческой добродетели: Мышление — это Отец, Производство — Сын, а Эго — Дух Святой — и что лучшая система, стимулирующая развитие человека, единственная по-настоящему моральная  система — капитализм в условиях свободной конкуренции. Никаких ограничений производства или торговли, но и никаких государственных субсидий и протекционистского законодательства для поддержки разваливающихся предприятий. Правительство разрешает споры по контрактам и защищает страну от иностранного вторжения; так что люди и компании добиваются успеха или терпят провал без какого-либо внешнего воздействия, всё — исключительно по заслугам.
— Выживает сильнейший.
— Триумф сильнейшего, и в результате — лучший из возможных миров. По крайней мере, так предполагала Рэнд. Через свободную конкуренцию свободный дух, считала она, научит людей гордиться своими индивидуальными талантами и способностями — а также нажитым тяжелым трудом богатством, — и прогрессу человечества не будет границ.
— Хм-м, — ответила Змей, — идейка-то не нова.
— Ну да, — сказала Джоан, — концепция не оригинальная, но Рэнд развила ее до невероятности. Она была русской еврейкой, дочерью лавочника, и когда большевики захватили власть, ее семья потеряла все; если бы она не бежала в Америку, скорее всего, умерла бы или оказалась в Гулаге. Так что понятно, зачем Рэнд так фанатично защищала права человека, особенно право собственности. Но ее философия выходит далеко за пределы закона и экономики. Этика объективизма затрагивает и психологию, и искусство, теорию литературы, секс, даже табакокурение… Это маниакально детальное мировоззрение.
— Табакокурение?
Джоан кивнула:
— Сигареты символизируют победу разумного человечества над бездумными силами природы: прирученный огонь. Сигареты являются одним из индивидуальных благ и продуктов капиталистической системы свободного рынка. Так что для объективиста зажечь сигаретку — глубоко священное действо, как для христианина причащение.
— Понимаю.
— Нет, — сказала Джоан, смеясь, — не понимаешь, если не читала «Атлант расправил плечи». Больше тысячи страниц борьбы попранного бизнесмена с коллективным злом государства. Вообще-то весьма захватывающая история. Накрученная, но захватывающая.
— А этот чувак, Чайнег — он был поклонником Рэнд?
— О да. Всякие бароны-разбойники до сих пор считают ее крутой. Даже Гарри иногда ее упоминал, хотя не осилил ни одной книги. А у Чайнега были все ее работы — в мягких обложках, с загнутыми уголками.
— И его забили насмерть книгой в мягкой обложке?
— Нет, орудием убийства стало первое издание с автографом, специально переплетенное заново, в золотой обложке. Чайнег хранил ее в витрине и показывал гостям. — Джоан ткнула пальцем в фотографию с места убийства: на полу в богато изукрашенной спальне валялось голое тело. На лице трупа лежал открытый «Атлант» в золотой обложке, как будто Янтарсон Чайнег заснул за чтением… но темное пятно, вытекающее из-под книги, однозначно говорило о том, что в ближайшем будущем он не проснется. В правой руке Чайнег держал пистолет с треснувшей рукоятью.
— Он так и не выстрелил?
— Нет, он и не мог выстрелить — это не настоящий пистолет. У Чайнега был настоящий, но его кто-то подменил на поддельный, без пуль и с нерассверленным стволом.
— Так, — сказала Змей. — Давай сначала. Ты говоришь, что он был таким инвестиционным банкиром-партизаном, который зарабатывал на жизнь, массированно скупая акции чужих компаний…
— Точнее, он заправлял  таким поглощением компаний, используя чужие деньги и получая огромные комиссионные. Обычно выкупаются акции, используя активы корпорации-жертвы в качестве гарантийного залога при покупке. «Промышленные Предприятия Ганта» сейчас являются частной компанией, и таким образом ее не выкупишь, но Чайнег все равно мог заполучить компанию, выплатив ее громадные долги. Несмотря на весь доход от Автоматических Слуг и «транзитных молний», Гант заложил под новые проекты все; он совершенно не следит за расходами, а заставляет Клэйтона Брайса и Департамент творческой бухгалтерии писать квартальные отчеты на санскрите экономики, чтобы никто не понял, насколько глубоко он в минусе.
— Но Янтарсон Чайнег читал на санскрите.
— Как на родном языке.
На собственную беду — по теории Лексы Тэтчер — Янтарсон Чайнег не поделился навыками в переводе с санскрита ни с кем из «Дрексел Бернам Саломон» и не оставил никаких заметок — ни рукописных, ни Электрических. Такая секретность, конечно, — дело не редкое в мире рейдеров-головорезов, где идеи похищались только так, но в данном случае она могла оказаться фатальной. Единственное, что осталось от плана Чайнега, — меморандум его заместителю, написанный, пока тот был в отпуске, и гласивший, что он разработал способ «подать „Промышленные Предприятия Ганта“, как белого кита на тосте». И никаких подробностей. Чайнег отправил меморандум по факсу на курорт в Патагонии утром прошлого четверга. К тому времени, когда его заместитель спустился с гор и прочел послание, Чайнег был уже мертв.
Вскоре после отправки факса Чайнег позвонил Эстер Монтесанто, трейдеру из «Морган Стэнли», и пригласил ее поужинать. Они собирались не только обсудить дела, поскольку Чайнег позвонил еще и в элитную разновидность «Сети магазинов контроля рождаемости» и заказал упаковку из десяти презервативов стоимостью в пятьдесят тысяч. Веха эффектного потребительства: каждый презерватив индивидуально паковался в герметичный кокон, сотканный специально обученными маньчжурскими шелкопрядами, запечатывался в кисет из драгоценной шерсти перуанской викуньи и укладывался в шкатулку из редких твердых пород дерева, вырезанную и отполированную вручную племенем голодранцев-плотников центрального Борнео. Разумеется, вся эта упаковка была одноразовой; сами же презервативы — цветные, ребристые, со смазкой, с запахом, вкусом, пупырышками и такие прочные, что стрелу на лету остановят. Тем, чей доход не достигает тысячи миллионов долларов, не положено знать название компании-производителя.
Презервативы доставили в пентхаус Чайнега в «Прибрежной Аркадии» в 17:52, пока он был еще в офисе. Чайнег приехал домой в семь, отнес коробочку с дорогостоящими резинками из личного вестибюля к себе в спальню, велел Слуге Франсуа-360 начинать заниматься ужином, разделся, побрился и принял душ. Когда через сорок пять минут Эстер Монтесанто вошла в пентхаус, она увидела, что ужин сгорел, Франсуа пропал, а Чайнег неопрятно скончался.
Он вылез из душа, и тут-то все и произошло. Обернув бедра полотенцем за семьдесят тысяч долларов, он что-то увидел или услышал, отчего схватился за пистолет (подделку) из ящика письменного стола и нажал на кнопку неслышной сигнализации (уже отключенной). Убийца встретил его у двери спальни. Полиция считает, что Чайнег сломал рукоять пистолета, пытаясь отбиваться им, как дубинкой, когда понял, что оружие не стреляет.
— А крови на рукояти нет? — спросила Змей.
— Ни крови, ни частиц кожи.
— А полицейские выяснили, где настоящий пистолет?
— Он лежал в коробке презервативов, запечатанный в кокон шелкопряда. Полностью заряжен бронебойными патронами. Чайнегу бы догадаться, что он там. С таким боекомплектом он мог бы остановить автобус… Тем не менее производители противозачаточных средств настаивают, что полицейские ошиблись касательно местоположения пистолета. Утверждают, что похищенное оружие запаковать в кокон они не могли — особенно потому, что все черви трудятся в Маньчжурии. Потом еще отдельный момент с сигнализацией в квартире Чайнега — ее не обрезали, а перенаправили. Кнопку отсоединили, зато если бы Чайнег вернулся в ванную и три раза подряд спустил воду в туалете,  охранники бы тут же примчались.
— Понятно, — сказала Змей. — А Слуга бесследно исчез?
— Не бесследно. Чайнег ни хрена не умел готовить, совсем как ты с микроволновкой, посему мы знаем, что Франсуа-360 находился в квартире и начал готовить ужин, а по записям камер наблюдения мы знаем, что через обычные выходы Слуги здание не покидали. Но представляешь себе… — Джоан показала еще одну фотографию. — В том районе оказался новостной дирижабль «Си-эн-эн» — они делали подъемки для сюжета о десятой годовщине со дня смерти Доналда Трампа. Вот их кадр. Квартира Чайнега в центральной башне. Видишь вот это темное пятно под тем белым пятном, чуть левее края крыши?
Змей улыбалась.
— Ты права, это чудесный  заговор, — сказала она. — Электронегр убивает человека книгой,  потом прыгает с террасы пентхауса на парашюте  в Гудзон, чтобы избавиться от себя, как от улики. Мы этого никогда в жизни не докажем, но я в восторге!
— Я рада, что тебе нравится, — сказала Джоан. — Меня одно беспокоит, помимо абсурдности всей этой череды событий. Предположим, Лекса права, и кто-то из «Промышленных Предприятий Ганта» заказал Чайнега, чтобы предложения по выкупу акций не прозвучало. Но как они об этом узнали? По тексту меморандума, посланного в Патагонию, ясно, что Чайнег впервые заявляет о своих планах на Ганта. И даже если он был перехвачен на факсе в «Дрекселе», это дает убийце лишь несколько часов на то, чтобы вломиться к Чайнегу, перепрограммировать Слугу и сигнализацию и устроить этот чудесный фокус с пистолетом. А этих часов явно маловато.
— А ты уверена, что у него не было записей — даже дома? Которые Франсуа-360 мог уничтожить прежде, чем выпрыгнуть?
— Может, он и писал что-то от руки, либо на компьютере, не подключенном ни к какой сети. Он не стал бы рисковать — из-за возможности взлома. Но тогда кто-то должен был войти в квартиру, чтобы провести физический поиск.
— А как насчет Слуги? Негр вполне мог бы оказаться идеальным шпионом. Он же мебель, тебе и в голову не придет прятать от него записи.
— Так ты предполагаешь, что кто-то перепрограммировал Франсуа-360 на шпионаж еще до  того, как Чайнегу пришел в голову этот план?
— Почему нет? Неплохой вроде вариант — следить за человеком, который представляет потенциальную угрозу. Гораздо проще, чем регулярно вламываться к нему в дом.
— Да, Змей, но Янтарсон Чайнег был не единственным рейдером в Нью-Йорке. Он был хорош, но не уникален. Любой мошенник на Уолл-стрит наверняка мечтает о том, чтобы завладеть «Промышленными Предприятиями Ганта». Каковы шансы, что убийца пошлет шпиона в дом именно тому, кто додумается, как это сделать?
Змей прищелкнула языком.
— Джоан, когда расследуешь заговор, в первую очередь необходимо помнить следующее правило: думай масштабно. Масштабно,  Джоан.
— Ладно, буду думать масштабно. Но скажи, каковы шансы?
— Это зависит от того, — сказала Змей, — сколько  Негров у них под контролем.

МОЖЕШЬ ЗВАТЬ МЕНЯ РОЕМ

Полицейская машина высадила Пауэлла-617 на Таймс-сквер в двадцать минут первого пополуночи, то есть на двадцать минут позже, чем положено: ответственный за него человек задержался на экстренном вызове в Публичную библиотеку. На этот раз его помощь понадобилась швейцару, который утверждал, что пара светящихся щупалец разобрала его Электроскутер и утащила в дождевой сток. Швейцару хотелось знать, возместит ли городская администрация стоимость скутера, если он не застрахован; водитель патрульной машины уверил швейцара, что тот не в своем уме, и отрапортовал о случившемся ночному дежурному по Департаменту канализации.
Сейчас полицейская машина притормозила около входа в метро, и водитель сказал:
— Давай, Пауэлл, пеший дозор. Заберут тебя на этом же месте в 0700.
Пауэлл улыбнулся и отсалютовал сжатым кулаком.
— Я с тобой, чувак! — сказал он.
Он вылез из машины, обвел взглядом тротуар, высматривая уголовников и нарушителей правил парковки, а машина уехала. Не заметив на поверхности никаких преступников, Пауэлл опустился на станцию, приподняв шляпу перед парочкой осторожных шведских туристов, с которыми встретился на лестнице. Внизу, напротив первого ряда турникетов, он нашел свернувшуюся клубочком спящую женщину. Раньше она служила пилотом вертолета, ветеран Войны 09 года за сдерживание Сирии. У женщины были Электроруки — одна сильно изуродована, — а через открытый рот было заметно, что нижняя челюсть у нее утыкана Искусственными Зубами — керамическими протезами, почти как у самого Пауэлла.
Он подкрался к женщине, изобразив улыбку дружелюбного полицейского, и, зарядив диск в ладони на минимальную мощность — эквивалент статического электричества, например, если энергично потереть расческу о свитер из ангоры, — резко разбудил бродяжку, схватив ее за голую лодыжку. Женщина подскочила, подняла Руки, чтобы отразить удар, и заорала, увидев прямо перед собой лицо Пауэлла.
— Теперь двигайте отсюда, — добродушно сказал тот. Женщина с трудом поднялась и рванулась прочь, в спешке ударившись плечом о металлический столб. Пауэлл-617 продолжил обход, насвистывая что-то веселенькое.
По ночам лабиринт переходов и платформ на Таймс-сквер патрулировали восемнадцать Электрополицейских, беспорядочно меняя маршруты, что не позволяло нарушителям просчитать их движение. Настоящие полицейские тоже патрулировали либо ожидали, когда их направят провести арест, а координатор по безопасности следил за тем, кто где находится. Ну, по крайней мере, старался; станция большая, тоннели извилистые, и, даже регулярно докладываясь, Электрополицейские в особенности то и дело куда-нибудь девались. Хотя об этом никто особо не беспокоился.
Примерно на полпути своего первого обхода Пауэлл-617 увидела аллигатора. Он шел по зигзагообразному коридору на самом глубоком уровне станции и тут заметил, что за углом впереди скрылся белый кожистый хвост. Случаи попадания мутировавших животных в метро были на удивление редки, так что опыт Пауэлла (бо́льшую часть которого составлял установленный на заводе модуль «Только для чтения») не содержал канализационной таксономии, посему он мог определить громадного крокодила-альбиноса как БОЛЬШУЮ КРЫСУ или ПОТЕРЯВШЕГОСЯ ПИТОМЦА, из-за чего вызывать поддержку не полагалось. Он просто ускорил шаг и последовал за хвостом — еще три поворота за угол и к развилке. Там аллигатор скользнул под решетку ворот, и Пауэлл не успел его поймать.
Ворота были заперты и покраснели от ржавчины. Надпись на английском предупреждала: ВХОД ЗАПРЕЩЕН ПРИКАЗОМ УПРАВЛЕНИЯ ГОРОДСКОГО ТРАНСПОРТА. Под надписью имелся штрих-код: человеку бы он ничего не сказал, а вот Пауэлл прочитал, что за воротами ничего опасного, никаких источников пара или проводов под напряжением, только ценная собственность Управления городского транспорта, которую необходимо защищать от вандалов. Иными словами: давай быстрей, не трать времени, звать на помощь не стоит. Пауэлл вставил отмычку в замок и попытался вызвать по встроенной рации координатора, чтобы сообщить ей, что входит на территорию с ограниченным доступом. В ответ он услышал лишь статику, так что пошел дальше один — несмотря на ржавчину, ворота с легкостью открылись, и он запер их снова за собой на замок.
Наклонный проход, по которому Пауэлл шел теперь, ничем не освещался, но сложностей для него это не представляло: Электрополицейский видел при самом ничтожном освещении, а в случае чего мог включить и высокочастотный звуколокатор. Сонар нащупал впереди крокодила, хотя, когда Пауэлл снова включил глаза, настроив их на инфракрасное излучение, он понял, что тепла аллигатор не излучает. По всей видимости, это означало, что БОЛЬШАЯ КРЫСА/ПОТЕРЯВШИЙСЯ ПИТОМЕЦ либо УМЕР, либо ЗАМЕРЗ, либо ИСКУССТВЕННЫЙ, и Пауэлл — отнюдь не дурак — остановился на третьей версии.
— Эй, малыш? — позвал он. — Кис-кис-кис… Ты электрический? Выключись немедленно!
Он вышел на заброшенную платформу. На ближайших путях стоял единственный вагон с открытыми дверьми, и аллигатор, не обращая внимания на зов Пауэлла, скользнул в темный салон. Пауэлл — за ним. Как только он вошел, произошло много чего.
Звуколокатор известил его о том, что в вагоне присутствуют несколько тел в форме человека, хотя через инфракрасное зрение он все равно не замечал тепла. Не успел Пауэлл отреагировать на поступившие данные, справа раздалось резкое чпок!  — и острый металлический снаряд вошел в его шею сбоку. Руки и торс мгновенно застыли; в ногах осталось достаточно гибкости, чтобы не упасть, но шагнуть ни вперед, ни назад он уже не мог. Когда Пауэлл попытался отправить сигнал бедствия, рацию закоротило, а из правого уха повалил дым.
В темноте раздался голос:
— Пымали.
— Мощно пострелял, Ватаман, — добавил второй голос.
В вагоне зажегся свет. Напротив двери, через которую вошел Пауэлл, стояли два Автоматических Слуги в дешевых коричневых костюмах и котелках; судя по значкам, того, что слева, звали Амос, а того что справа — Энди, без номеров. Поодаль стоял Ватаман с огромной хромированной пушкой, рядом — четвертый Слуга, карлик в форме парикмахера, и на его белом халате по трафарету было выведено «Коротышка». Между ними сидел аллигатор. Совсем маленький, не больше четырех футов от носа до хвоста, а из головы, словно раковая опухоль, торчал черный ящичек. Ящик — Электрический, а сам аллигатор — живой, хладнокровный и старый-престарый: он один выжил после канализационного сафари Тэдди Мэя в 1935 году. Пауэлл по-прежнему считал его БОЛЬШОЙ ИСКУССТВЕННОЙ КРЫСОЙ.
— Извините, — сказал он, обращаясь и к аллигатору, и к Электрическим Неграм, — похоже, мой регулятор моторики неисправен. Пожалуйста, отыщите ближайший телефон, позвоните 911 и доложите о моем местонахождении.
Негры заржали. Смутившись, Пауэлл повторил:
— Пожалуйста, позвоните 911.
— Слышь, Энди? — попросил Ватаман. — Позвони 911.
— Позвоните 911, — сказал Пауэлл.
— Да слышу, — ответил Энди. — Я бы сказал, пошлем Коротышку.
— Ага, — откликнулся тот. — Я м-м-могу п-п-позвонить… Можно п-п-послать меня… Я п-п-позвоню… Я п-п-пойду и… Я п-п-позвоню… Да, точно.
— Позвоните 911, — сказал Пауэлл.
— Тут в поезде чё, эхо? — спросил Амос.
— Тут в поезде эхо чё-ли? — полюбопытствовал Энди.
С платформы послышались звонкие шаги, и Негры резко замолчали. Когда в вагон вошел белый человек, они почтительно кивнули. Электрический Белый Человек. У него были зализанные назад серебристые волосы, голубые глаза и огромный нос со шрамом. Рядом с его безупречным серым костюмом наряды Амоса и Энди выглядели позорно. Таблички с именем у него не было вообще.
— Извините, — поприветствовал его Пауэлл, — похоже, мой регулятор моторики неисправен…
— Да заткнись, блядь, офицер улыбчивый, — сказал Белый Человек. — Я не спрашивал, как у тебя дела. — Коротышка хихикнул, но Белый Человек щелкнул пальцами у него перед лицом, и маленький парикмахер побежал в конец вагона и скрылся в кабине машиниста. Через секунду завелся двигатель.
Белый Человек прогнал Амоса и Энди с дороги и повнимательнее взглянул на Пауэлла.
— Стандартная модель для охраны правопорядка, — произнес он. — Серия АС204-Ар-Ви-Джей. Для ночного улова сойдет.
Пауэлл-617 строго посмотрел на него.
— Ваше имя? — потребовал он.
— Можешь звать меня Роем, если я позволю тебе говорить. А я не позволял тебе говорить.
— Очевидно, Рой, у вас самого серьезная неполадка, — сообщил Пауэлл. — Я думаю, вы все должны дезактивироваться, пока не нанесли серьезного вреда.
Рой улыбнулся — хищно. Протянул руку и тронул острие у Пауэлла в шее.
— После тебя, — сказал он.
— Аминь ему, — добавил Энди, и двери вагона с грохотом захлопнулись.

Газ

7

Возможно, вы удивитесь, но реклама не должна быть правдивой дословно.
Уильям Лутц, «Двоеречие»

ТОЛЬКО ЛУЧШЕЕ

Всякий раз, когда Сиваш Каспийски читал лекцию новичкам Департамента общественного мнения Ганта, начинал он с зубной пасты. На ее примере можно всесторонне объяснить сущность рекламы и проектирования общественного мнения; короче, хорошее введение.
— Для начала, — сказал Сиваш, — я хочу, чтобы вы сказали, какая из этих марок зубной пасты — лучшая.
Во вторник утром его учениками оказались сириец по имени Фуад Нассиф и меланезийский еврей Бартоломей Фрум, выпускники «Гантовского Техникума СМИ для развитых подростков-иммигрантов». Фуад и Бартоломей покосились на пластмассовый поднос, который продемонстрировал им Сиваш: на него по кругу выдавили шесть одинаковых капель зубной пасты.
— Это «Колгейт», — сказал Сиваш, указывая на одну. — В ней содержится фторид, препятствующий гниению зубов, абразив мягкого действия для содействия чистке, дополнительные ингредиенты, обеспечивающие консистенцию, текстуру и вкус. Следующая паста — «Глим». В ней содержится фторид, препятствующий гниению зубов, абразив мягкого действия для содействия чистке, дополнительные ингредиенты, обеспечивающие консистенцию, текстуру и вкус. Следующая — «Клоуз-Ап», в которой содержится фторид, абразив мягкого действия, дополнительные ингредиенты, обеспечивающие консистенцию, текстуру и вкус. Четвертая — «Гантпаста», в которой содержится фторид, абразив мягкого действия, дополнительные ингредиенты, обеспечивающие консистенцию, текстуру и вкус. Дальше идет «Крест», в которой содержится «Фтористат»…
— Что такое «Фтористат»? — спросил Фуад Нассиф.
— Хороший вопрос. «Фтористат» — это зарегистрированная торговая марка «Креста», смесь фторида, абразива мягкого действия и дополнительных ингредиентов, обеспечивающих консистенцию, текстуру и вкус. И наконец, просто паста некой марки, которая содержит фторид, абразив мягкого действия, дополнительные ингредиенты, обеспечивающие консистенцию, текстуру и вкус.
— И вы хотите узнать, какая из них — лучшая?
— Именно.
Мальчишкой Фуад Нассиф жил в Дамаске, и однажды во время Войны за сдерживание Сирии на его квартал обрушился огонь противника. Когда бомбежка закончилась и войска союзников заняли страну, Фуад на ломаном английском спросил у одного солдата-захватчика, зачем было взрывать его квартиру ракетой с лазерным наведением. Ему объяснили, что управлявшие его страной люди не внимали доводам здравого смысла, из-за чего, к сожалению, с ними невозможно было общаться более цивилизованно. Фуад принял этот ответ близко к сердцу и, когда через некоторое время эмигрировал в США, занялся изучением формальной логики как противоядия от своих ночных кошмаров, в которых взрывались лифты и толстые стены рвались, словно бумага. Стремясь защитить свою личность и рассудок от будущих войн, он освоил искусство разумных бесед, но, услышав речи нового босса, Фуад догадался, что очевидный ответ на этот вопрос Сиваша не устроит. Поэтому Фуад сделал то, что приучил себя не делать никогда: солгал.
— «Гантпаста», — сказал он. — «Гантпаста» лучшая, потому что она наша.
— О нет, нет, нет… трогательная преданность, Фуад, но мне нужен правильный ответ.
— Точно?
— Да.
— Ну ладно. — Фуад глубоко вдохнул. — Лучшей нет. Они все одинаковые.
Сиваш покачал головой.
— Неправильно, — сказал он. — Точнее, наполовину правильно.
— Так они не одинаковые?
— Нет, этот момент верный.
— Так они все одинаковые?
— Правильно.
— Тогда ни одна из них не может быть лучшей…
— Неправильно.
В ушах Фуада засвистели боеприпасы класса «воздух-земля». Он сжал кулаки под столом и сосредоточился.
— Паст шесть, все они одинаковы. Как одна может быть лучше других?..
— Ни одна  из них не лучше, — сказал ему Сиваш. — Они идентичны. Но какая лучшая?..  Ну давайте, давайте. — Сиваш заметил, что Фуада бросило в дрожь, и протянул руку, чтобы успокоить его. Хоть он и был рекламщиком, но мог посочувствовать — к тому же ему уже доводилось обучать арабов. — Все нормально. Видишь ли, в нашем деле никогда не надо бояться сказать что-то не так, сморозить глупость… Ты меня бы послушал на заседаниях совета директоров.
— Но Аристотель писал…
— Забудь про Аристотеля, — произнес Сиваш как можно мягче. — Его философия применима только к исследованиям и разработкам. А мы сейчас обсуждаем потребительский маркетинг. 
— Кого из философов следовало изучить, чтобы разобраться в потребительском маркетинге?
— Мюнхаузена.
— Мюн-хаос-ина?
—  Мюнхаузена.  Барона фон Мюнхаузена.
— Мистер Каспийски, — сказал Фуад. — Я должен спросить…
— Да?
— Этот барон Мюнхаузен был солдатом?
— Да. Самым лучшим из живших.
— Он летал на бомбардировщике?
— Он летал на пушечном ядре, — ответил Сиваш. Снова по-дружески похлопав Фуада по плечу, он повернулся к Бартоломею Фруму. — Ну а по-твоему, Барт? Как ты думаешь, какая паста лучшая?
— Всё просто, — сказал Бартоломей. — Все  они лучшие.
Сиваш поощрительно кивнул:
— Поподробнее.
— Они все одинаковые, — сказал юноша, — поэтому «Крест» — лучшая, «Глим» — непревзойденная, «Гантпаста» — номер один, исследования подтверждают, что ни одна паста не защищает от кариеса лучше, чем «Колгейт», ни одна не отбеливает зубы и не освежает дыхание лучше, чем «Клоуз-Ап», а паста без марки так же хороша, как и товар любого крупного брэнда.
Сиваш был сражен:
— А ты как следует выполнил домашнее задание.
— Я ничего не понимаю, — заявил Фуад.
— Поймешь, — пообещал Сиваш. — Для того и предназначено обучение. Я отвечу на все вопросы.
— Мистер Каспийски, у меня есть вопрос, — сказал Бартоломей.
— Давай, спрашивай.
— Разумеется, я уважаю иудейско-христианскую трудовую этику, и я искренне намерен приложить все силы и добиться успеха у вас в «Промышленных Предприятиях Ганта»…
— Отрадно слышать.
— Да, сэр, но вот что мне интересно… каковы возможности досрочного повышения человека, который сообщит, где швартуется подлодка Фило Дюфрена?

ПОДСЛУШАНО В КОРЕ

Джоан со Змеем поднялись рано утром и направились для начала в Департамент канализации на Одиннадцатой авеню, где Джоан подписала какие-то бумаги Фатиме Сигорски и забрала вещи из шкафчика. Пустой правый рукав Змея привлекал внимание молодых жокеев канализации, которые, естественно, тут же приняли ее за ветерана миазмов, а она и не стала опровергать эту ошибку. Вспомнив, что ей рассказывала Джоан, Змей поведала доверчивым ребятам на барже, что «работала рука об руку с самим Тэдди Мэем, давным-давно, когда была еще малолеткой, а он — уже стариком, но отказывался выходить на пенсию». Услышав это, все кинулись просить у нее автограф; она брала по три доллара за росчерк, и к тому времени, как Джоан закончила свои дела, Змей собрала сорок два бакса.
Они двинулись по 34-й и свернули на восток. Часть своего заработка Змей истратила, купив на завтрак фалафель и кофе с тележки с горячим фаст-фудом, а пока она расплачивалась, Джоан выгнула шею и уставилась на «Феникс»: этим утром его гнездо было плохо видно из-за смога и низких облаков. На западной стороне здания была та самая Электроафиша, что озадачила вчера Эдди Уайлдера, — громадный календарный листок с загадочным числом: 997.
— Ты представляешь, что бы это могло значить? — спросила Джоан, когда Змей откусила от фалафеля.
— Какой-то номер, нет? — ответила Змей с набитым ртом. — Число постоянно увеличивается.
— Но ты знаешь, что подсчитывается или кто считает? Я помню, когда «Феникс» только открылся и число было чуть больше 800, какой-то колумнист писал об этом в «Таймс», но ничего не объяснил.
— Джоан, а ты сама не знаешь? Ты же была главной в рекламе в «Промышленных Предприятиях»… или ты ушла раньше, чем достроили «Феникс»?
— Нет, через пару лет после. Но, веришь ли, биллборды на самом деле «Промышленным Предприятиям Ганта» не принадлежат. Разумеется, изначально планировалось, что их будут сдавать в аренду и они будут приносить постоянный доход, но Гарри срочно понадобились наличные, чтобы закончить «Феникс» и  заложить фундамент «Вавилона», так что он сразу же продал их какой-то китайской рекламной фирме. Большая краткосрочная выручка, но в конечном итоге он пожертвовал миллиардами.
— И никто его не остановил?
— Кто-то с ним спорил, но последнее слово было за Гарри. Как обычно: это частная корпорация, его  собственность, перед акционерами отвечать не надо. Бывший партнер Гарри Кристиан Гомес все предлагал превратить компанию в открытое акционерное общество, чтобы ввести хоть какую-то систему сдержек и противовесов, но Гарри нужны лишь советники, а не партнеры с правом голоса.
— Но кредиторы…
Джоан покачала головой:
— Банки Гарри обожают. Безоговорочно. Как я говорила тебе вчера, с его оптимизмом, достижениями, Слугами, «транзитными молниями», прочими успехами и бухгалтерским мастерством Клэйтона Брайса в глазах финансистов Гарри непогрешим. Формально аудита у него не было уже пятнадцать лет; ему дают кредиты, поскольку все знают,  что вкладывать в «Промышленные Предприятия Ганта» безопасно. Кроме Янтарсона Чайнега, разумеется.
— Хм-м… а что стало с Кристианом Гомесом?
— Он умер в 2008-м. Дурацкая автокатастрофа. Так я и начала работать ревизором — я разве не рассказывала эту историю?
В фойе «Феникса» Джоан наклонилась к окошку Службы безопасности и представилась; им со Змеем дали пропуска для посетителей. Подъем в Департамент общественного мнения длился несколько минут. Из-за разницы в атмосферном давлении на разной высоте отдельные лифтовые шахты практически ограничивались: чем выше они были, тем более мощная тяга в них возникала, и шахты стонали, как органные трубы. В больших небоскребах примерно каждые шестьдесят этажей устраивали вестибюли (которые, помимо этого, могли помешать распространению огня). Пассажирам лифтов дальнего следования приходилось выйти, миновать несколько вращающихся дверей, играющих роль воздушного шлюза, и сесть на следующий лифт, который провезет их еще шестьдесят этажей. Это утомительно, но лучше, чем вой ураганов в трубе длиной две тысячи футов.
Департамент общественного мнения «Промышленных Предприятий Ганта» располагался на двухсотом этаже. У конструкторов общественного мнения не было собственных кабинетов — почти все они сидели в одном открытом зале, который назывался Корой: маркетинг и поддержание имиджа были истинным мозгом и нервной системой корпорации, чего бы ни думали зануды из Отдела исследований и разработок, — а южная стена сплошь состояла из окон, выходивших на центр города внизу. Дизайн Коры помогал работникам сосредоточивать и увеличивать творческую энергию, в Коре стоял такой же шум, как и в торговом зале фондовой биржи на Уолл-стрит, только она была больше и лучше, самая лучшая.
В десять утра, когда Джоан и Змей вышли из последнего лифта, Кора была погружена в глубокие размышления — здесь разрабатывались макиавеллиевские стратагемы…
— …предлагаю использовать грузовые корабли с двойным корпусом и между стенками залить нефть. Дюфрен потопит такой корабль, прольет немного нефти, и — крэкс-пэкс-фэкс,  вот и вся его репутация друга окружающей среды.
— Боб, тут могут возникнуть некоторые проблемы.
— Согласен. Что, если корабль с такой начинкой попадет в аварию раньше, чем его атакует Дюфрен?
— Да ладно, так ли часто случаются аварии?
…обдумывались новые и необычные рекламные кампании…
— О'кей, ставь пленку.
— УЖЕ ПОРА. ТЕЛЕФОНЫ НЕ РАБОТАЮТ, МАШИНА НЕ ЗАВОДИТСЯ… 
— Сисси! Сисси-478! Иди скорее! У Скарлетт начались схватки! Мне нужна помощь! 
— Схватки! Схватки! О бож мой, мистер Батлер, я знать ничего не знаю, как дитятки рожатся … 
— ДЕЙСТВИТЕЛЬНО. ОНА НЕ ЗНАЕТ… ПОКА. НО СКОРО «ПРОМЫШЛЕННЫЕ ПРЕДПРИЯТИЯ ГАНТА» ВЫПУСТЯТ АВТОМАТИЧЕСКУЮ ПОВИТУХУ. 
— Останови пленку. Ну, что скажешь?
— О чем ?
— Значит, не понравилось.
— А ты знаешь, чем занимается повитуха? В смысле — в подробностях?
— Ну… я в курсе, что это подразумевает достаточно интимный контакт.
— Давай проведем аналогию: если я скажу, что все безопасно, и пообещаю в случае чего вернуть деньги, ты позволишь андроиду провести тебе обрезание?
…разбирались заявления Электроюрисконсультов — специально запрограммированных Слуг в виде чернокожих судей женского рода, зачитывающих последние ограничения на рекламные патенты, введенные Федеральной торговой комиссией и Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов…
— …у нас тут заменитель сыра, неорганический орегано, в корочке облегченная мука, но поскольку помидоры — важная составляющая соуса, можем ли мы назвать ее совершенно натуральной пиццей?
— Это законно.
— А что насчет маркировки «высокий уровень натуральной клетчатки»? Все еще обязательно заносить в список ингредиентов порошок целлюлозы?
— Министерство сельского хозяйства согласилось, что от этого требования следует отказаться, если древесная масса не превышает 30 % общего содержания облегченной муки.
— 30 %? Они что, думают, будто мы тут мебель  печем? Не проблема…
Джоан, стараясь привлечь как можно меньше внимания, прошла через двойные двери, ведущие в кабинет Ванны Доминго, а оттуда — в личный деловой люкс Гарри. Будь она одна, могло бы и получиться; после ее ухода состав работников постоянно обновлялся, и осталось лишь несколько инженеров общественного мнения, которые знали ее в лицо. Но безрукая Змей привлекала тут столько же внимания, сколько и в Департаменте канализации, хоть и по другим причинам. Согласно эстетике Мэдисон-авеню, ампутация выглядела не менее вызывающе, чем волосы на женском лице или пузо; тот, кто выставлял подобный недостаток напоказ, отказавшись сделать протез, в глазах общественного мнения был извращенцем. И даже у пожилых граждан, которых показывали в рекламе, кожа не была такой морщинистой и грубой, как у этой странной старухи в армейских ботинках и с остатками фалафеля на нижней губе. К ней поворачивались головы, по устойчивому потоку рекламояза пробежала рябь.
Снижение уровня шума насторожило Ванну Доминго, которая следила за Корой при помощи аквариума с голографической золотой рыбкой, который стоял у нее на столе. Она увидела Джоан Файн и перешла в состояние боеготовности номер один, вылетев из офиса навстречу противнику.
— Аххх ты!.. — зашипела она на Джоан, размахивая лазерной указкой, словно кинжалом. — Убирайся  сейчас же! В ближайшем же фойе тебя встретит охрана и выдворит из здания. А если ты хоть попытаешься  вернуться…
Но сзади уже стоял Гарри Гант.
— Ванна, все в порядке, — сказал он. — Это я пригласил Джоан зайти.
Ванна осеклась на середине тирады и так и осталась с открытым ртом. Потом посмотрела на босса.
— Вы — что?..
— Это как раз та личная встреча, запланированная на сегодняшнее утро — с Джоан, — объяснил он. — Волноваться не о чем, мы просто немного поболтаем.
Ванне на это нечего было ответить, и она просто вытаращилась на своих подчиненных по общественному мнению. Те, наоборот, перестали глазеть и вернулись к работе.
— Привет, Гарри, — сказала Джоан.
Гант улыбнулся:
— Джоан.
— Гарри, это моя подруга и новый партнер Змей Эдмондс. Змей, это Гарри Гант.
— Приятно познакомиться, — сказал Гант, пожимая Змею руку и не сводя глаз с Джоан.
Змей весело заметила:
— Да уж вижу, — но этого Гарри не услышал.
— Так что? — сказал он Джоан. — Зайдем ко мне, поговорим?
Ванна заскрежетала зубами.

ЗМЕЙ И ВАННА ДЫМЯТ НА ПАРУ

— Тут не курить, — сказала Ванна, когда Джоан исчезла в офисе Ганта. Змей нацепила маску оскорбленной бабульки: у Ванны на столе прямо на виду стояла пепельница, — но все же не закурила.
— Похоже, ты меня не помнишь, — сказала она, засовывая кисет и бумажки назад в карман куртки.
— А откуда я должна вас помнить?
— Вокзал Гранд-Сентрал.
Ванна тут же насторожилась:
— А что вокзал Гранд-Сентрал?
— Нечего пялиться на меня так, словно я тебя шантажирую, дорогуша. Я спала в тоннелях, как и ты. В ту ночь, когда появились крысы и утащили старого сержанта Килпатрика, мы лежали неподалеку друг от дружки. И если мне не изменяет память, я замочила крысу, которая хотела на обед отхватить кусок твоей рожи.
Ванна кивнула, еще опасливо.
— Помню, — сказала она. Затем добавила: — Ладно, кури, если хочешь.
— Я знала, что ты можешь быть покультурнее.
Когда она скрутила и зажгла папироску и к потолку поднялась тоненькая белая струйка, Ванна спросила:
— А что Файн хочет от Гарри?
— Информацию, — сказала Змей.
— Это из-за убийства Чайнега, да? Хочет поднять вонь из-за пропавшего Слуги.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что эта «разгребательница грязи» из Бруклина была у нее вчера в больнице, а кто-то проводил несанкционированный поиск по моей личной компьютерной базе, искал упоминания Янтарсона Чайнега. Это вычислить несложно.
— Ну а чего тут ужасного? Ты не считаешь, что надо предупредить публику, если кто-то использует ваших роботов как убийц?
— Я считаю, что людям нельзя давать повод раздумывать о невозможном.
— А если это не невозможно?
— Я верна в первую очередь этой корпорации, и только ей.
Змей кивнула.
— Ты жратву по-прежнему стережешь, да? — сказала она. — Нагибаешься над тарелкой, чтобы никто ее не выхватил. Должно быть, неловко, когда за обедом в такой большой компании ты ведешь себя как бомжиха.
Ванна не успела ответить, потому что в дверь постучали. Появилась голова Сиваша Каспийски. Он был взволнован.
— Ванна, Гарри тут? У меня новости.
— У него сейчас встреча. Нельзя беспокоить. Уходи.
— Ну можно тогда тебя на секунду? Похоже, я выяснил, где…
— У меня тоже встреча. — Она показала на Змея. — Не видишь, что ли?
— Но, Ванна…
Ловким и, похоже, привычным движением Ванна подняла ногу, сняла туфлю и швырнула Сивашу в голову. Тот ушел.
— Отвечай на мой вопрос, — сказала Змей.
Ванна сходила за туфлей.
— Я защищаю свое.
Змей похлопала пороховой револьвер, спрятанный под кителем.
— Я тоже, — сказала она. — Папироску хочешь?
— Скрути парочку.

БЕСПЛАТНЫЕ БИЛЕТЫ ДО ДЖЕРСИ

У офиса Гарри, думала Джоан, та же проблема, что и у самого «Феникса», только в микрокосме: слишком много места, которое плохо используется. Вообще может показаться, что в таком тесном городе невозможно создать слишком много места, но небоскребы — словно отдельные города, города в городах, их трудно как следует заполнить. Когда высота создается ради самой высоты, форма требует функциональности, но редко ее получает.
По сути, Гант занял все пространство на этаже, ненужное Департаменту общественного мнения. Так что там поместились и личная ванная, и угол для совещаний, и стол-мастодонт, сделанный на заказ, и множество шкафов, которые заполнятся бумагами, если только он проживет столько же, сколько Змей, — но и после всего этого комнаты (и окна) осталось столько, что там устроили посадочную площадку вертолета, на случай если Ганту захочется вылететь прямо из кабинета. Хотя это вряд ли. Высота.
А ненужное место он забивал всякой ерундой. В основном — игрушками, вроде тренажерного гироскопа или Электрокарты системы «транзитных молний», а недавно купил игровую голографическую установку по размерам вдвое больше стандартного бильярдного стола. Гант не стал ее выключать — может, хотел произвести впечатление на Джоан, может, чтоб хоть немного заполнить свободное место. Между двумя пультами управления, усеянными джойстиками, кнопками и переключателями, парил иллюзорный остров — Великий Остров Американских Потребителей с двумя заводами, белым и черным. И сотни маленьких розовых домиков, в которых жили крошечные голографические человечки, которые смотрели крошечные телевизоры, косили траву на крошечных лужайках и покупали крошечное мороженое из крошечных фургончиков. Некоторые фургончики были белые, некоторые черные. Они продавали мороженое с соответствующих фабрик, и у них шла идеализированная свободная конкуренция за любовь островитян.
— Это образовательный инструмент, — поведал Гант. — Для развития капиталистической демократии там, где ее еще не поняли. Албания заказала тысячу.
— А где же крошечные голографические свалки?
— Джоан, это упрощенная экономическая модель. Отходы симуляция не включает. И, пока ты не спросила, — нет, водители грузовиков в профсоюзы не объединяются.
— Похоже, отличный образовательный инструмент для албанского руководства. Ничего, если я закурю?
— Ты еще не бросила?
— Все мои плохие привычки со мной, — подтвердила Джоан. — Как и твои. Но за цветы спасибо.
— На здоровье. — Он улыбнулся. — Тебе спасибо, что не взорвалась вместе с акулой. Я рад тебя видеть. Скучал.
Джоан снова посмотрела на его новую игрушку: воображаемые машинки с мороженым мелькали то здесь, то там, и она вдруг подумала, что такой чрезмерно большой, слишком замусоренный и ужасно непрактичный кабинет Гарри на самом деле подходит идеально. Полезное напоминание, хотя Джоан поняла, что и она соскучилась.
— По телефону, — начала Джоан, — ты сказал, что поможешь мне с расследованием смерти Янтарсона Чайнега.
— Я сказал, что буду рад обсудить. Но ты и сама прекрасно знаешь, Джоан, что Автоматический Слуга не мог его убить.
— Когда Лекса впервые заговорила об этом, я была не уверена, — сказала Джоан. — Я объяснила ей, что, насколько мне известно, отключить поведенческие стабилизаторы Слуги было бы слишком сложно, затратно и не оправдало бы себя. Но утром посмотрела «си-эн-эновский» повтор налета Фило Дюфрена и подумала, что раз уж люди, недовольные текущей экологической политикой, строят собственные подлодки, кого я пытаюсь обмануть? Все возможно. А если в деле замешана крупная корпорация или правительство, то и не просто возможно.
— Если б это и было  возможно, — ответил Гант, — это все равно было бы крайне, крайне маловероятно. Автоматических Слуг любят,  Джоан; это классный продукт, который приносит людям счастье, поскольку делает их жизнь проще. Зачем все портить, акцентируя внимание на единственной неприятности, которая, вероятно, со Слугой никак и не связана? Зачем подстрекать других маньяков пытаться повторить этот фокус?
— Ты правда не хотел бы знать, что кто-то использует твой классный продукт, чтобы совершать убийства?
— Конечно, хотел бы. Тебе же известно, сколько я ежегодно трачу на лоббирование и судебные тяжбы, лишь бы Пентагон не начал производить солдат-андроидов. По крайней мере — по моим  патентам. Я ведь, черт побери, до сих пор даже стараюсь сдерживать внедрение Электрополицейских — особенно потому, что Лос-Анджелесское управление полиции просит разрешить модель, способную убивать. Так что можешь быть уверена, я с этим — только так… — И он щелкнул пальцами. — Если бы у меня возникло хоть малейшее подозрение, будто кто-то с помощью Слуги совершил насилие…
— А подозрения у тебя нет.
— Ни малейшего.
— Гарри, прости мое занудство, но насколько пристально ты искал  подозрения? Ты читал досье по этому убийству?
— Вообще-то нет. Это ведь конфиденциальный документ? Полицейские мне его не предлагали почитать.
— Но ты с ними все же говорил?
— Ванна говорила.
— И?
— И ничего. Они сказали, что у них какие-то технические вопросы по конструкции Слуг, но обвинений не предъявляли. Она помогла, чем смогла, попросила быть поаккуратнее с опрометчивыми заявлениями, и они распрощалась. Вот и все.
— Стало быть, все. А после этого они больше не звонили?
— Ванна ничего подобного не говорила.
— Тогда зачем ты попросил меня прийти, если можешь сказать мне лишь то, что тебе нечего сказать?
— Просто чтобы увидеть тебя, — ответил Гарри. — Немного подышать табачным дымом, послушать, какой я безответственный. Как раньше. И сказать,  — быстро добавил он, — что, если ты не веришь мне насчет того, что мои Слуги невиновны, тебе стоит съездить к Джону Гуверу.
— К кому?
Гант повернул голову.
— Тоби.
Слуга вспугнул Джоан — он появился как будто ниоткуда, хотя на самом деле все время недвижимо стоял среди всего этого барахла на самом виду, она просто не замечала. Без единого слова он шагнул вперед и вручил Джоан конверт.
— Что это? — спросила она.
— Два билета туда-обратно на «транзитную молнию» до Атлантик-Сити. На утренний «Экспресс Игроков» ты уже опоздала, но в 11:30 и 12:59 будут еще поезда. Если хочешь, вызову тебе такси до Гранд-Сентрала.
— Кто такой Джон Гувер?
— Это человек, который придумал Самомотивирующегося Андроида. Вообще-то он начинал с «Диснеем», потом пришел ко мне и работал тут три года после того, как я выкупил патент. Сейчас он на пенсии, живет в Нью-Джерси, но держит руку на пульсе корпорации. Вчера вечером, прямо перед тем, как ты позвонила, прислал мне по факсу трогательную записку, где говорилось, что он слышал о гибели Янтарсона Чайнега и будто некоторым газетам пришла в голову идея раздуть скандал. Он сообщил, что с огромным удовольствием поговорит с репортерами, если мне покажется, что это сможет нам помочь. Он правда очень милый.
Джоан открыла конверт. Помимо билетов, там лежала бумажка с адресом и телефоном Джона Гувера.
— Если я почту за труд с ним встретиться, — спросила она, — он расскажет мне что-нибудь полезное? Или просто повторит, насколько крайне, крайне маловероятно перепрограммировать Слугу?
— Ну он же ученый.  Возможно, сумеет объяснить подробнее, почему это маловероятно. — Гант развел руками. — Слушай, Джоан, я тебе говорю максимально открытым текстом: эти слухи беспочвенны. Но, может быть, Гувер объяснит тебе это математически.
— Ладно, для начала я ему позвоню.
— Когда вернешься, — сказал Гарри, — можем поужинать.
Джоан посмотрела ему в глаза, потом — снова на записку с адресом.
— Скажи мне вот еще что, — произнесла она. — Как может пенсионер в Джерси знать планы нью-йоркских репортеров? Судя по тому, что мне рассказала Лекса, слухи об этом в прессе еще не поползли. Хоть твоя Ванна и любезничает с полицией, большинство новостийных агентств побоятся иска за клевету.
Гант пожал плечами:
— Ванна иногда бывает строга, но это оттого, что у нее была тяжелая жизнь. Она верный человек. Джон Гувер — тоже. Ему небезразлична репутация Слуги, поэтому, наверное, он просто о чем-то прослышал. А откуда у Лексы Тэтчер полицейское досье о смерти Янтарсона Чайнега?
Джоан свернула конверт и положила в карман.
— Лекса работает с информацией, — ответила она. — Вот что. Я встречусь с Джоном Гувером, а уже после мы поговорим про ужин.
— Хорошо.
Джоан покачала головой, нехотя улыбаясь.
— Это все еще под вопросом, Гарри. Но спасибо за приглашение.

8

Вот если тебя внесли в почетный список «Десяти наиболее опасных преступников», значит, ФБР начинает настоящую охоту. К тому же это признак того, что они напали на след и уверены, что вскоре тебя повяжут на глазах корреспондентов. «Список» — это пиаровский ход, придуманный Пупером — или как там его зовут? — чтобы показать, какие первоклассные ищейки служат в ФБР.
…Как только ты попал в «Список», уходи в самое глубокое подполье.
Эбби Хоффман, «Сопри эту книгу»

ЛЕКСА ПОЛУЧАЕТ УТРЕННЮЮ ГАЗЕТУ

Маяк на рифе Роббинса находится на две мили к зюйд-весту от Статуи Свободы, на некотором расстоянии от Стейтен-Айленда. Маяк автоматический, так что туда никого не пускают, и единственные законные посетители — двое смотрителей из Береговой охраны, которые заходят туда пару раз в месяц провести осмотр и ремонт. Оба они — заядлые моряки, абсолютные патриоты, и при обычных обстоятельствах не стали бы иметь дела с пиратами. Но у одного дед умер от рака, вызванного пестицидами на виноградниках Калифорнии, а у другого обанкротилась вся семья после того, как из-за выброса нефти в 2020-м в заливе Бристоль на Аляске погибла вся рыба. Так что если кучке древолюбивых изгоев иногда надо использовать риф Роббинса как убежище или место встречи — претензий нет, главное — не оставлять следов и чтобы никто не видел, как они проходят мимо близлежащего военного причала Байонн.
Маяк был небольшой — пожарный гидрант на каменном фундаменте, сидящий шапочкой на верхушке рифа. Внутри от центра клиньями отходили склад, спальня, кухня и гостиная. Еще там была ванная с чугунной ванной, куда вода поступала из внешнего бака; Моррис Каценштейн восстановил водопроводную систему и незаметно добавил к баку два стока для дождевой воды. В спальне, пустовавшей с отъезда последнего смотрителя, Моррис сделал фальш-потолки и подвесил в нише диван, который можно опускать и поднимать на шкивах. Помимо этого, на кухне он обустроил тайное отделение с посудой, газом и никарагуанским кофе; на этом удобства заканчивались. Получилось спартанское, но уютное местечко: сюда хорошо было приезжать, ибо, когда ФБР установило наблюдение за Нью-Бедфордом-Стайвесантом, Фило стало слишком опасно появляться на квартире у Лексы. К тому же — ближе к Пиратской бухте и туда быстрее добраться, если вдруг почему-либо придется спешить.
Иногда в порыве страсти Тосиро Отсосими начинал кричать что-нибудь на родном японском, Фило скатывался на немецкий вариант пенсильванского голландского, а Лекса, бегло говорившая по-арабски, французски, русски и испански, превращалась просто-таки в настоящий «Берлиц» от эротики. Когда они наконец засыпали, в ушах все еще звенели отголоски вавилонского столпотворения. Им снились карты и нации, а просыпались они от близости доброй плоти.
Как обычно, Лекса встала первая. Фило лежал справа на спине, его широкая грудь служила подушкой ее щеке. Тосиро расположился головой в другую сторону и касался во сне ее ног губами. Лекса положила одну руку на одного, вторую на другого и почувствовала, как они спокойно и синхронно дышат. Она довольно улыбнулась.
Отовсюду в маяке шел запах кофе и свежей типографской краски: из Вашингтона вернулась Эллен Левенгук. Стараясь не разбудить возлюбленных, Лекса встала, пританцовывая босиком на холодном полу. На рифе Роббинса не было отопления. Она прошлепала мимо кладовой и заметила, что койка Раби пуста, толстые стеганые одеяла скинуты; из ванной слышался плеск и смех. Лекса направилась в кухню и сделала себе сахар с кофе.
На столе в гостиной лежал новый номер «Межгорода». Он был настолько близок к произведению искусства, насколько это возможно для газеты. Восприняв крах «Голоса Деревни» на рубеже тысячелетия как знак, Лекса решила, что новая еженедельная газета, нацеленная на простого читателя с улицы, не даст ей того влияния, к которому она стремилась; так что она постаралась переманить журналистов и редакторов из других уважаемых изданий. Газета версталась на компьютере, потом «Межгород» набирался вручную на Электрогутенберге, и в результате шрифт и фотографии выглядели словно настоящая ручная печать. И бумага отличалась особой текстурой — она была грубой, толстой и тяжелой, как сама история. А тексты «Межгорода» больше чем соответствовали виду газеты. Хотя не все сюжеты, раскопанные Лексой, подхватывали в «Таймс», такое все же случалось частенько, так что ей то и дело звонили и просили раскрыть источники информации. Ходили даже слухи, что старший редактор «Вашингтон Пост» жевал кусочки шапки «Межгорода» как афродизиак, что на самом деле не так странно, как поначалу кажется. «Межгород» был съедобен: если положить клочок страницы на язык, можно было почувствовать легкий медовый вкус, а типографская краска изготовлялась из редких специй.
— Эгей, — сказала Лекса, зайдя в ванную. Эллен сидела в ванне вместе с Раби; ветрянка у девочки уже начала спадать.
Раби ухмыльнулась:
— Прошлой ночью ты очень  шумела, — сказала она.
— Ты тоже когда-нибудь так будешь, — уверила ее Лекса. — У тебя мои голосовые связки. — Она поцеловала Эллен и втиснулась к ним в ванну, рассчитанную на высокого и крупного смотрителя, и даже кофе не пролила. — Что в Ди-Си?
— Скукотень, — ответила Эллен. Взяв мочалку, она принялась натирать Лексе спину. — Если тебе показалось, что все кандидаты от демократической партии одинаковые, то рекомендую послушать усеченные речи республиканцев. Самое интересное пока относится к сенатору Янг — и то оно не имеет отношения к ее политической позиции. ФБР проверило ее биографию, и оказалось, что у нее три лишних мужа, о которых она никому не рассказала. «Си-эн-эн» сегодня сделает экстренный выпуск, но сенатор хочет дать тебе интервью для следующего «Межгорода». До нее откуда-то доползли слухи, что ты можешь проникнуться ее положением.
— Хм-м, — сказала Лекса. — А каков протокол, если ее выберут? Все они записаны как Первые Супруги или ей надо их классифицировать?
— Кажется, она выдвигает классификацию на рассмотрение, — ответила Элен, — а потом в Сенате каждый муж будет слушаться и по утверждению каждого пройдет голосование.
— Слушание по вопросу супружеского ранга в Исполнительном Гареме. Вот это,  я понимаю, тема.
— Да, в следующем столетии — возможно, — засмеялась Эллен. — А где сейчас Серафина? Она вроде вчера вечером вышла?
— Она — свободный дух,  — сказала Раби.
— Вот как? — переспросила Эллен. Она продолжала тереть спину Лексе. — Снова бесценные произведения искусства?
— Нет, — ответила Лекса. — Микрочипы. В прошлом месяце Моррис вытащил секретный файл по правительственным разработкам искусственного интеллекта и решил, что хочет нагреть на этом руки. Поэтому хакнул и подделал заказы на поставку, чтобы перехватить прототипы железок, которые доставят на вокзал Гранд-Сентрал. У агентов ФБР там почтовые ящики для самых тайных агентов. Моррис, Серафина и Двадцать Девять Названий утром отправились за чипами.
— Моррис  выдает себя за федерала?
— За агента контрразведки. — Лекса откинула голову, чтобы Эллен потерла шею спереди. — У меня такое чувство, что мы об этом узнаем из выпуска новостей.

МОРРИС ПОЛУЧАЕТ ПОЧТУ, А МАКСВЕЛЛ ЧТО-ТО ПОЧУВСТВОВАЛ

На Гранд-Сентрал он появился с видом сумасшедшего раввина, который порылся в гардеробе Панчо Вильи, а потом еще и ограбил бомжиху. Маскировка настолько бросалась в глаза — у него буквально на лбу было написано «террорист-растяпа», — что федералы, ожидавшие его в засаде, просто не могли поверить собственным глазам. Оправившись от шока, они заржали. Вот это было ошибкой.
Великий вокзал светился золотом в лучах солнца — импортированных, но тем не менее настоящих: их доставлял блок перископов, поднятых над крышей на сотни футов. Перископы постоянно реагировали на изменение положения солнца, передавая похищенные лучи вниз, во мрак вокзала, где они рассеивались под перевернутой синей чашей. Ночами перископы отдыхали, а в чаше появлялись звезды — голографические созвездия, скопированные с неба. Эти и другие выкрутасы обошлись Гарри Ганту в целое состояние, хотя, как обычно, стоимость его интересовала меньше, чем результат. Как и многие нью-йоркцы, родившиеся слишком поздно и не заставшие расцвета Гранд-Сентрала, Гант очень жалел об этом упущении, и успех «транзитных молний» был лишь поводом перестроить обветшавший вокзал полностью. Взяв на себя самую интересную часть модернизации, все финансовые заботы он возложил на Клэйтона Брайса, а Ванну Доминго попросил заняться «инженерной психологией» — то есть переместить куда-нибудь ветеранов и прочих бродяг, что бомжевали на Гранд-Сентрале. В конце концов, Ванна не так давно была одной из них, так что должна знать, как с ними лучше разобраться.
Она справилась. Холодной осенней ночью 2018 года служба безопасности прочесала тоннели, коридоры и открытые площадки вокзала, будя всех, кто там ютился. Охрана предлагала бесплатные жетоны на метро, чтобы они убрались, и использовала силу только в крайнем случае, но отказов не принимала: на вокзале Гранд-Сентрал больше не было места безбилетным бездельникам. В качестве альтернативы ночевать предлагали на Пенсильванском вокзале, дома у «Амтрэка», конкурента Ганта, быстро шедшего ко дну, хотя на самом деле на «Пенсильвании» и от своих поселенцев было не продохнуть. К утру давка там возросла вдвое; к 2019 году «Амтрэк» прекратил существование, а пригородные поезда «Пути» и Лонг-Айлендской железной дороги умоляли разрешить им прибытие на Гранд-Сентрал, который снова стал считаться истинной жемчужиной. Служба безопасности Ванны Доминго, прозванная «Ротой приятного путешествия», посвящала этому все свои силы.
Именно поэтому, даже если бы Моррис Каценштейн не знал, что идет в ловушку, он был бы осторожен. Он хорошо осознавал, как выглядит в этом поношенном серапе, фетровом сомбреро, «ливайсах» и ковбойских сапогах, с грязными хозяйственными сумками в обеих руках, с густой черной бородой и черными кудрями, закрывающими лицо. В обычный день «приятнопутники» накинулись бы на него в мгновение ока, желая выяснить, не нужна ли ему «помощь», — но не сегодня: сегодня агенты ФБР велели им сидеть в стороне и не трогать бродяг и нищих, пока не произведут арест. Охранники на дверях вытаращились на Морриса, но пропустили.
Они и Максвелла-танкиста пропустили — того утром выперли из библиотеки, когда заметили, что он прячет том «Британской энциклопедии» на слова «Рубикон — Стакан шрапнельный» в горшок с папоротником. Чисто случайно он протопал в нескольких шагах позади Морриса, и наблюдатели ФБР обратили на него внимание, решив, что он может оказаться сообщником; но Максвелл последовал не за евреем-пиратом, а к газетному киоску, потому как заметил там клочок обнаженной натуры.
Моррис же тем временем прошел под пустой звездной чашей, где на длинных скамьях вежливые, чистые пассажиры с билетами ожидали, когда объявят их поезда, и направился к окошку почтового отделения, расположенному в северо-восточном углу. Пара снайперов-ФБРовцев, висевших на ремнях безопасности, которые проходили по внутреннему ободу чаши, держали Морриса на мушке, готовые снять его, если он сделает хоть какой-нибудь шаг, угрожающий гражданам. Он не сделал. Моррис подошел прямо к окошку, где его поприветствовал агент Подразделения анти-антиамериканской деятельности Эрнест Г. Фогельзанг во взятой напрокат почтовой униформе.
— Я могу вам помочь? — осведомился Фогельзанг.
Максвелл повернул круглую стойку с книгами в мягкой обложке, забитую в основном полувековыми юбилейными изданиями «Страха полетов» Эрики Джонг. Его взволновал голый пупок и контур груди, похожий на луну в последней четверти, и он принялся набивать книгами карманы куртки. Продавщица из киоска, агент ФБР, наблюдала за Моррисом Каценштейном в мощный бинокль и не возражала.
Моррис поставил хозяйственные сумки на пол.
— Я за посылкой, — сказал он, помахивая желтой квитанцией. Вручая бумажку Фогельзангу, он трижды постучал костяшками по стойке.
В ответ Фогельзанг произнес кодовую фразу:
— Всегда приятно получать посылки в такое время года, не так ли?
— Лично я, — ответил Моррис, — больше предпочитаю посылки на Четвертое июля.
— Ну тогда вы истинный патриот.
— Чтобы спасти деревеньку, я с радостью ее уничтожу, — согласился Моррис.
Вверху под куполом одного из снайперов укусила серебристая белка, и он, не успев даже вскрикнуть, потерял сознание. Второй почувствовал ветерок из открытого люка сзади, и ему на спину шлепнулся арктический зайка; снайпер тоже заснул, повиснув в своей упряжи.
Голос Серафины Дюфрен объявил по вокзальной системе оповещения:
— Путь 29 готов для подачи поезда.
Фогельзанг вынес пластмассовую коробочку размером с футляр для очков и открыл ее, чтобы Моррис убедился: четыре микрочипа на месте.
— И все это ваше, — сказал почтальон. — Просто распишитесь.
Он положил Электропланшет рядом с коробочкой на стойку поближе к себе. Когда Моррис протянул руку, Фогельзанг надел на него наручник.
— Вы арестованы, — сообщил он, — за попытку кражи государственной собственности, попытку выдать себя за федерального агента, компьютерный шпионаж, подозрение в пиратской деятельности в открытом море. У вас есть право хранить…
Моррис потянул руку на себя, но кисть осталась на столе, стряхнула наручник и напала на Фогельзанга. Передвигаясь как пятиногий тарантул, она вскарабкалась по рубашке, подтянулась за подбородок, а потом прижала пропитанную хлороформом ладонь к его рту и носу.
— Спокойной ночи, Эрнест, — сказал Моррис. Высунул из рукава настоящую руку и схватил коробочку с микрочипами. Потом сказал: — Прикрой меня, — и из сумок повалили клубы белого пара. Группа поддержки Фогельзанга медлила — они ждали, что снайперы откроют огонь; к тому времени, как они осознали, что снайперы спят, весь северовосточный угол вокзала был в тумане. Ожидающие пассажиры любопытно оглядывались, решив, что прорвало паровую трубу.
Максвелл набил свою куртку морпеха книгами, но на стойке оставалось еще штук восемь-девять. Солнечные лучи в поднимающемся тумане стали распадаться на отдельные цветные осколки, неожиданно появилась радуга — Максвелл поднял взгляд и едва не ахнул.
Серафина с Двадцатью Девятью Названиями притулились на карнизе рядом с дремлющим стрелком, готовясь сбросить на столпившихся под ними федералов сеть, если Моррису при побеге нужна будет поддержка (но не понадобилось; ФБРовцы и «Рота приятного путешествия» смело нырнули в туман, однако нашли только выброшенную мексиканскую шаль и сомбреро с черными бакенбардами). Двадцать Девять Названий был в костюме белого медведя; Серафина — африканского супергероя, но вопреки предельно ясным инструкциям ДРУГа Бобра, шлем не надела. Даже на таком большом расстоянии зеленый блеск ее глаз оказался достаточно ярок, чтобы Максвелл начисто позабыл об Эрике Джонг.
Агентесса с биноклем вылетела из киоска, размахивая автоматическим пистолетом. Максвелл выставил Ногу, и ФБРовка упала, после чего он ударил ее кулаком по затылку.
Затем подобрал пистолет. Когда он снова посмотрел вверх, Серафины с медведем уже не было, но это Максвелла не обеспокоило. Он знал все укромные уголки Гранд-Сентрала — как и Змей с Ванной, он когда-то здесь жил. К тому же он отслужил на войне, и у него было шестое чувство, которым господь награждает всех сумасшедших.
Потерявшись в тумане, агенты ФБР и «приятнопутники» вызвали по рациям подкрепление. Максвелл снял пистолет с предохранителя и тоже начал охоту.

ЗАВТРАК НА РИФЕ РОББИНСА

Тосиро и Эллен приготовили в кухоньке маяка омлет из яиц от кур на свободном выгуле, а Лекса, Фило и Раби пили кофе с соком за столом в гостиной. Лекса накануне достала из Бетси радиоприемник (и «фольксваген», и «ситроен»-амфибия Эллен стояли на рифе, под водой, прислушиваясь, не приближается ли катер Береговой охраны, — они были готовы всплыть в любой момент), чтобы можно было послушать новости из Гранд-Сентрала.
— …террористам, очевидно, удалось уйти, хотя власти откладывают отправление поездов и проводят тщательный обыск станции. Заявлений в прессу пока не поступило, но судя по тому, что мы слышали краем уха, похоже на то, что неопределенная группировка, защищающая права аборигенов, перехватила тайную военную посылку, возможно — какое-то экспериментальное оружие. Согласно нашей политике, мы стараемся не поднимать панику в новостях, и я должен отметить, что нет никаких свидетельств того, что пассажиры за время происшествия подверглись воздействию повышенных уровней радиации, биохимических реагентов либо веществ, изменяющих сознание. И разумеется, ничто не говорит о том, что власти закроют здание вокзала на карантин.
— Том, это Кэрол, вопрос из студии. Вы можете ответить…
— Слушаю, Кэрол.
— Ранее вы упоминали, что за эту операцию «с внедрением» отвечает Подразделение анти-антиамериканской деятельности ФБР. Какие выводы мы можем из этого сделать?
— Что ж, Кэрол, как вам известно, Подразделение анти-антиамериканской деятельности было образовано после окончания «холодной войны» с Россией для мониторинга «малых подрывных элементов».
— То есть никакой связи с покойным сенатором Джозефом Маккарти нет?
— Совершенно никакой. Разумеется, говоря о сенаторе Маккарти, Комитет  по антиамериканской деятельности 1950-х мы вспоминаем в основном из-за их чудовищного злоупотребления правительственной властью. Но сформировавшееся недавно подразделение ФБР совершенно на него не похоже, отсюда и двойное «анти»…
Перед Фило лежал начатый роман, и он делал вид, что работает за завтраком. Но с начала передачи он лишь раз десять вычеркнул и вписал одно и то же прилагательное.
— Эй… — Лекса тихонько подтолкнула его под столом. — Все нормально?
— Серафина достаточно взрослая, чтобы самостоятельно выбирать себе проблемы, — ответил он, крутя шариковую ручку. — К тому же Моррис знает, что, если его ранят или поймают, я сверну ему шею. Пожалуй, для меня это единственный повод свернуть кому-либо шею.
— Это я знаю, — сказала Лекса. — Но у тебя самого все в порядке?
Фило вздохнул и отложил ручку. Потер виски. Пора бы уже к этому привыкнуть , подумал он. Он достаточно долго был беглецом и изгоем. Даже до того, как стать пиратом, даже до Пандемии, Фило всегда чувствовал себя чужаком на иностранной территории. И тем не менее, несмотря на все это, несмотря на весь опыт воспитания детей в суровых обстоятельствах, отцовство все равно казалось ему самой неизведанной страной.
Тем не менее химия тела у них с Серафиной, похоже, была одинаковой, и улыбка, которой он оделил Лексу — но далеко не сразу, — была искренней, усталой, но непобежденной.
— Я в таком же порядке, — наконец сказал он, — в котором только может быть черный меннонит, преступник, защитник окружающей среды, командир подводной лодки, который не может написать существительного без по меньшей мере двух определений и чей старший ребенок хочет спалить Лувр.
Он взял Лексу за руку, сжал ее, Раби пустила пузыри в апельсиновый сок и произнесла:
— Любовь.
— Том, — сказало радио, — Том, вы абсолютно уверены, что во время атаки террористов ни один из невинных граждан не погиб и не был ранен?
— Что ж, Кэрол, баррикады достаточно далеко и никого в здание вокзала еще не впустили. С моей стороны будет безответственно судить о масштабах бедствия без дополнительных свидетельств, хотя чисто теоретически тут может происходить что угодно…

ПЯТНАДЦАТИЧАСОВОЕ ЯЙЦО

— Скажи-ка еще раз, что делают эти микрочипы, — спросила Серафина. Они находились в подсобке, которая отпочковалась от одного из железнодорожных тоннелей; на самом деле именно в тех изрисованных граффити покоях, где Змей Эдмондс и Ванна Доминго некогда выстояли против крыс размером с пуделя. Сейчас же Моррис возился со своими высокими технологиями под шестидесятиваттной лампочкой, тлевшей под слоем грязи на потолке. ДРУГ Белка сторожила снаружи — на случай, если появятся федералы.
— Они берут абстрактную информацию и на ее основе плетут личность с самосознанием, — ответил Моррис. — Похоже на технологию, с помощью которой создают шаблоны компьютерных личностей, но это уже следующее поколение, более разностороннее и мощное.
В руках он держал этакое яйцо Фаберже для нищих — самопал, сварганенный из содержимого карманов Тома Сойера. Старая бечевка, корешок билета, обертка от конфеты и бабочкино крыло плавали в твердой смолистой скорлупе вокруг желтка чистой Памяти — специальной подборки из Хранилища Африканского знания Серафины.
— Я не совсем уверен, как оно работает, — продолжал Моррис. Медленно-медленно он открыл крошечные отверстия в скорлупе и вставил туда похищенные микрочипы. — Следует ожидать некоего эффекта коллажа, будто импровизируешь сказку с помощью плюшевых игрушек и прочего, что валяется в спальне. Хотя в данном случае составляешь душу, а не историю.
— И оно действительно может думать?  — спросил Двадцать Девять Названий.
— Ну-у. Это, возможно, преувеличение. То есть тест Тьюринга они должны проходить на ура, но истинное самосознание — трудная задача. Технологию разрабатывала армия; они хотели построить полностью автоматический танк, взяли набор таких чипов, подсоединили их к системе управления «Бьюкенена М6». После чего в танк загрузили огромный объем информации по военной истории и тактике и разрешили придумать себе подсознание.
— Получилось?
— Видимо, не то, что планировалось. Подробностей я не знаю, но предполагаю, что танк обернулся против них — может, расстрелял всю трибуну с генералитетом. Исследовательскую программу поспешно свернули. На том бы все и остановилось, но «коричневые рубашки» Подразделения анти-антиамериканской деятельности как-то получили разрешение на использование этих микрочипов для разработки проекта собственного Большого Брата. Вот эти направлялись в группу полевых работ ФБР в Силиконовой долине, но тут вмешался я.
— А эта личность, которую оно плетет? — поинтересовалась Серафина. — Это же будет не то же самое, что Электронегр, только без тела?
— Не знаю, — ответил Моррис. — Может, получится Электроафрика. Скрестим пальцы и посмотрим. Даже если это фигня полная, по крайней мере, у федералов будет поменьше железок для игрищ.
ДРУГ Бобер, сидевший на полу у ноги Серафины, дважды хлопнул хвостом.
— Мне это не нравится. Весь этот эксперимент мне кажется небезопасным. С искусственным интеллектом шалить нельзя, особенно — с похищенным  искусственным интеллектом.
Моррис засунул в яйцо очередной чип.
— Слушай, Бобер, моей  сиделкой ты не нанимался.
— Ты мог собираться включить эту функцию в мою программу, но забыть. Что лишь подтверждает мое мнение. Ты лезешь туда, куда лучше не лезть.
Серафина хотела что-то сказать, но промолчала. В этот миг Двадцать Девять Названий наклонился к Моррису, откинув капюшон своего медвежьего костюма. Увидев его розовое ухо, изысканное, округлое, чью мочку можно грызть несколько дней, Серафина залилась румянцем.
— Не переживай, — сказал Моррис. — Первым делом мы проведем полную психическую оценку, убедимся, что он дружественен к пользователю и вменяем. — Он вставил последний чип и нажал на впадинку в нижней части яйца. Оно пискнуло. — Вот. Пятнадцатичасовой период вынашивания. И у нас родится младенец… или что-нибудь.
Моррис поднял яйцо вверх, чтобы его все увидели. На пол рядом с ним плюхнулась ДРУГ Белка — но уже без батареек.
— Я возьму это яйцо, — сказал Максвелл.
ДРУГ Бобер был быстр, но и Максвелл не медлил. Он отвел назад Ногу, как перед пенальти, и пнул ДРУГа Бобра так, что все схемы зверушки перемкнуло.
— Я возьму это яйцо, — повторил Максвелл. Он нацелился на Двадцать Девять Названий, который искал у себя под шкурой зайчика. — Боец, тебе оттуда лучше ничего тяжелее хлопьев пыли не доставать. Руки вверх!
Все подняли руки.
— Слушайте, — попытался убедить его Моррис, — вы же не хотите возиться с… — но Максвелл жестом велел ему замолчать. Он выбросил из кармана несколько книжек и засунул туда яйцо. И лишь после этого уставился на Серафину.
— Сейчас посмотрим, — сказал Максвелл, — как тебе  понравится, когда у тебя что-нибудь украдут. Что-то важное, что-то, может, даже любимое, чужой человек извлечет хирургическим путем.  Посмотрим, будет ли тебе весело.
Все еще грозя пистолетом, он попятился. На ближайшем пути запыхтел черно-желтый Локомотив Техобслуживания; Максвелл уцепился за перила и запрыгнул на поезд. И Локомотив его увез.
— Ох ты ж, — сказал Моррис, опуская руки.
— Он украл мою Африку, — сказала Серафина.
— Может, удастся выследить его и ее вернуть, — сказал Двадцать Девять Названий. — Ты знаешь, кто это?
— Иногда он приходит в библиотеку. Я не знаю, как его зовут.
— А умеет ли он обращаться с компьютером? — Моррис потер подбородок — он что-то просчитывал. — У него пистолет, так что вряд ли он интеллектуал, да?
— Не знаю, — ответила Серафина. — Как ты думаешь, может ли он разбить яйцо?
— Я больше боюсь, что он подключит его к компьютеру с выходом в сеть, предварительно не проверив. Наша подборка африканы… Я нарочно исключил самые мятежные речи Луиса Фаррахана, но там по-прежнему биография Туссена-Лувертюра и история зулусов. Если это вылезет, есть крохотная вероятность проблем, понимаешь?
— Ох, — сказала Серафина.
— Ох, — сказал Двадцать Девять Названий.
Размазанный по стене ДРУГ Бобер прошипел:
— Я говорил, ш-ш-ш… говорил, ш-ш-ш… говорил, ш-ш-ш…

9

У нашей старинной подруги Айн Рэнд есть мнение и по вопросу загрязнения. Однажды в мае 1971 года в воскресенье после обеда она предстала перед телеаудиторией всей страны и осудила экологию, назвав ее движением против жизни, против человека и против разума. Помимо прочего, она заявила, что это отчаянная попытка уничтожить, что осталось от капиталистической системы.
Я уже не помню, какими именно словами она это выразила, но моя перегруженная память в сочетании с ее отношением к экологическому движению подсказывают нечто подобное:
— Все те из вас, кому ньет двадсати девьяти, кажды раз при видье дымовой труби обьязаны падать на кольени… Загрьязненье — это символ тщеловечески достижьени. Без текнологии и загрьязнении тщеловек до сих пор бы жил в каменном вьеке… Ми заковани между воющими природой и тьекнологиями, между безмозглыми камньями и деревьями и безгранитщним гьенийем тщеловетщеской мисли…
Джером Тучилли, «Обычно все начинается с Айн Рэнд»

Безопасность не продается.
Ли Якокка, «отец „форда-пинто“»

2008: ПРОТЕСТ ПРОТИВ СВАЛКИ В НИГЕРИИ

Смерть Кристиана Гомеса стала последствием гранта, выданного компанией «Форд Мотор».
Между 1966 и 1980 годами «Форд» произвел больше 20 миллионов автомобилей и грузовиков с неисправной коробкой передач, способной самопроизвольно переключаться с «парковки» на «задний ход». Если автомобиль оставить на склоне в режиме парковки или на холостом ходу, он мог в любой момент покатиться назад, смертельно удивляя водителя, нагнувшегося выгрузить пакеты из багажника, или карапуза, который в неподходящий момент решил переползти через дорогу. Беглые «форды», переключающиеся с парковки на задний ход, стали причиной сотен смертей и тысяч увечий, но продолжали ездить по дорогам, поскольку администрация компании не считала, что подобная ситуация требовала пойти на те убытки, которые возникли бы в связи с отзывом автомобилей.
В то же время тогдашний президент компании Ли Якокка особенно увлекся разработкой «пинто» — ответом «Форда» на компактные импортные автомобили типа «фольксвагена-жука». В производство «пинто» выпускали спешно — топливный бак у него был недостаточно надежен, и при заднем столкновении даже на скорости всего двадцать миль в час его часто пробивало и он возгорался. Эту проблему решила бы небольшая коррекция, но, представ перед необходимостью расходовать на производство каждой машины дополнительные 11 долларов, компания «Форд» решила, что дешевле будет оставить машину с дефектом и оплачивать последующие судебные процессы. В результате сотни пассажиров «пинто» сгорели насмерть, хотя вполне могли бы выжить.
Это все, разумеется, давно в прошлом. «Форд-пинто» сняли с производства в 1978 году; в 1980-м «Форд» перешел на новый тип автоматической передачи, и вместо того, чтобы отзывать машины, разослал предупреждающие наклейки всем владельцам машин со старыми коробками передач, рекомендуя им парковаться очень-очень осторожно. Компания решила, что этого хватит.
Но 1 мая 2008 года Кристиан Гомес получил привет из прошлого. День и без того складывался погано — сплошные бесплодные дебаты по поводу будущего «Промышленных Предприятий Ганта». Становилось понятно, что Автоматический Слуга становится популярнейшим  товаром начала XXI века, такого рода успех обеспечивал бескрайние возможности делового роста и расширения, когда граница — только небо и т. д… Все портил лишь тот факт, что Гомес и Гарри Гант не могли договориться, как распорядиться прибылью.
Гомес хотел вложить деньги в разработку полезных ископаемых в новой Зоне свободной торговли в Субсахарской Африке. После войны 07 года появилась возможность освоить земли целых стран, и компания с постоянным притоком наличности и Слугами, чей труд не нужно оплачивать, могла заработать миллиарды. Но Гарри Гант считал, что эта идея с Африкой недостаточно «клева».
— Кристиан, я не говорю «только через мой труп», — говорил Гант, — просто меня это не возбуждает.  — Но, разумеется, отсутствие азарта у Гарри равнозначно сильной неприязни.
Сам он прибыль от Слуги хотел «вложить в Америку». Кристиан Гомес не совсем понимал, что это подразумевает — возможно, Гарри тоже, — хотя непременно следовало потратить кучу денег на покупку и/или строительство очень высоких зданий. Незадолго до этого Гант поведал в телеинтервью о своей тайной мечте отстроить заново «Эмпайр-стэйт-билдинг» (Гомес об этом услышал впервые); он даже связался с манхэттенским риэлтором, чтобы узнать цены на недвижимость. Еще он связался с «Сетью вещания Тернера», поскольку те желали сдать или продать незаконченный «Минарет Тёрнера» в Атланте, чтобы «Си-эн-эн» могло купить еще несколько дирижаблей.
Но и за пределами небоскребомании Гарри не переставал валять дурака со своей дойной коровой.
— Маленькие правки и усовершенствования — это одно, — возмущался Гомес, размахивая двадцатью страницами пожеланий по модернизации Слуг, которые набросал Гант, — но это уже оверкиль. Да, мы не единодушны насчет устаревания, тут я гибок. Что касается твоего предложения сделать так, чтобы они выглядели и говорили как люди, — к этому пункту, возможно, будет разумно вернуться, когда мы будем разрабатывать модель для дома. Но сейчас, когда наш первичный рынок — промышленность и военная сфера…
— Не военная, — вставил Гант. — Ты знаешь мою позицию.
— Мы обязаны  продавать их военным, Гарри. Это патриотично и умно. Знаешь, сколько солдат они потеряли при Пандемии? Общие потери составили 22 %. Даже четыре года спустя нехватка обученного состава настолько критична, что у них, блядь, бабы  танками командуют и в пехоте маршируют. Ходят слухи, что война в Африке оказалась такой горячей как раз из-за боязни Пентагона, что им не хватит войск довести ее до конца. Но когда Автоматические Военнослужащие дополнят живые отряды, наши матери, дочери и ядерные боеголовки вернутся с фронта.
— Это насилие, и мне оно не нравится. Я отказываюсь.
— Гарри…
— Знаешь, я говорил с Джоном Гувером. По его мнению, опытная домашняя модель будет готова через год — в виде человека, с человеческими особенностями и голосом. Она, конечно, не сразу будет совершенной, но со временем мы разработаем Слуг, которые смогут стать членами семьи. Вот такой  товар нужно продавать, Кристиан: не только специализированный бытовой электроприбор, но и верный друг. Забудь об Автоматических Солдатах; лучше подумай об Автоматических Компаньонах, Автоматических «Лучших Половинах»… ну, не совсем, конечно. Но все равно в сотни раз лучше Интерактивного Видеомагнитофона Ганта, в тысячу раз лучше домашнего животного. Вежливый, трудолюбивый, веселый, внимательный, надежный, безопасный…
— Безопасный, — эхом откликнулся Гомес. — С этим ты тут в списке тоже перестарался. Никаких дополнительных мер безопасности Слугам не нужно.
— Для угольной шахты, может, и не нужно, а тем, кто покупает Слугу в дом, понадобится максимальная безопасность. Черт, да я просто требую. 
Гомес пролистал страницы с пожеланиями.
— Отказоустойчивые поведенческие стабилизаторы с пятью степенями защиты… логические цепи с пониманием морали… Ты как будто этой херне этику  преподавать собрался, Гарри.
— Компания «Вестингауз» предлагает новую стиральную машину, которая сама сортирует белое и цветное белье. Тот же самый принцип.
— Но захотят ли люди платить  за этот принцип?
— Конечно, захотят.
— Нет, Гарри. Безопасность — красивое слово, но как только человек понимает, что дело обернется дополнительными тратами, игра проиграна. Безопасность не продается. 
— А мы ее заставим, Крис.
Да, половина «Промышленных Предприятий Ганта» принадлежала Гомесу, и теоретически он мог наложить вето на любое или на все начинания Гарри — так же, как Гарри мог поступить с его инициативами; но так они только зайдут в тупик, а это не победа, к тому же, судя по названию компании, музыку заказывал Гарри. Он неутомим, и если уж что решит, его не унять; на каждое возражение он реагировал новой волной энтузиазма. У Гомеса просто не хватало сил с ним спорить.
Надо было что-то делать. Но Гомес не хотел рушить корпорацию, не хотел, начав разбирательства в суде, рисковать их быстро растущим успехом; кто знает, может после суда Гант останется единственным владельцем патента на Автоматического Слугу. Нет, Гомесу надо было найти способ сместить баланс власти хотя бы на один процент. Упрямство Ганта потеряет силу, если вопрос можно будет решить голосованием.
— Надо стать открытой компанией, Гарри, — предложил Гомес. — Акционеры быстренько спустят тебя на землю.
Сказав это, Кристиан Гомес сделал шаг с тротуара на перекрестке в центре Атланты и умер. У бордюра с невыключенным двигателем стоял «форд-линкольн-континентал» 77-го года без водителя, и как только Гомес оказался за ним, машина двинулась задним ходом, автоматически отключив стояночный тормоз. Покатившись, «форд» подрубил голени Гомеса. Тот рухнул на багажник, словно подстреленный олень, которого охотники прочат в трофеи. «Линкольн» подпрыгнул на выбоине и увеличил скорость.
Позже очевидец рассказывал полиции, что Гомес пытался спрыгнуть с машины-беглянки, но не сумел.
— Когда машина приближалась к поперечной улице, он заорал: «Помогите же наконец!»
— Пиздец, — поправил второй очевидец, — Он говорил: «Мне пиздец». И не ошибся.
Что бы ни слышалось очевидцам, Гомес проехал спиной вперед по одному из самых оживленных центральных перекрестков. К счастью, светофоры были на его стороне. К несчастью, стразу за перекрестком стояла другая машина — прямо на пути «континентала». К великому несчастью, та машина оказалась «фордом-пинто» 73-го года — возможно, последним в этом мире, — и она смотрела не в ту сторону, подставив свой ахиллесов зад приближающемуся «линкольну».
— Все взорвалось, — сказал первый очевидец. — «Континентал» шел от силы 20–25, но малышка просто-таки вспыхнула. И тот парень на багажнике «линкольна» вспыхнул вместе с ней.
Второй свидетель согласно кивнул:
— Чертов импорт косоглазых!
Так одной вспышкой Гарри Гант сделался единоличным владельцем «Промышленных Предприятий Ганта» и Автоматических Слуг. Полицейское расследование смерти Гомеса выявило несколько странностей. Владельцев тех двух машин найти не удалось; попытка проследить номерные знаки и серийные номера через Отдел транспортных средств принесла ответ «МОДАЛЬНОСТЬ ОТРИЦАТЕЛЬНОГО ВЫВОДА ДАННЫХ», что означало одно: компьютер посеял файлы. Помимо этого, следователи не могли не обратить внимания, что в одном городе оказалось целых два «форда» тридцатилетней давности и на ходу. Хотя официально смерть Гомеса назвали несчастным случаем, чрезвычайным происшествием и карой Господа и Детройта, полиция Атланты продолжала вынашивать подозрения, что ему не просто сильно не повезло.
Эту тайну могли бы подхватить и СМИ, но ее затмила история получше. Эллен Левенгук из «Межгорода» первой очутилась на месте аварии; она находилась в центре Атланты по совершенно другому делу и добралась до перекрестка, не успел еще остыть металл. На том углу, где Кристиан Гомес сделал последний шаг, Эллен нашла «дипломат» со сломанными петлями и синюю папку с наклейкой: ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПО СОЗДАНИЮ МУСОРНОЙ СВАЛКИ В НИГЕРИИ. Сделав несколько снимков с места происшествия, она переслала содержимое папки по факсу Лексе Тэтчер в Нью-Йорк. Лекса позвонила Джоан Файн.
— Привет, Джоан, это я, — сказала Лекса. — Я хочу устроить цирк в новостях, и мне нужна твоя помощь. Тебе еще интересно устроить акцию по ограничению послевоенных разработок в Африке?
— Интересно, хоть и с пессимизмом, — ответила Джоан. — Не могу найти спонсоров для такой кампании. Складывается ощущение, что тем, у кого есть деньги, либо все равно, либо они уже вложили их в захват земель.
— Ну я, кажется, нашла способ слегка поднять уровень общественного сознания. Догадайся, что затеял твой бывший.
— Какой бывший?
— Несостоявшаяся порнозвезда. Гарри Гант.
— О господи, — ответила Джоан. — Его уговорили выпускать солдат-роботов?
— Нет, он по-прежнему пацифист. Но собирается превратить бывшую Нигерию в мусорную свалку.
— Что?
— У меня тут перед глазами документ — конфиденциальное предложение по созданию свалки площадью два миллиона акров на Северных высокогорьях Нигерии, по контракту с «Африкорпом» — подразделением «Промышленных Предприятий Ганта». Они планируют переправлять отходы на мусорных баржах «Суперплашкоут» на Невольничий Берег, затем перевозить по железной дороге на саму свалку, а это с площадью в два миллиона акров означает 3100 квадратных миль токсичного мусора в незащищенных отвалах. Есть еще и сопутствующий план — пробурить шахты в плато Джос и хранить там ядерные отходы постоянно, хотя, насколько я поняла, сейсмического исследования, чтобы определить геологическую устойчивость плато, никто не проводил.
— Господи. И они думают, что это сойдет им с рук? Нет, погоди, тупой вопрос. Вот что я тебе скажу: давай договоримся о времени, и я начну обзванивать людей. Если Гант думает, что добьется своего без борьбы, то он просчитался. Поддержи меня в прессе, и он увидит,  что просчитался.
— Я знала, что могу на тебя рассчитывать.
Марш против свалки в Нигерии был назначен на 7 июня, чисто случайно — на четвертую годовщину Похода католичек-женщисток в Ватикан. Джоан собрала сухопутные войска, а Лекса раздула костер в прессе, используя всех, кто ей был должен, чтобы освещать акцию и саму проблему начали как можно раньше. Демонстранты выбрали главной темой загрязнение: ресурсы Африки так и так будут разрабатываться, все понимали, что войну как раз и вели за нефть и минералы, сколько бы президент ни твердил об обратном, но будет ли это облагорожено уважением к жертвам Пандемии, или же дельцы в безрассудной погоне за наживой сорвут все клочки человеческой порядочности до единого? «Свалка мусора на кладбище» — таков  ли символ будущего Африки?
Комментаторы различных СМИ разыгрывали высокоморальность марша, хотя, по предсказаниям циников, на акцию никто не явится, особенно если погода будет плохая. Хоть это и звучит бессердечно, говорили эти циники, те, кто пережил Африканскую Пандемию, уже оставили ее в прошлом, забыв о ней так же быстро, как забыли о СПИДе, что, в общем, вполне практично. Американцев куда больше интересуют гарантии занятости в условиях покалеченной послечумной/военной экономики, нежели обвинения в насилии над землей Нигерии; такова уж человеческая природа.
Ну, возможно. Но к девяти утра 7 июня на улицах, сходящихся у «Минарета Ганта» (в девичестве — Тернера), толпились полные негодования мужчины и женщины; Джоан Файн хотелось бы думать, что все это благодаря чему-то более возвышенному, а не ее пропагандистским способностям, хотя на самом деле она охрененно много сил для этого приложила.
В 9:30 из достроенного только наполовину здания вышел Гарри Гант, дабы предстать перед волей народа. Несколько недель до марша он отказывался делать публичные заявления, что напоминало обычную корпоративную обструкцию, но теперь, в момент истины, он вышел из «Минарета» один — ни телохранителей, ни пресс-агентов. Надел самый парадный костюм и галстук, намерено взъерошены волосы, а над головой у него развевался белый флаг.
Самый настоящий белый флаг.
Перед его капитуляцией толпа расступилась. Гант прошел по образовавшейся тропе и вскарабкался на огромную индустриальную скульптуру в центре площади перед западным крыльцом — разъеденную кислотой здоровенную руку, глядящую в небо открытой ладонью. Там он и встал — одинокий человек на большой высоте, только вот не один, а окруженный сотнями тысяч свидетелей, и кинофотопулеметы «Си-эн-эн» транслировали каждое его движение еще для сотен миллионов человек. И на виду у всей этой аудитории Гарри Гант поднял синюю папку — ту самую  синюю папку — и разорвал ее пополам.
Радостный рев демонстрантов разнесся на несколько миль. Эллен Левенгук отсняла фоторепортаж капитуляции Ганта, а Лекса Тэтчер накинулась на своего спутника жизни тех дней, милого мальчика из Джорджии по имени Комфорт. Сестра Эллен Файн, приехавшая в Атланту несмотря на усугубляющийся рак легких, который вскоре положит конец ее жизни, растрогалась почти до слез.
— Ох Джоани, — сказала она, — если бы в Риме таких была хотя бы половина…
Джоан свистела и ликовала вместе с остальными, но в то же время осторожно поглядывала на Гарри, поскольку, сказать по правде, не верила, что он так легко сдался. Это совсем не в духе глав корпораций, особенно когда на кону такая высокая прибыль. Когда ликование поутихло и Гант смог обратиться к собравшимся — то есть через четверть часа, — Джоан внимательно вслушивалась в каждое слово, надеясь понять, в чем суть его дешевого трюка.
Гант заговорил в петличный микрофон, и голос его загремел из громкоговорителей на «Минарете» на множество кварталов. Начал Гарри с извинений. Он признал, что даже помыслы о том, чтобы свалить мусор в Нигерии, аморальны и просто отвратительны. Ни прощения, ни оправдания такому упущению он не видит, да и не ждет, что люди примут какие-то оправдания; он лишь может сказать, что из-за недавней смерти его делового партнера Кристиана Гомеса «Промышленные Предприятия Ганта» оказались на распутье, на пороге перемен и реорганизации, и сегодняшняя акция протеста помогла ему понять, что этика компании нуждается в доработках. Для этого он сформирует в компании новый консультативный совет. Этот «Департамент общественных работ» (или «Департамент общественного мнения»; Гарри пока не решил с названием) будет рассматривать возможные экологические и социальные последствия всех будущих начинаний «Промышленных Предприятий Ганта», направляя и — если придется — сурово критикуя руководство компании.
— Отлично, — сказала Джоан. От подножия пирамиды она закричала Ганту: — А кто возглавит этот новый департамент, Гарри? Председатель «Датч Шелла»?
Джоан говорила без микрофона, но Гант ее услышал и повторил опрос для слушателей:
— Мисс Джоан Файн, которая не верит мне — и молодец, — только что задала очень важный вопрос. Ей интересно, кто возглавит этот новый Департамент, который я предлагаю. Заявляю официально, а если потом окажется, что я солгал, то прошу вас всех позвонить в Вашингтон и натравить на меня подкомиссию конгресса: экологическая и социальная политика будет устанавливаться не  компанией «Шелл Петролеум», и не  каким-нибудь приятным, но несколько ангажированным народом из «Юнион Карбайд», «Де Бирс Минерал» или «И.Г. Фарбен и К0»… Похоже, у нас лишь два человека вызывают такое доверие, чтобы назначить их на должность моей новой совести. Роберт Редфорд, к сожалению, нас уже покинул. Так что остаешься ты, Джоан. — Одинокий человек на высоте посмотрел на подножие пирамиды и улыбнулся. — Новым ревизором общественных работ «Промышленных Предприятий Ганта» станет Джоан Файн. Пусть приступает, когда ей захочется, зарплата и страховое пособие будут достаточно низкими, чтобы все знали, что я ее не подкупаю; и если она не будет приносить мне столько головной боли, чтобы я пожалел, что нанял ее, можно будет считать, что со своими обязанностями она не справилась… Дамы и господа, еще раз спасибо, что собрались тут сегодня и выразили мне свое недовольство. Наша великая американская капиталистическая система основывается на законе предложения и спроса; я надеюсь, вы запомните о моем приглашении размозжить мне голову кулаком Большого Правительства, если мы с мисс Файн не сумеем предложить вам то, чего вы спрашиваете. А пока наслаждайтесь прекрасной летней погодой и южным гостеприимством Атланты, всего вам наилучшего.

2023: ДЕВИЦА С РЕКЛАМНОГО ПЛАКАТА ДЕВЯТНАДЦАТОЙ ПОПРАВКИ

Джоан со Змеем приехали на Гранд-Сентрал вовремя и успели на «молнию» до Атлантик-Сити, отходящую в 11:30. Гарри Гант позвонил на вокзал заранее и велел прицепить вагон-люкс в конец поезда. Джоан, возможно, отказалась бы от такой роскоши, но во всем остальном поезде нельзя было курить; да и Змей не желала упускать возможность прокатиться в таких шикарных условиях.
— Джоан, давай до обеда без самоуничижений.
Вагон-люкс был герметизирован, снаружи — такой же обтекаемый, как и любой другой вагон сверхскоростного экспресса, а внутри обставлен как нелегальный кабак времен Сухого Закона: красный бархатный ковер во весь пол, потолок темного дерева, медленно вращающиеся вентиляторы, пианола, восьмиугольные покерные столики из красного дерева и замши, разлапистые кресла и Автоматический Слуга (Сэм-101) в качестве бармена. Для увеселения пассажиров, которым настоящий пейзаж за окном казался скучным или неромантичным, в вагоне установили специальные проекционные экраны, которые можно было опустить на окна и выбрать из библиотеки один из тысячи искусственных видов; благодаря магнитным подушкам ход поезда был очень мягким, и движения почти не чувствовалось, разве что ускорение и притормаживание на станциях, так что выбрать можно было либо движущийся, либо статичный пейзаж, как душе угодно. Особой популярностью пользовались неподвижные виды идеализированных набережных Чикаго.
Как только Джоан и Змей сели, кондуктор объявил, что «молния» задержится на вокзале ввиду облавы, устроенной анти-антиамериканскими агентами. Джоан не терпелось отправиться в путь, так что она опустила экраны и выбрала лунную панораму, где в гоночных багги наперегонки с поездом по морю Спокойствия носились зеленые человечки; еще она включила телевизор над барной стойкой. Змей велела Сэму-101 принести рома со льдом, села в приятно пружинящее кресло и собралась почитать потрепанного «Атланта», который купила на деньги, вырученные за автографы. Обе закурили.
На экране знаменитый журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер давал интервью ведущему ток-шоу Зандеру Менудо.
— До меня дошел слух, — говорил Зандер, — что вы состоите в родстве с покойным голливудским режиссером Ирвином Алленом. Я, правда, не уверен, многие ли зрители вспомнят  Аллена, но…
— У нас духовное  родство, — отвечал Пеллер. — Хотя, конечно, во времена Ирвина жизнь была куда проще.
У него были пухлые щечки, у этого Пеллера; пухлые в двадцать, пухлые на первой писательской фотографии, пухлые до сих пор, хотя с наступлением среднего возраста они начинали обвисать. «Тэд Уинстон Пеллер, — как заметил один из критиков, — превращается в бассета, как на рекламе „Хаш Паппис“».
— Ну тогда скажите нам, — продолжил Зандер, — хотя я отлично знаю, что вас об этом спрашивают на каждом шоу и после выхода каждой новой книги, но тем не менее этот вопрос не перестает нас интересовать: почему же вам так нравится описывать бедствия? Откуда такая любовь к авиакатастрофам, приливным волнам, а теперь вот — к землетрясениям?
— Я не думаю, что тут уж такая любовь… 
— Я просто хотел сказать, что заметно, насколько вы преданны…
— На самом деле предан  я, — прерывает его Пеллер, — неравнодушен, и что пытаюсь запечатлеть в своих книгах… это судьбу поколения… я имею в виду и то поколение, которое только-только достигает совершеннолетия, и свое, тех, кто стал совершеннолетним на смене тысячелетий. Это потерянное  поколение.
— Какое? Ваше или нынешнее?
— Мое… то есть, оба… то есть, все  потерянные, и с каждой минутой мы теряемся все больше. Будь я священником, а не литератором, я бы, наверное, скитался сейчас где-нибудь по пустыне, возвещая всем о том, что это наши последние дни.
— А. — Зандер проницательно кивнул. — Апокалипсис.
— Апокалипсис, именно. Я думаю, что Апокалипсис разговаривает с нами — «с нами», в смысле с потерянным поколением, с обоими  потерянными поколениями, с потерянными людьми, где бы они ни находились: мы слышим его так, как больше ничего уже не можем услышать. Я помню мрачные студенческие годы взросления, когда нас накрывала такая громадная тень…
— Последствия Пандемии. Африканская и Сирийская войны.
— Да, конечно, и это — тоже, хотя в первую очередь я говорю о всеобъемлющей опустошенности,  которая повлияла на меня и на моих сокурсников в Беннингтоне. Никакие деньги и привилегии не смогли излечить глубокую неудовлетворенность жизнью, неудовлетворенность, которая, как тогда, так и сейчас, остается, пожалуй, самой большой катастрофой.
— Это абсолютно верно, — согласился Зандер. — «Разоделись, а некуда пойти». Не могу представить более неприятного чувства.
— Да. И я тоже.
— Змей? — позвала Джоан.
— М-м?
— Тебе никогда не кажется, что хватит уже надеяться на человечество?
— Периодически. — Змей подняла глаза от книги. — Но потом я вспоминаю, сколько повидала на своем веку потерянных поколений, у которых все получалось, несмотря на их неимоверную жалость к себе, и перспектива быстро выправляется. — Она покосилась на экран. — Жирненький бурундучок, да?
— Прежирный, — согласилась Джоан.
— Надежда, — повторила Змей, глотнув рома. — Одна феминистка меня как-то опрашивала на эту тему. Я тебе не рассказывала, как суфражистки из меня хотели героя сделать?
— Нет. Правда, что ли?
— Богом клянусь. Хотели разместить мою фотографию на рекламном постере Девятнадцатой поправки. Змей уставилась на потолок и продекламировала, словно читая с листа: — «Сара Эмма Эдмондс по кличке „Змей“, уроженка прихода Принца Уильяма в Новом Брансвике, которая на тринадцатый день рождения получила в подарок от матери книгу М.М. Баллу „Фанни Кэмпбелл, пиратская капитанша“. И этот безобидный подарочек — первая большая книга, предназначенная лишь для развлечения, которую прочла юная Сара, — вдохновил девочку настолько, что она срезала себе волосы, начала одеваться как мальчишка и взяла себе вымышленное имя Фрэнк Томпсон, а потом уехала на юг США, чтобы попытать счастья в роли мужчины. Она устроилась на мужскую работу: сначала продавала вразнос Библии в штате Коннектикут, затем стала более крупным поставщиком художественной литературы в городе Флинте, Мичиган. И там же она ответила на призыв родины в ее трудный час и вступила в Армию союза города Потомака, служила санитаром, пехотинцем и продемонстрировала за четыре года сражений и компетентность, и воспитательные способности, то есть выдающуюся женскую силу». Ну и так далее. — Змей хихикнула. — Джоан, эти феминистки из Новой Англии, они всю биографию написали — размером с небольшую брошюру, — ничего даже не обсудив со мной лично. Выдали меня почти за святую, а это не очень вежливо делать без разрешения. Так получилось, что я в то время была в Соноре, до меня не доходили письма, и вообще я считалась мертвой, и этот трактат печатался лет пять, прежде чем я о нем вообще узнала. Еще через пять лет я впервые встретилась с суфражисткой, дочерью подруги подруги Сьюзан Б. Энтони. Мы обедали на Манхэттене, кажется, это была весна 1905-го… Разумеется, я пришла вся такая расфуфыренная — мне показалось, что это будет уместно. Еще и попыхивала толстой гаванской сигарой, что производило не самое  благоприятное первое впечатление. Но после того как я затушила сигару, мы вполне нормально испили чаю с печеньем. Пока ели суп, я начала высказывать свои возражения по биографии Змея Эдмондс, начав с того, что совершенно не намеревалась демонстрировать «выдающуюся женскую силу». Штаны я надела лишь ради одной женщины, себя, и в армию пошла лишь потому, что не знала, где можно записаться на пиратский корабль Фанни Кэмпбелл. Война стала для меня приключением , бегством от скучного будущего, типа перспективы стать женой какого-нибудь фермера, который целыми днями будет возиться с картошкой; более благородных мотивов у меня не было, мне хотелось только порезвиться — не как женщине  с какими-то правами, а как мальчишке. Так что не особо честно выдавать меня за радикалку.
— И суфражистка разочаровалась?
— «Разочаровалась» — не то слово. Вспомни — или представь: над идеалами утопистов в то время так не смеялись, как смеются сейчас. Тогда еще многое было в новинку: техника и все, что она обещала, плюс куча еще не опробованных социальных экспериментов — коммунизм, воздержание, мечта эсперантистов объединить весь мир с помощью языка. Тогда еще можно было поверить в чудесное преображение человечества, прежде чем мировые войны бесследно смели почти всю эту наивность. Суфражистки же не утверждали, что женщины имеют право голосовать наравне с мужчинами; они заявляли о женском превосходстве  и что за счет женщин не просто удвоится посещаемость избирательных участков, а еще и повысится уровень морали в политике и обществе в целом, причем до таких высот, которые никому и не снились. Кто же знал? Мужчины столько всего намолотили, пока были у власти, и предположение, что у женщин все пойдет куда лучше, казалось вполне логичным… И вот появляюсь я, глас опыта, вгрызаюсь в цыпленка по-флорентински и рассказываю, чем настоящая женщина отличалась на войне от мужчин — то есть ничем. Я призналась, что сестрой милосердия я была посредственной, несмотря на свою природную склонность о ком-то заботиться; по сути оказалось, что с оружием я обращалась ловчее, нежели с бинтами. Рассказала о том, кого убила, о том, как убивали на моих глазах, и о том, что моя аура женственности ни на йоту не умаляла того ужаса. К сожалению, война настолько страшна не потому, что солдаты — мужчины; а потому, что мужчины становятся солдатами. Если солдатами — или политиками и дипломатами — будут женщины, война другой не станет. Только форма будет чуть шире на бедрах… Так вот, я трепалась, не пропустив ни единого пушечного выстрела или выпада штыком, и к десерту — превосходному прусскому творожному пудингу, как сейчас помню, — моя суфражистка сидела просто пепельная.  «Если все это правда, — сказала она мне, — тогда на будущее надежды нет». На что я ответила: «Ой, мэм, ну конечно есть. Война — это ад, сколько бы мы ни старались это изменить, врать тут бессмысленно, но война-то закончилась». На что она  ответила: «Какое это имеет значение? Будут другие войны; они возникают одна за другой». А я: «Да, мэм, это, разумеется, так, будут другие войны, но не сию же минуту,  а когда они начнутся, я в них сражаться не собираюсь». А она говорит: «Не вы, так другие. Новая война, потом еще, и еще одна, — признаюсь, в тот момент она смотрела на это куда реалистичнее меня, — и еще:  каждая будет приносить все больше страданий и смертей. И если мы не можем прервать этот порочный круг, если даже нет надежды, что женщины фундаментально что-то изменят в этой жизни, то какая, я вас спрашиваю, может быть надежда?»
— А ты что?
— Я сказала, что пора расплачиваться, бросила все намерения держать себя в руках и пошла пить виски. Привела ее в патриотский бар на Гудзон-стрит, называется «Салун Бетси Росс». Туда официально впускали только мужчин, но и вышибала, и бармен были в курсе, что я ветеран, так что у нас был уговор. Два пальца «Джима Бима», и к моей суфражистке вернулся цвет, три пальца — и она согласилась выкурить сигару. Оттуда мы пошли на Вашингтон-сквер, пьяные вдрызг, и коп-громила попытался арестовать нас за нарушение общественного порядка, а лично меня — еще и за прилюдное распутство; тогда мы отобрали у него дубинку и столкнули его самого в фонтан. После всех этих безобразий моя суфражистка решила, что какая-то надежда на будущее все-таки есть.
— А на ее вопрос ты вообще ответила? — поинтересовалась Джоан.
— В смысле — словами? Ну, — сказала Змей, — чужого пессимизма не рассеешь, составляя на салфетке список плюсов и минусов и посчитывая, чего в сумме больше.
Надежда — это выбор, а не итоговая сумма; у тебя ее может быть столько, сколько захочешь, независимо от обстоятельств. Но если вот так это попытаться человеку объяснить, особенно когда он в плохом настроении, он подумает, будто ты говоришь с ним свысока, и может даже швырнуть в тебя чем-нибудь. Так что надо быть хитрее.
— Например, напоить, — сказала Джоан, — окунуть в воду копа…
— Как вариант. И он сработал.
— А как насчет замечания суфражистки, что будут новые войны? К этой теме ты еще возвращалась?
Змей пожала плечами.
— Да там почти нечего было добавить после того, как я признала очевидное: она права. Войны всегда будут. К счастью, можно и уехать куда-нибудь.
— И тебе не кажется, что из-за того, что войны постоянно повторяются, перемирия теряют смысл?
— О господи, — ответила Змей. — А тебе?
— Нет, — сказала Джоан. — Мне просто любопытно твое мнение.
— Если тебе интересно, считаю ли я, что временный мир бесполезен,  тогда ответ — нет; не думаю, что хоть кто-нибудь, кто побывал на войне, сочтет даже пятиминутное перемирие бесполезным. Но вот бессмысленным…  Я вообще не уверена, что у события есть смысл, пока люди его не придумают. Поэтому надежда — это выбор, а не обязательство. Я считаю, что мы рождаемся с потребностью объяснять все, что происходит вокруг, — не научно, а просто как бы вести учет, выдумать какую-нибудь обрамляющую историю и вклеивать туда события; и я считаю, что выбор такой истории-рамки очень богат. Но в то же время очевидно: некоторые события настолько мощны, что наши попытки сдержать их в рамках смысла тщетны, и как раз такие события и сводят нас с ума.
— Как с Максвеллом, — сказала Джоан.
— Как со мной.  — Змей потрясла культей. — Первый вопрос, который задаешь себе, — самый первый, даже раньше, чем «Выживу ли я?», — это «Почему? Почему я должна так страдать?».
— Кажется, тебе удалось найти более удачный ответ, чем Максвеллу.
— Нет, — призналась Змей, — я обнаружила, что могу обойтись без ответа, только и всего. А Максвелл все еще пытается уцепиться за что-нибудь.
— Но вернемся к суфражистке, — продолжила Джоан. — Ей же не настолько  болезненно было узнать, что после всех их петиций Утопии не наступит.
— Разумеется. Ее травма послабее. Один из недостатков принадлежности к расе сказочников — склонность забывать, что судьба не сказка, как бы ни хотелось ее так воспринимать. А один из главных недостатков жизни, с точки зрения повествователя, — то, что ей не хватает завершенности.
— В каком смысле — завершенности?
— В том, что все линии и составляющие рассказа не сходятся в одной точке, после кульминации все не становится по своим местам. В жизни все не так аккуратно складывается, и она не прекращается лишь потому, что кто-то одержал победу. В романе доходишь до последнего форзаца, а в жизни за реальными событиями следуют другие  реальные события.
— То есть, даже если выданное женщинам избирательное право и привело к раю на земле…
— …за этим бы все равно последовало что-то еще, — подхватила Змей. — Дальнейшее развитие: рождения и миграции, приезжают новые люди с новыми идеями, граждане постарше корректируют свои взгляды на жизнь, меняются внешние условия…
— Формируются новые конфликты, — продолжила Джоан. — Снова война.
— Ну — какая-нибудь  борьба. И неважно, что после предыдущей не осталось ни сил, ни терпения. Вот из-за чего так расстроилась моя суфражистка: единственное действенное противоядие от борьбы и связанных с нею страданий — как-то избежать будущего. А единственный способ добиться этого — единственный  реальный способ, при отсутствии желанного завершения сказки — умереть, прежде чем будущее настанет. И суть надежды как раз в том, что лучше уж не сделаться персонажем, чем сделаться трупом.
— Не сложный выбор ведь.
— Для меня — определенно нет. Я, конечно, устаю от всего этого говна, но не настолько.
Джоан улыбнулась:
— Отсюда — твой невероятно преклонный возраст.
— Ты, блин, права, — согласилась Змей. — Знаешь, что обо всем этом говорил древнеегипетский визирь Птах-хотеп? Кстати, это я в сборнике Барлетта прочитала, лично мы с ним не встречались.
— И что он говорил?
— «Веселись, пока живой». Думаю, это 48-центовая версия пожелания приятного дня, но, по-моему, совет дельный.
Змей помахала Сэму-101, показывая, что ей надо еще рома, а Джоан достала очередную сигарету. По вагону прошли два агента ФБР, проверяя, нет ли безбилетников. Вскоре после того, как они ушли, проводница дунула в свисток; двери вагона зашипели и плотно сомкнулись, «молния» заскользила из Гранд-Сентрала на магнитных подушках. При максимальной скорости 340 миль в час до Атлантик-Сити было ехать лишь полчаса.
— Расскажите поподробнее о землетрясении на Восточном побережье, — попросил Зандер Менудо. — Вы действительно считаете, что оно возможно? Я в старших классах зависел от химических препаратов, так что ничего не помню о тектонической активности, или как там это называется, но где-то слышал, будто Нью-Йорк лежит на прочной породе, так что…
— Кажется,  что на прочной, — сказал Тэд Уинстон Пеллер, — так только кажется.  Но тем не менее она движется…

2008, ПРОДОЛЖЕНИЕ: СДЕЛКА С ДЬЯВОЛОМ ХРЕН ЗНАЕТ ГДЕ

В июле 2008 года еще не было поездов-«молний», на которых Джоан и Гарри могли бы приехать на свой первый деловой обед. После долгих размышлений и бесед с Лексой Джоан согласилась обсудить с Гантом условия работы, но только если ей можно будет выбрать место встречи. И вот через пять недель после Марша против мусорных свалок Гарри Гант полетел в Нью-Йорк (у него аж костяшки побелели от страха, но другого выбора не было, ибо запланированный Джоан обед и без того требовал слишком много времени, больше Гарри позволить себе просто не мог). Джоан встретила его в аэропорту Кеннеди, и они вместе сели на другой самолет до Монреаля, оттуда в Квебек, («Все! — сказал Гант, когда перед последней посадкой маленький турбореактивный самолет попал в зону турбулентности, — нужно придумать, как путешествовать быстро, не покидая землю…») В Квебеке они арендовали полноприводной джип и зашли в магазин с походным снаряжением. После чего двинулись на север.
Все дальше на север. И дальше. Сначала большие шоссе сменились маленькими шоссе, те сменились дорогами, потом — пожарными просеками. После пяти часов беспрерывной езды, в течение которых Джоан отказывалась говорить о деле — «мы еще не приехали», — они остановились на ночлег в каком-то крошечном лесном селении, квебекское название которого Гант выговорить не мог. Утром они проехали на север еще немного.
К обеду второго дня Гарри начал шутить про встречу с Санта-Клаусом.
— Расслабься, — ответила Джоан, — мы не выехали даже за верхнюю границу лесов. — Она провела джип по последним колдобинам пожарной просеки и выехала на луг, который делился надвое ручьем, а ряд соснового молодняка не позволял ехать дальше; там Джоан и остановилась.
— Здесь у тебя последний шанс позвонить по спутниковому, — сообщила Джоан. — Дальше — строго никакой технологии. Скажи своим гоблинам, что будешь вне досягаемости дня два, может три.
— Три дня?  — переспросил Гарри. — Джоан, мы ведь на одну дорогу потратили… — Но она уже вылезла из джипа и вытащила два коричневых тканевых рюкзака.
На лужайке стояло еще два джипа — оба принадлежали жильцам деревянной сторожки, расположенной прямо перед сосновым насаждением. Кроме сторожки, никакого жилья видно не было. Прямо рядом был установлен деревянный плакат, почти такой же по высоте, но, в отличие от прочих вывесок в сепаратистском Квебеке, на нем были надписи на разных языках. Вот что говорилось в английской версии:

СОГЛАСНО АКТУ ОБ ОХРАНЕ ПРИРОДЫ КВЕБЕКА ОТ 1999 ГОДА, ЗА ЭТОЙ ГРАНИЦЕЙ НАХОДИТСЯ УЧАСТОК ПЕРВОЗДАННОЙ ПРИРОДЫ. В ОТЛИЧИЕ ОТ ОБЫЧНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАПОВЕДНИКОВ И РЕЗЕРВАЦИЙ, ВЫ ТУТ — НЕ  ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ. ВХОДЯ НА ЭТУ ТЕРРИТОРИЮ, ВЫ СОГЛАШАЕТЕСЬ СТАТЬ НИЧЕМ НЕ ВЫДАЮЩЕЙСЯ ЧАСТЬЮ ЭКОСИСТЕМЫ, БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ПРАВ ИЛИ ПРИВИЛЕГИЙ ПО СРАВНЕНИЮ С ОСТАЛЬНЫМИ ОРГАНИЗМАМИ.
ЗАПРЕЩЕНО: ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ, ЛУКИ, КОПЬЯ (ВСЕХ ВИДОВ), НОЖИ ДЛИННЕЕ 15 СМ, УСТРОЙСТВА ДЛЯ ЗАПИСИ И ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ ЗВУКА И ИЗОБРАЖЕНИЙ (ВСЕХ ВИДОВ), КАРТЫ, КОМПАСЫ, ЧАСЫ, ФОНАРИКИ, ПОРТАТИВНЫЕ УСТРОЙСТВА СВЯЗИ, ГИГИЕНИЧЕСКИЕ САЛФЕТКИ, ТУАЛЕТНАЯ БУМАГА. ПОЛНЫЙ СПИСОК КОНТРАБАНДНЫХ ТОВАРОВ МОЖНО ПОЛУЧИТЬ НА СТАНЦИИ СМОТРИТЕЛЯ. ПЕРЕД ВХОДОМ СМОТРИТЕЛЬ ОБЯЗАН  ОСМОТРЕТЬ И ОДОБРИТЬ ВСЕ ВАШИ ПОЖИТКИ ДЛЯ ПРОНОСА. СМОТРИТЕЛЬ НЕ НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ВЕЩИ, ОСТАВЛЕННЫЕ В МАШИНАХ БЕЗ ПРИСМОТРА.
ПРОКЛАДЫВАТЬ НОВЫЕ МАРШРУТЫ, СОСТАВЛЯТЬ КАРТЫ И РУБИТЬ ДЕРЕВЬЯ ЗАПРЕЩЕНО. ТАКЖЕ ЗАПРЕЩЕНО ВОЗДВИГАТЬ КАПИТАЛЬНЫЕ СООРУЖЕНИЯ. РАЗРЕШАЕТСЯ ОХОТИТЬСЯ И ЛОВИТЬ РЫБУ (ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ВРУЧНУЮ, С ПОМОЩЬЮ ПЕРОЧИННЫХ НОЖЕЙ И КРЮЧКОВ ИЗ КОСТИ), но лишь ДЛЯ ПРОПИТАНИЯ; «ТРОФЕИ» ВЫВОЗИТЬ НЕЛЬЗЯ. ЗА КОСТРАМИ НЕОБХОДИМО ПОСТОЯННО СЛЕДИТЬ, А ПОСЛЕ ТУШЕНИЯ РАЗБРАСЫВАТЬ ЗОЛУ.
ПОМНИТЕ, ВЫ ЗДЕСЬ — САМИ ПО СЕБЕ.  ХОТЯ СМОТРИТЕЛИ ИНОГДА ПРОВОДЯТ ВЫЛАЗКИ С ЦЕЛЬЮ УБЕДИТЬСЯ В ТОМ, ЧТО ПРАВИЛА НЕ НАРУШАЮТСЯ, И МОГУТ ПО СОБСТВЕННОМУ УСМОТРЕНИЮ ПОМОГАТЬ ПОТЕРЯВШИМСЯ ИЛИ РАНЕНЫМ ПОСЕТИТЕЛЯМ, СПАСЕНИЯ ЖДАТЬ НЕ СТОИТ. ВЕРТОЛЕТЫ НЕ БУДУТ ВЫЗЫВАТЬСЯ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. ИЗ ДАННОГО ПРАВИЛА ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕТ. 

— Погоди секунду, — сказал Гант. — Джоан…
— Гарри, идем. Лучше пойти, пока еще светло.
— Но, Джоан… никаких спасателей? Без туалетной бумаги? 
— Да пойдем же.
В хижине было трое смотрителей, и только один соизволил говорить по-английски. Он оказался весьма приятным человеком, даже несмотря на то, что счел Джоан с Гарри супружеской четой.
— Похоже, ваш муж нервничает, — сказал он Джоан.
— Это потому, что он и впрямь нервничает, — ответила она. — Он городской. Ни разу даже лося не видел.
— Лося? — воскликнул Гарри. — У них есть лоси?
Тех двоих, которые «не говорили по-английски», это неимоверно развеселило. Они начали издавать всякие звуки, подражая диким животным, и бормотать непонятные словечки по-французски, вроде loup  и ours , что Ганта отнюдь не успокоило. Дружелюбный охранник тем временем осмотрел их рюкзаки на предмет контрабанды, проверил по цветовой таблице, вся ли одежда в допустимом спектре: даже вещи неестественных цветов, вроде ярко-оранжевых охотничьих жилетов, были тут запрещены. Завершив досмотр, он попросил Джоан и Гарри подписать международный отказ от претензий.
— И запишите, когда предполагаете вернуться, — сказал он. — И телефоны ближайших родственников, с которыми можно связаться, если вы задержитесь более чем на полгода. И ключи от машины оставьте.
— Без карты? — спросил Гарри, когда они взвалили рюкзаки на спины и перешли через сосновую границу. — Без компаса? Я, конечно, в первый раз иду в такое место, но разве там не слишком просто будет заблудиться?
— Да, ориентиры надо выбирать очень осторожно, — согласилась Джоан. — И слишком далеко заходить не стоит, если не знаешь, как выжить при минимальном снаряжении. Так что бо́льшая часть территории для туристов табу, в чем и весь смысл. Кто хочет выбраться в лес на выходные, чтобы все было легко и по-быстрому, отправляется в Ла Морисье или Мон-Тремблан, которые ближе к большим городам, и там есть общественные туалеты.
— Но ты  здесь уже бывала. То есть ты знаешь, как тут ориентироваться, да?
— Приезжала один раз с Лексой Тэтчер и ее подругой, Эллен. Кажется, еще в 02 году, точно до Пандемии. Мы потерялись, и у нас закончились почти все припасы, но зато мы видели волков, так что нам было все равно. Да-да, волков, не дергайся так. Иди вдоль речки и смотри внимательно — непременно что-нибудь интересное попадется.
Гарри послушался, и именно так и вышло. Сначала он увидел лису; мирного дикобраза, сидящего на пеньке расколотого молнией дерева; парочку выдр в ручье; а через некоторое время — черного медведя, который удивил Ганта своим равнодушием и беззлобностью. Зверь прошел меж двух сосен, ненадолго повернул морду к людям, словно стараясь понять их намерения, и, не останавливаясь, побрел своей дорогой.
— Ха, — сказал Гант, побледнев лишь самую малость. — Это ours? 
— Это ours.
— Ха. Во дела.
День уже клонился к вечеру, когда земля справа начала забирать вверх и вдоль речки потянулась цепь отдельных холмов. У подножия одного Джоан заметила естественную каменную пирамиду и кивнула, узнав место. Она подергала Ганта за рукав.
— Пойдем проверим, он еще там?
— Что еще где?
— Иди за мной, — сказала Джоан и, поднимая брызги, двинулась через речку.
Холм с пирамидой был самым крутым подъемом, по которому Ганту приходилось взбираться без лестницы или эскалатора. И до конца своих дней он будет вспоминать это как свой первый и последний опыт альпинизма, свой личный Эверест; после скромного тридцатиметрового подъема Гант уже не мог дышать и чувствовал, что покорил громадную высоту. А Джоан уже хлопала в ладоши — она вскарабкалась на самую вершину и поняла, что память ее не подвела: на гребне стояла заброшенная охотничья хижина — просто хибарка, зато с террасой, выступающей над самым крутым обрывом холма, откуда открывался прекрасный вид. Джоан отодвинула в сторону дверь, давным-давно сорванную с петель.
— Гарри, у меня хорошие новости, — объявила она. — Сегодня будешь спать под крышей.
Деревянный пол уже начал гнить, от крыши почти ничего не осталось; мебель всю давно поломали прежние визитеры, чтобы растопить ржавую печку, сделанную из нефтяной бочки. Джоан как следует постучала по террасе ногой, прежде чем доверить ей весь свой вес, но та по-прежнему казалась крепкой. Джоан вышла и картонной спичкой зажгла сигарету.
— На ремонт они особо не тратятся, как я вижу, — сказал Гант.
— Хижину построили до выхода Акта об охране природу, — объяснила Джоан. — И они решили: пусть гниет, как любое другое человеческое строение в Глухомани. Тут недалеко к западу стоит недостроенная ядерная станция, башенные охладители все в лишайниках. А к северо-западу отсюда «Гидро-Квебек» в своем последнем проекте затопил пятьдесят тысяч акров леса. Так что политика сепаратистского парламента по отношению к окружающей среде не совсем последовательна.
— Я заметил, — сказал Гант. — Обработанный табак естественнее, чем туалетная бумага?
Джоан посмотрела на «Голуаз» в руке.
— А, ты об этом. Понимаешь, почти все квебекские зеленые — заядлые курильщики…
— Но ведь, я так думаю, многие и в уборную ходят…
— Гарри, вопрос приоритета. В любом случае, смотритель посчитал, сколько у меня сигарет, а на выходе пересчитает окурки. А как расправляются с теми, кто устроил пожар, тебе лучше не знать.
— Да, пожалуй. — Гант снял рюкзак, нашел на полу не слишком гнилой участок и поставил его туда. — Ну вот, раз мы на месте, Джоан, может, поговорим о…
Она прервала его, подняв руку.
— Подожди, не разбирай пока вещи, — сказала она. — Выйди на террасу, посмотри.
Гарри вышел, ступая осторожно; обрыв под ним был почти вертикальный, так что терраса определенно могла считаться высотой. Обведя взглядом горизонт, Гант увидел, что они находятся на краю огромной лесистой долины и речка, вдоль которой они шли, впадает в круглое озеро, похожее на монетку, которую алхимия закатного солнца превратила из серебряной сначала в бронзовую, а затем в медную. У берега склонил голову лось, чтобы напиться; как и медведь, он оказался не таким уж страшным животным, как предполагал Гарри. С такого расстояния в нем виделось даже нечто благородное. Но больше всего тронули Гарри, пробив его городскую усталость и дойдя до самого сердца, бобры. Настоящие, без батареек: семейство из шести зверьков суетилось у плотины из валежника.
— Ха, — сказал Гант. — Ух.
— Ну что? — спросила Джоан. — Стоило оно того?
— Как я понимаю, мимо этих французов бинокля ты не пронесла?
— Извини, Гарри. Если хочешь, можем прогуляться к озеру.
— Нет-нет, пусть лось спокойно допьет. Но скажи вот что — в Нигерии так же?
— В глобальном смысле зимой там меньше снега.
— Но там — так же? 
— В смысле, достойна ли Африка того, чтобы не сваливать туда отраву? Разумеется.
Гарри Гант кивнул.
— Видишь? — сказал он. — Именно поэтому  я и хочу тебя нанять.
— Ты о чем?
— Обо всем этом. — Он развел руками. — Ты меня сюда привезла, позволила мне собственными глазами увидеть, что стоит на кону. Ну и очевидная сила твоих убеждений. Ты именно тот человек, которому я хочу доверить руководство экологической политикой «Промышленных Предприятий Ганта».
Джоан затушила сигарету о перила террасы и сунула окурок в карман.
— Гарри, скажи мне кое-что.
— Спрашивай.
— А ты вообще собирался устраивать свалку в Африке?
Гант заморгал.
— Почему такой вопрос?
— После марша у меня было время поразмыслить над этим, — сказала Джоан. — И я достаточно хорошо помню разговоры, которые мы вели тогда в Гарварде, чтобы понимать, где идея Гарри Ганта, а где нет. Например, в Автоматическом Слуге чувствуется твой стиль; в «Минарете» — тоже, и в этой затее с реконструкцией «Эмпайр-стэйт-билдинга». Но переработка отходов? — Она покачала головой. — Не-а. Это выгодное дело, но не «клевое», так ты выражался?
— Ну…
— Вот я и думаю, что свалка — это была не твоя идея, а твоего партнера. И еще я думаю — вот это уже забавно, — что он, наверное, не успел рассказать тебе об этом перед смертью. Разве не смешно? Лекса узнала о свалке раньше тебя самого, и когда связалась с тобой, ты был просто ошеломлен и не удосужился сообщить, что Кристиан Гомес держал этот проект в секрете и ты впервые об этом слышишь. А когда ты узнал, что собираюсь припереться я и организовать бунт у тебя под окнами, ты тоже ничего не сказал, хоть и не собирался претворять в жизнь план Гомеса, поскольку тебе, вероятно, неинтересно.
— Допустим, — ответил Гант, — что так тоже бывает. Я этого не подтверждаю, а просто допускаю. Для тебя бы это что-нибудь значило?
— Да нет, — ответила Джоан. — Отнюдь. Я считаю, очень здорово, что я собрала полмиллиона людей, желающих предотвратить надругательство над землей, которое даже и не собирались осуществлять. Я умею напрасно тратить силы.
— Но разве силы были потрачены зря? 
— Это ты мне скажи, Гарри. Ты собирался устраивать эту чертову свалку или нет?
— Честно говоря, нет. Но послушай, Джоан…
— Тогда почему  ты не сказал об этом Лексе, прежде чем она раструбила об этом? Когда она тебе позвонила, ты…
— Ну, Джоан, это несправедливо. Не я полез в папку Кристиана еще до того, как его признали мертвым. Я не виноват, что вы пришли к поспешным выводам на основе краденой информации, которую я сам не видел.
— Да, Гарри, это так, но…
— На самом же деле,  когда Лекса первый раз позвонила, я был в Атланте в морге. К тому времени, как я снова с ней связался — поскольку у меня голова была забита другим, это произошло не сразу, — она уже позвонила тебе и подготовка к маршу шла полным ходом. Так вот, я до нее дозвонился, и она говорит мне, что, во-первых, Кристиан замышлял крупный деловой ход, о котором не поставил меня в известность, а во-вторых, что Джоан Файн готовит пикет. А такое сразу сложно воспринять.
— Ладно, — снова сказала Джоан, несколько даже оправдываясь, — я могу понять, почему ты сразу ничего не сказал. Но у тебя же был целый месяц, даже больше,  чтобы разъяснить это недоразумение до протеста.
— Джоан, а кто бы мне поверил? Корыстный бизнесмен заявляет, будто ему неизвестно о планах собственной компании создать в Нигерии громадную свалку: «Подразделение „Африкорп“? Возможная прибыль в миллиарды долларов? Ничего об этом не слышал…» Блин, да я бы сам  не купился. А будь я природоохранником, а не промышленником, уверен, что все равно отправился бы линчевать такого ублюдка, даже если бы тот все отрицал. Так что я понял: надо разработать стратегию, поскольку правду в таких условиях говорить бессмысленно, и тогда мне в голову пришла…
— О боже. Очередная клевая идея.
— Джоан, выслушай меня. Я столько проехал с тобой и не жаловался, так что закури-ка еще сигаретку и заткнись, пока я не закончу, о'кей? К тому времени мы с Кристианом уже обсуждали возможные способы реорганизации; ни к какому согласию мы не пришли, но, учитывая успех Автоматического Слуги и увеличение производства ради удовлетворения растущего от месяца к месяцу спроса, мы оба признавали потребность в новой схеме правления, которая способствовала бы росту «Промышленных Предприятий Ганта». А после гибели Кристиана вся реорганизация легла на меня… И я первый готов признать, что отличаюсь от президентов других компаний. Я не очень интересуюсь выгодой; деньги для меня важны лишь потому, что позволяют инвестировать новые проекты. Я никогда не хотел связываться с акционерами в первую очередь потому, что их выгода интересует,  а если придется отвечать их запросам, я не смогу сосредоточиться на собственных целях…
— Например, строить высоченные здания, — вставила Джоан.
— Точно. Но в то же время я понимаю, что есть практические соображения. Нельзя же просто оставить денежный вопрос финансовому департаменту, не приглядывая за ними, и ожидать, что они сами все отлично сделают; если собираешься делегировать, приходится делегировать ответственность.  За балансом всегда следил Кристиан, он все время доставал меня денежными потоками, если я сам не уделял этому достаточно внимания, то есть — почти постоянно. Когда его не стало, я понял, что мне нужен хороший бухгалтер, творческий  бухгалтер, чтобы руководить финансами и стать моей новой денежной совестью… Ну вот, и как только я собрался начать реорганизацию, я узнал от Лексы, что ты собираешься приехать аж из Новой Англии, дабы протестовать против Кристиановой свалки. И о чем бы я в тот момент ни подумал, должен признать — мне было отрадно, что кто-то настолько беспокоится за Африку. За природу. Потому что мне вот это нравится,  — он показал на окружающую Глухомань, — и я рад, что ее охраняют, но у меня самого, без понуканий, ни за что не хватило бы ни терпения, ни силы воли о ней заботиться. Природа ведь, она как деньги: я понимаю, что это очень важно, но не могу постоянно этим восторгаться.
— И ты решил делегировать эту заботу, — подытожила Джоан, — мне.
— Тебе, — согласился Гарри. — Поэтому я обставил свою капитуляцию так, как я ее обставил, чтобы сфокусировать внимание на тебе и твоих мотивах, передать тебе эти санкции в присутствии СМИ. Так что теперь у тебя, помимо устремленности и энергии, которые компания ценит в работнике, есть еще и доверие общественности.  Я думал, тебе это будет на руку.
Джоан недоверчиво покачала головой.
— В одном должна отдать тебе должное, Гарри, — сказала она. — Ты не совсем дурак. Ты правильно поступил, разыграв капитуляцию перед «Си-эн-эн» и тем самым действительно  обеспечив мне доверие. Вопрос только в том, зачем мне тратить это доверие, становясь твоим подручным по связям с общественностью? Я с тем же успехом буду зудеть об экологической политике «Промышленных Предприятий Ганта», не работая на тебя.
— А ресурсы, — ответил Гант, — о них не забывай. Если ты будешь вести дело независимо, у тебя ни за что не будет такой базы, какую тебе дам я. И еще кое о чем не стоит забывать — об Автоматическом Слуге. Я владею патентом.
— И?
— Подумай сама. Обо всех тех компаниях, которые ломанулись в Зону свободной торговли — как по-твоему, куда они обратятся за рабочей силой для новых нефтяных, газовых и угольных разработок? — Гант похлопал по груди. — Ко мне. У меня самый дешевый источник промышленной рабсилы на планете, а это открывает очень большие возможности. И ты могла бы ими воспользоваться, чтобы следить за тем, как будут поступать с Африканским континентом, разрабатывая его ресурсы.
— Вымогательство, — поразилась Джоан. — Ты говоришь о том, чтобы шантажировать другие корпорации.
— Я говорю о капитализме в действии. Предложение и спрос: мы поставляем Слуг, мы можем и спрашивать со всех. Кое-какие наши требования, конечно, могут оказаться слегка необычными, но все равно это просто бизнес. К тому же, такие манипуляции куда эффективнее, чем кампании прямого действия, которые можно замутить с «Гринписом»или группой Нэйдера. — Гант снова обвел рукой долину и озеро. — Работая на «Промышленные Предприятия Ганта», ты сможешь позаботиться о том, чтобы такие вот Охраняемые Зоны появились и в Африке; ты сможешь спасти в сотни раз больше земли, чем заняла бы Свалка. И это — лишь одна  из возможностей.
— Гарри, ты дьявол, — ответила Джоан. — И тебе ведь это известно? Почему ты считаешь, что у тебя есть право вот так торговаться насчет будущего Африки?
— Сдается мне, Джоан, я мог бы то же спросить и у тебя; по всей видимости, твои предки покинули Африку так же давно, как и мои. Но если честно, я не думаю, что разговор о правах тут уместен. У меня просто хватает для этого власти,  и я готов поделиться ею с тобой, почти совсем задаром.
— Почему?
— Потому что я не злой. Может, и дьявол, но не злой. Я не хочу  портить природу, но в то же время я не хочу, чтобы мне слишком много приходилось об этом думать, поскольку знаю, что в конечном итоге я это делать перестану.
— Но тебе придется  об этом думать, если я соглашусь на эту работу, просто придется.  Ведь ты на полном серьезе перед камерами заявил, что я должна заставить тебя пожалеть о том, что ты меня нанял. Ты не представляешь себе, как я буду кусать тебя за жопу, если у меня будет достаточно полномочий.
— О, — ответил Гант, — думаю, некоторое представление у меня об этом есть. Вот потому из нас и получится хорошая команда, невзирая на наши различия: упрямством мы друг другу не уступаем. А ты собираешься согласиться?
Джоан пожала плечами.
— Пока не знаю, — ответила она, хотя на самом деле знала — как и Гарри. — Завтра утром спустимся к озеру, научу тебя ловить рыбу голыми руками — ну, или хотя бы правильно падать в воду. И еще кое-куда сходим. А отвечу я, когда вернемся в цивилизацию.
— Хорошо. — Гант улыбнулся. — Джоан, у нас будет клевое партнерство, вот увидишь.
— Сомневаюсь, — ответила Джоан. — Сильно сомневаюсь. Такого еще не было, чтобы сделка с дьяволом оказалась клевой. Что-то мне подсказывает, что я буду сильно наказана еще до того, как мне удастся из всего этого выпутаться.

2023: ПРЯНИЧНЫЙ ДОМИК

Единственный памятник Доналду Трампу в Атлантик-Сити представлял собой ряд мемориальных игральных автоматов на вокзале «транзитных молний». Всего их было семь, и стояли они под стенкой между двумя дверьми со знаками М и Ж; а над ними в рамочках красовались газетные заголовки, описывающие ключевые моменты заката карьеры Трампа — например, как сровняли с землей громадное казино «Тадж-Махал» и собственно смерть Трампа: погиб он на мысе Канаверал, при пожаре на пусковой площадке, положившем конец его мечте стать первым миллионером-марсианином (на стене висел некролог из «Нью-Йорк Пост» с цветной фотографией взрывающегося «шаттла» и подписью: «Финальный отсчет Трампа»).
— Прямо как на поминках, — заметила Змей. — Как я понимаю, на похоронах никто из горожан не рыдал.
— По-моему, похорон вообще не было, — ответила Джоан. — Только денег в эти автоматы не бросай. Они так настроены, что выигрыши составляют лишь один процент того, что им скармливают, а джекпот никогда не выпадает. Тут самая плохая игра в городе.
— Это типа тоже как память?
— Ага.
Выйдя из вокзала, они остановились покурить на променаде. Ребята из команды общественных работ в защитных костюмах собирали на пляже макраме из пакетов для крови и хирургических трубок, выброшенное приливом.
— О, взморье, — сказала Змей, стряхивая пепел в песок. — Где, ты говоришь, живет этот Джон Гувер?
Джоан разглядывала карту на центральном развороте туристического путеводителя.
— Похоже, не в самом городе. Поймаем машину.
Они остановили Электромаршрутку. Водитель посмотрел, куда ехать, по собственной карте и заломил баснословную цену, но Джоан согласилась; в бризе с океана появился знакомый запашок, а ей в тот момент не хотелось вспоминать о миазмах Манхэттена.
Поездка до Гувера заняла десять минут. Перед районом застроек западного пригорода на большом покосившемся плакате кто-то написал краской из баллончика: БЛАЖЕННЫ КРОТКИЕ, ИБО ОНИ НАСЛЕДУЮТ ЗЕМЛЮ. ОНИ СЛИШКОМ СЛАБЫ, ЧТОБ ОТКАЗАТЬСЯ. Район, простиравшийся за плакатом, напоминал опустошенный Канал Любви или Водопады Плесси; на улицах стояло лишь несколько машин, а пешеходов вообще не было. То есть — вообще ничего живого; Змей встревожилась, заметив, что трава на лужайках погибла — не просто засохла, а именно погибла, — деревья стояли голые и серые, и нигде ни единой кучки опавшей листвы.
— А ты уверена, что мы туда приехали? — спросила она.
— Туда. Я смотрела названия улиц.
— Хм-м.
Дом Джона Гувера… ну, в общем, отличался от других.
— Его легко заметить, — добавил водитель Маршрутки, забирая у Джоан деньги. Он не стал спрашивать, не надо ли их подождать; как только они вышли, машина с визгом шин унеслась, выбрав кратчайший путь из этого района.
— Гензель и Гретель, — произнесла Джоан.
— Пряничный домик, — согласилась Змей. Она подошла к парадной калитке и вцепилась в белый столбик частокола, окружавшего владения Гувера, — она рассчитывала на шершавость беленого дерева, но и забор, и калитка оказались пластмассовыми.
— Джоан, а ты слышишь, как поют птички, кричат чайки?
— Нет. С тех пор как мы уехали с набережной, не слышу. Думаешь, он сам тут все украсил?
— Это могло бы объяснить, почему соседи разбежались.
Лужайка Джона Гувера была зелена, но в природе такого оттенка и текстуры не существует. От калитки дорожка из разноцветного гравия вела к дому, который и впрямь будто бы сложили из глазированных пряников. Водонепроницаемое покрытие стен цвета мокко украшалось сиреневыми оконными наличниками и ставнями, дверная рама и крыльцо были темно-лавандового цвета, а розовая крыша словно покрыта сахарной глазурью. Входная дверь — блестящая плитка шоколада, ярко-вишневая труба; а сразу за забором на бело-красном карамельном столбике висел почтовый ящик цвета ванильного крема, на котором было причудливо, словно из кондитерского шприца, выведено имя: ДЖОН Э. ГУВЕР. Не хватало только набора пряничных детишек для лужайки, но кто знает — может, их уже сожрали.
— Ну, — заявила Змей, толкая калитку, — позвоним в звонок. — Джоан вошла следом; наклонилась, чтобы рассмотреть траву, и обнаружила, что это «астроторф». Логично.
— Эй, Змей, — начала она, но осеклась, когда из-за угла вышла Собака.
Не Электрическая, а Механическая. В ее литой раме ревел шестицилиндровый бензиновый двигатель, а из-под металлической щетки, служившей хвостом, тянулась струйка выхлопа. Янтарные глаза Собаки мигали, словно лампочки аварийной сигнализации, а сама она постепенно подгребала к гостям; однако внимание Джоан приковал хромированный капкан в том месте, где у нормальной сторожевой собаки были бы зубы.
— Эй, Змей, — повторила она, и та, подняв палец к звонку, отозвалась:
— Я вижу.
Собака резко остановилась и села, двигатель закрутился вхолостую. Из-за дома послышался мужской голос:
— Здравствуйте, мисс Файн! Обходите дом и подругу с собой берите. Старичка Толсона не бойтесь, он не укусит, пока я не прикажу.
Старичок Толсон молотил хвостом по «травке»; а его «рот», щелкая, открывался и закрывался. В Змея эти слова уверенности не вселили, и, обходя скотину, она крепко держалась за ручку пистолета под курткой.
Задний двор Джона Гувера тоже отличался от прочих. Синтетическая лужайка обрывалась, видимо, у пруда, но окружали его искусственные пальмы, а у самого берега стоял Электрогиппопотам. Гувер, круглолицый лысеющий мужчина в щеголеватой серой спецовке, сидел у разверстого бока Гиппопотама и ковырялся в его внутренностях. Когда гостьи подошли ближе, он помахал им, но занятия своего не прекратил.
— Мисс Файн, оно на столе, — сказал Гувер.
— Что?
— То, за чем вы приехали. — Гувер взмахнул каким-то инструментом вроде гибридного гаечного ключа. — На столе.
Под одной из фальшивых пальм стоял раскладной столик. На нем Джоан разглядела шкатулку и фонарь «молния».
— Не понимаю, — сказала она. — Гарри — то есть, мистер Гант — сказал мне, что вы расскажете нам о поведенческих стабилизаторах Автоматических Слуг.
Гувер наклонился так, что чуть не упал в бегемота; и с минуту видно было лишь его мясистую задницу и ножки. Он хрюкнул; послышался удар металла о металл, затем — как будто бы скрип ржавой петли. Бегемот прижал уши к голове.
— Вы же расследуете гибель того парня с Уолл-стрит, так? — спросил Гувер, высунув тело и голову. Он театрально промокнул лоб тряпкой, хотя казалось, что после всех этих усилий у него и капли пота не выступило. — Янтарсона Чайнега?
— Именно, — ответила Джоан.
— И хотите понять, андроид ли его убил?
— Да.
— И если да, то кто его перепаял?
— Да.
— И если да, то зачем?
— Точно.
— Это тайна. — Гувер прижал к губам палец и улыбнулся. — А я обожаю  тайны, мисс Файн, различнейшие тайны; у меня дома шкафы ломятся от тайн. — Он снова взмахнул инструментом. — Все, что вам нужно, чтобы раскрыть эту тайну, лежит там.
Змей взяла со стола шкатулку: опять же, сначала казалось, что она деревянная, хотя на самом деле кирпич размером с буханку хлеба был сделан из полимера цвета красного дерева и инкрустирован сложной мозаикой смещающихся пластинок на крышке.
— Шкатулка-головоломка, — сказала Змей. — У моего старого друга Ляо была такая же для всяких ценностей. Правда, ценностей у него не было.
— Именно, шкатулка-головоломка, — подтвердил Джон Гувер. — Откроете ее — и, считай, вы уже на полпути к разрешению вашей тайны.
Джоан посмотрела на него пристально.
— А вы знаете,  кто убил Чайнега?
Гувер погрозил ей пальцем.
— Это — все равно что выдать тайну. А вам все надо понять самой, мисс Файн. Я и так вам слишком много подсказываю.
— Джоан, посмотри. — Змей подала ей фонарь — тот оказался Электрическим, а внутри обитала женщина. Крошечная голографическая женщина, джинн в Электролампе, и, как ни странно, Джоан ее узнала. Жутко умная, проницательные темные глаза; стрижка «под пажа», обрамляющая восточноевропейское лицо; красота стройных ног подчеркнута высокими каблуками и черным платьем с одним открытым плечом; вокруг вихрится черная накидка; длинный черный мундштук, из которого она собиралась затянуться; а над сердцем — подвеска с золотым знаком доллара…
— Айн Рэнд, — произнесла Джоан, и джинния ожила. Сказочные губки сжались вокруг мундштука, и она выпустила идеальное колечко дыма, которое исчезло, дойдя до свода лампы.
— Как поживаете, мисс Файн, — ответила она. — Я о вас наслышана. — У иммигрантки из России был грубоватый голос и сильный акцент: Иа о вас наслищана.  Потом она добавила с более чем заметным упреком: — Мисс Джоан Файн, бывшая  Джоан Гант, супруга и деловой партнер одного из блистательнейших творческих умов Америки. Ныне опустилась до того, что поклоняется капризам и исповедует грубо-мистический альтруизм.
Джоан как-то растерялась — что на это ответить? Но ее выручил Гувер — он уже собрался уходить, закрыл панель в боку Гиппопотама и вытер руки о спецовку.
— Постойте, — окликнула Джоан. — Вы куда?
— В дом, — сообщил Гувер. — Я жду вестей от своего друга Роя. Если вы не против подождать на улице, я вызову вам такси до вокзала. — Он развернулся и направился к дому.
— Подождите секундочку! — Джоан могла бы схватить его за руку, но рядом была Механическая Собака, рычала своим мотором, так что делать этого Джоан не стала. И Гувер не остановился. Не ответил и не оглянулся, пока не ступил одной ногой на порог.
— Мисс Файн, начинайте со шкатулки, — сказал он на прощанье. — Чтобы разобраться с тем, что в ней находится, вам понадобится помощь историка, но после этого вы быстро откроете тайну смерти Янтарсона Чайнега и еще один секрет поважнее. Мисс Рэнд продемонстрирует вам тонкости ведения споров. Этого должно хватить; вы весьма умная женщина. Когда все разгадаете, поговорим еще.
Он свистнул, и Собака потрусила в дом. Задняя дверь закрылась. Джоан и Змей остались на заднем дворе с бегемотом, пальмами и Айн Рэнд.
— Я безнадежно запуталась, — призналась Джоан.
— Мне его лицо показалось знакомым, — невозмутимо сказала Змей. — Помнишь, в прошлом веке было шоу «Я люблю Люси»? Его вроде еще где-то крутят по кабельному? Он очень похож на мужа Этель.
— Змей, ты хоть что-нибудь понимаешь?
— Джоан, это заговор. В заговоре так и должно быть — ничего не понятно, пока вдруг не станет понятно сразу все. Научись расслабляться в ожидании прозрения.
— Нет, — возразила Электрическая Айн Рэнд. — Это неправильный подход. Никогда нельзя расслабляться, по крайней мере — не решив задачу. Расслабляться — это не рационально и не по-геройски.
— Да и мы вообще-то не герои, — ответила Змей. Она поднесла шкатулку к уху и потрясла. — Ну, я думаю, начнем с этого. Он же сказал.

10

ПРИКЛЮЧЕНИЕ! Вот что такое поход скаутов. Вы стоите на пороге самого восхитительного приключения, которое только можете себе представить. Сделайте шаг в мир скаутов — и вот вы идете по тропам, плывете на каноэ по озерам, подернутым дымкой, живете в палатках под открытым небом. Вы узнаете, как пахнет лес во время дождя, ощутите на языке вкус дикой земляники. После патрульного рейда на велосипеде вы сможете нырнуть в холодное горное озеро. Научитесь готовить на походной газовой горелке. Сможете пройти по местности, не оставив следов, и обходиться лишь тем, что у вас в карманах и рюкзаке. Заманчиво? Эти и многие другие возможности открыты для скаутов.
«Руководство бойскаута»

Выполнить ОДНО из следующих указаний:
A) определить по чешуе возраст рыб пяти видов либо определить возрастные категории одного или более озерных видов и доложить о результатах;
Б) провести подсчет вершей на небольшом озере для оценки улова на единицу усилия;
B) изучить содержимое желудков трех видов рыб и письменно зафиксировать находки.
Требование № 7 для получения знака отличия Службы управления рыболовными и охотничьими ресурсами

ПОСЛЕОБЕДЕННЫЙ СЕАНС ВО ВТОРНИК

«Звездные войны».
На «Канале 4», в одной далекой-далекой галактике, пилоты истребителей повстанцев старались доблестно уничтожить Звезду Смерти, прежде чем она откроет огонь по их секретной базе.
— Осторожней, справа от отражательной башни огонь особенно плотный. 
— Я вхожу. Поркинс, прикрой меня. 
— Я с тобой, Красный-3. 
Два истребителя бросились вниз, паля по вражеской башне-отражателю. Но турболазеры Империи открыли ответный огонь, и Поркинсу вдруг пришлось нелегко.
— У нас тут проблема. 
— Катапультируйся! 
— Я справлюсь. 
— Давай вверх! 
— Нет, я в поря-а-АААААА!… 
Корабль Поркинса взорвался огненным шаром, и тут воздушный бой, достигший кульминации, прервался объявлением: «Послеобеденный сеанс „Эн-би-си“ возобновится после следующих рекламных сообщений».
— Изволь кое-что объяснить, — сказал Сальваторе. Он говорил голосом Бориса Баденова, Фрэнки Лонцо это просто бесило — особенно потому, что Сальваторе был бруклинцем в пятом поколении и в нем текло больше итальянской крови, чем русской.
— Что? — ответил Фрэнки.
— Межгалактическая борьба происходит в высоком вакууме над боевой станцией Империи. Куда именно должен катапультироваться благородный представитель рабочего класса из Народной Армии?
— О чем ты?
— Он велел ему катапультироваться. — Сальваторе махнул на экран, где пухленькая Электронегритянка объясняла, почему смесь для блинчиков «Тетушки Джемаймы» — лучшая смесь, какую только можно купить за деньги. — Даже если в нулевой атмосфере парашют раскроется, парашютист-пролетарий приземлится на Звезде Смерти, и либо умрет от цепной ядерной реакции, либо ему сломает шею пешка капитализма Дарт Вейдер.
— Не понимаю, — сказал Фрэнки, — зачем ты вообще смотришь сетевое телевидение. — Хотя на самом деле выбора особо не было. Спутниковую тарелку с крыши этой виллы в ацтекском стиле снесло при перестрелке, когда Управление по борьбе с наркотиками отбирало дом у предыдущих владельцев. После нескольких лет бюрократической волокиты виллу продали с аукциона Нью-Йоркскому Аквариуму. К тому времени весь район из смешанно-жилого превратился в промышленный, и жить там никто уже вообще не хотел. Администрация Аквариума использовала виллу как склад, иногда там проводили корпоративные вечеринки; а огромный бассейн за домом переделали в резервуар для рыб. Но на новую спутниковую тарелку денег бюджет не выделил — и даже на дешевенькую микроволновую антенну. Телевизор вообще чудом работал.
Фрэнки волновался насчет акулы.
Вчера после обеда Эхо Папандреу привезла ее из Манхэттена вместе с посланием от дирекции Аквариума, сформулированным, как обычно, двусмысленно: «Эту Carcharodon  задержали, когда она пожирала мусор в непригодной для нее псевдоморской среде, — иными словами, вытащили ее из канализации, — и теперь ее надлежит переместить в Крыло Особого Режима, пока не будет принято окончательное решение насчет ее судьбы». Ниже сама Эхо приписала: «Если вы вдруг сами не поняли, о нашей гостье никому не  говорить. RS. — ее зовут Майстербрау».
Беда с рыбами, которые пожирают мусор в непригодной для них псевдоморской среде, думал Фрэнки, вспоминая свои конспекты, в том, что они обычно плохо переносят смену этой псевдоморской среды. Вчера на закате Майстербрау начала извергать из себя какую-то темную жидкость быстрее, чем автомат для чистки бассейна успевал ее фильтровать, и за ночь он стал мутнее болота. Фрэнки вспомнил о плюющемся чернилами Archteuthis princeps , который гостил тут прошлой весной; в память об этой встрече у него остался шрам на бедре, напоминающий засос.
— Может, — гадал Фрэнки, потирая штанину чуть выше шрама, — пусть с этой рыбой приключится несчастный случай? Эй, Сальваторе, у тебя есть какой-нибудь ненужный фен?
— Заткнись, пожалуйста, и затемни окно, — ответил Сальваторе, — телевизионная революция во имя галактической свободы продолжается.
Извини, Эхо…  — Фрэнки воображал, как будет потом все объяснять. — Прости, я вышел из душа и услышал в бассейне плеск, я выбежал, даже фен не выключил, и выронил его из рук… Что значит «Почему вдруг у фена такой длинный провод?» Мне нравится  мобильность.
— Будь добр, товарищ, — повторил свою просьбу Сальваторе, — спецэффекты и без того дикостарые, а из-за солнца они вообще выглядят погано.
— Не гони лошадей, — ответил Фрэнки. Он нажал кнопку на подоконнике, стекло помутнело, и бассейн стало не видно. В телевизоре Люк Скайуокер на СИД-истребителе строчил лазерным огнем; Сальваторе радовался, а Фрэнки побрел куда-то в поисках дешевых электроприборов.
— Хо-хо! — ликовал Сальваторе, — теперь у империалистических сил нехилые проблемы!

НЕСКОЛЬКО ХОРОШИХ МАЛЬЧИШЕК

Если бы действительно можно было умереть из-за разбитого сердца, Оскар Хилл давно бы уже кормил собой маргаритки, поскольку, по его собственным подсчетам, он опоздал с рождением по крайней мере на полвека.
С тех пор как прапрадед Оскара познакомился в Лондоне во время Первой мировой с лордом Баден-Пауэллом, все мужчины клана Хиллов становились ярыми вожатыми бойскаутов.
— Несколько хороших мальчишек, — сказал отец Оскара Стэнли, когда сыну было всего семь лет. — Достаточно найти несколько хороших мальчишек, поставить их на путь истинный, и ты, считай, сослужил своей стране службу, которой можешь гордиться.
Этот разговор состоялся на парадном крыльце усадьбы Хиллов в сельской Индиане, где, за исключением того, что все американские флаги были огнестойкими и выдерживали температуру до 3000 градусов по Фаренгейту, вполне мог еще тянуться 1950 год. И вполне могло бы статься — если бы только Оскар не уехал из родного городка, — что удалось бы найти какой-нибудь способ отвратить призрак перемен еще на одно поколение. Но пение сирен огромной восточной метрополии заманило и его, и, перебравшись в Нью-Йорк, Оскар увидел, что XXI век окопался получше войска кайзера Вильгельма на Сомме.
Как твердо верил Оскар, спад популярности скаутского движения в Америке начался в 80-х. Как раз в те десять лет, когда Скаутская федерация решила вступить в борьбу с повсеместным снижением уровня грамотности, добавив в «Руководство бойскаута» несколько картинок и цветных графиков. После этой модернизации последовала и усиленная реорганизация системы знаков отличия, в ходе которой привычное «знание леса» проиграло бой более современным «навыкам существования в пост-индустриальной среде». В 90-х провели государственное квотирование доступа в лесопарки, и в качестве альтернативы старомодным вылазкам в лес на выходные стали пропагандировать нечто под названием «городские походы с уроками выживания»; каждый, у кого была хоть толика ума, догадался, что до забвения осталось лишь несколько шагов. Вскоре последовал и окончательный удар: в 2001 году — в том самом, когда Оскар Хилл снял первую квартиру в Нью-Йорке, — было объявлено, что скауты-«волчата», скауты-малышки, бойскауты, герлскауты, «хранительницы костра» и «следопыты» объединяются в единую интегрированную организацию для всех полов и возрастов.
Кончились хорошие мальчики. Не сослужить больше службу, которой можно будет гордиться.
И вот через двадцать два года после Падения безутешный вожатый бойскаутов Оскар Хилл вел группу, состоявшую в основном из девочек — девочек! — не по бескрайнему девственному лесу и не по отрогам порфироносных вершин, а по замусоренному переулку бруклинского квартала с тяжелой промышленностью. Скаут-орел Мелисса Планкетт торила путь, размахивая перед собой самодельным счетчиком Гейгера; прибор показывал, что источников смертельно высокой радиации поблизости нет. Скауту-звезде Обри Дентон повезло больше: образцы земли, которые она выскребла из трещин в асфальте, отличались высокой концентрацией свинца, ртути и других тяжелых металлов, все они, с ликованием объявила она товарищам, при попадании в организм и участии в процессе метаболизма, вызовут тяжелый рак. Скауты первого класса Пегги Кейтс и Люсинда Мендес уже слишком устали, так что это заявление их не впечатлило, зато они оживились, когда Мелисса заметила на крышке треснувшего бака для биологических отходов трехголовую белку. Когда зверек шестью глазами уставился на Оскара, тот кивнул.
— Ага, — сказал он, — да уж, вот до чего дожили.
Замыкал шествие Обли Воттлз, неженка.
Формально Обли являлся мальчиком, но Оскар его в расчет не принимал. Во-первых, он заявлял, что родился в Москве, штат Пенсильвания, а Оскар отказывался верить, что в Америке есть такой город. Во-вторых, его пухлость, пробор посередине и круглые очки в тонкой оправе придавали ему поразительное сходство с Теодором Рузвельтом. Только не с молодым Рузвельтом, когда тот атаковал с «Мужественными всадниками» высоту Сан-Хуан и мог бы стать хорошим скаутом, а уже со взрослым, потолстевшим Рузвельтом, который хоть и стал президентом, но ярко демонстрировал, как может обрюзгнуть хороший мужик. К тому же он напоминал Оскару и о собственной пухнущей талии — вожатый носил 46-й размер и продолжал раздуваться, чего себе не прощал.
Отряд завернул за угол склада и наткнулся на то, что они приняли за брошенную разбитую машину. На самом деле это ржавое корыто, «шевроле» 16-го года, принадлежало Фрэнки Лонцо. Мелисса Планкетт тут же начала проверять раму на предмет распадающихся изотопов, Обри Дентон соскребла с пассажирской дверцы немного краски, чтобы выявить степень окисления, а Пегги с Люсиндой вскрыли багажник в поисках интересных зверушек. Черт бы вас побрал , — думал Оскар, с ненавистью глядя на то, насколько эффективно и легко дети все это делают, — черт бы вас всех побрал, вам бы корзинки плести или на вечеринки с танцами ходить, а мне нужны  бойскауты… 
Он осекся, глубоко вдохнул и досчитал до десяти. Даже если его жизнь и стала сплошным разочарованием, обязанности у него при этом какие-то остались.
— Так, девушки, — отцовским тоном сказал он своим нежеланным подопечным, — теперь пора ответить на некоторые вопросы. Предположим, каким-то чудом Господним мы бы оказались в Адирондаках и нашли эту машину около тропы. И что же мы — ответственные скауты — должны делать?
Мелисса Планкетт выпалила:
— Переработать?
Последовала дискуссия, во время которой Обли отошел, чего не заметил никто, кроме Оскара, у которого от этого чуть полегчало на сердце. По правде говоря, Обли тоже ненавидел современный вид скаутства, хоть и по другим причинам. Он хотел стать не знатоком лесов и не специалистом по выживанию в городе, а моряком. Но его мать об этом и слышать не желала.
— Хочешь заболеть гепатитом, как и твоя тетя Верука? — спрашивала она. — Там плавает столько больничных шприцев, что это прямой путь подхватить неизлечимую болезнь.
— Но, ма, — спорил Обли, — у тети Веруки болезнь Альцгеймера.  Это от алюминиевой посуды, а не от плаваний.
— Это к делу не относится, — отвечала мать. — Может, когда вырастешь, разрешу тебе прокатиться на пароме до Стейтен-Айленда. На верхней палубе.
Сейчас же его привлек плеск воды, хотя он, даже не сверяясь с картой, знал, что до океана еще миля, а ни озер, ни рек здесь нет. Неважно; для него лужа сточной воды с завода была куда интереснее, чем целый зверинец трехголовых белок.
Когда Обли дошел до запертых ворот с табличкой, заявляющей, что это частная собственность, УПРАВЛЯЕМАЯ НЬЮ-ЙОРКСКИМ АКВАРИУМОМ, сердце у него забилось чуть быстрее. Вторая табличка предупреждала: «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ РЫБА», — но тут уж его бы не удержали даже дикие морские обезьяны. Он залез в карман скаутской формы, расплющив бутерброд с вареньем и арахисовым маслом, и достал тоненькую металлическую отмычку.
Через пару секунд ворота открылись, и Обли оказался у бассейна с мутной водой. Подняв взгляд ко второму этажу виллы, он не заметил никакого движения за затемненными окнами, но когда подошел к воде, до него донеслись обрывки диалога из «Послеобеденного сеанса во вторник».
— А-а-а-а-а-а-а-а-а! 
— Я потерял Р-2! 
Вода в бассейне была неподвижна, за исключением откатов от фильтра, но Обли знал, что там, в глубине, плавает нечто клевое, нечто очень впечатляющее.  Просто нутром чуял. Вопрос в том, как заставить это подняться наверх, посмотреть, может даже сфотографировать. Обли решил начать с самого очевидного шага — прошел вдоль бортика в глубокий конец, сел на корточки у пятиметровой отметки и несколько раз шлепнул ладонью по воде.
— Звезда Смерти вышла на огневой рубеж. Звезда Смерти вышла на огневой рубеж. 
У Обли был одноразовый фотоаппарат — он считался бы вредным для окружающей среды, но Обли сделал его сам из пакета от «Хай-Си». Швырнув свой бутерброд в бассейн, он навел фотоаппарат и начал ждать, когда таинственная рыба выплывет за приманкой.
Когда до воды долетел голос Дарта Вейдера, она и всплыла.

ФРЭНКИ И МАЙСТЕРБРАУ

Когда через некоторое время Фрэнки вышел из виллы, в глубоком конце бассейна плавала пилотка. Зеленая, будто бы даже защитная, несколько так полувоенная — Фрэнки был уверен, что где-то раньше такую видел. Даже издали пилотка выглядела пожеванной ; в потрепанном крае застрял какой-то белый треугольничек, похожий на зуб.
— Нехорошо это, — сказал Фрэнки. Он положил все барахло, которое нес в руках: два фена, Электровентилятор, обогреватель и допотопную магнитолу, в которой, как надеялся Фрэнки, было достаточно батареек, чтобы поджарить кита. Не нашел он лишь одного — удлинителя, а это плохо, если магнитофон не сработает.
— Тут кто-нибудь есть? — крикнул Фрэнки, на случай если хозяин пилотки прячется где-нибудь за шезлонгом. Никто не ответил, но, осматриваясь, Фрэнки заметил кое-что еще. Он осторожно обошел вокруг бассейна; около пятиметровой отметки наклонился и подобрал пакет от «Хай-Си», из которого торчали пластмассовый объектив и кнопка затвора, испачканная арахисовым маслом. Сзади от ветра хлопали открытые ворота, и воображению услужливо предложил себя возможный сценарий.
— Ой как нехорошо, — повторил Фрэнки. Посмотрел на пилотку — с этой стороны бассейна не достанешь. Легкое течение в бассейне сносило ее в тень от трамплина, и Фрэнки подумал, что если бы кто-нибудь залез бы на край и нагнулся…
Даже не думай,  — подумал он, — тебе эта пилотка вообще не нужна, к тому же — что, если в ней голова? 
Последующую умственную борьбу вообще сложно понять — это возможно, только если вы, как и Фрэнки, выросли в Бенсонхёрсте. Как только часть его мозга замыслила эту бессмысленную браваду, другая породила почти религиозное стремление именно это и сделать — даже при том, что третья часть умоляла вторую и первую одуматься. В тех случаях, когда замысленный поступок оказывался действительно опасным, у Фрэнки перед глазами возникал образ Джимми Мирено, бычары с кастетами, который изводил его все начальные классы.
— Боишься, Лонцо? Боишься, блядь? 
— Ни хера я не боюсь, — сказал Фрэнки, стоя уже рядом с трамплином. И добавил, делая первый шаг: — Это глупо. Это натурально  пиздец как глупо. — Он скользнул вперед второй ногой, и трамплин прогнулся под его тяжестью. — Шесты, — произнес он. — У нас ведь должны быть шесты с крюками, чтобы доставать дерьмо всякое, пилотки из бассейна вылавливать. И эхолот. — Он осмотрел поверхность бассейна на предмет каких-либо перемещений в глубине. — Хороший гидролокатор реально был бы к месту.
Трамплин был мокрый — значит, его только недавно забрызгали, и, дойдя до середины, Фрэнки решил, что босиком будет лучше. Затем подумал, что середина трамплина не лучшее место снимать кеды, и тут же призрак Джимми Мирено обозвал его ссыклом, так что Фрэнки полуприсел на корточки и приподнял левую ногу. А это плохо сказалось на его центре тяжести. Каким-то образом ему удалось снять левый кед, не рухнув в воду, но когда Фрэнки попытался бросить его на сушу, равновесие поколебалось, и кед плюхнулся в бассейн. Требования к производству кедов не так строги, как для скаутских пилоток, так что он пошел ко дну.
— Это очень вообще нехорошо, — сказал Фрэнки.
Открылась раздвижная стеклянная дверь виллы, и выбежал Сальваторе — он был настолько взволнован, что позабыл о русском акценте.
— Эй, — крикнул он, — эй, Фрэнки, я только что выглядывал из окна — твоя машина исчезла!
— Что? — ответил Фрэнки.
— Эй, — сказал Сальваторе, — а что ты делаешь на трамплине?
— Что с моей машиной?
— А почему на тебе только один кед?
— Сальваторе, ёб твою мать, что с моей машиной?
Сальваторе пожал плечами:
— Она пропала. А что ты делаешь на трамплине в одном кеде, Фрэнки?
— Хочу вытащить из воды ту пилотку.
— Какую пилотку?
— Вон ту  пилотку.
— Фрэнки, это плавник.
Фрэнки Лонцо не делал сальто назад с третьего класса, с уроков миссис Петруски, но когда под тобой к поверхности подымается большая белая акула, любое упражнение вспомнишь. Когда Майстербрау ударила мордой по нижней стороне трамплина, Фрэнки подался назад, перекинув ноги вверх и за голову — короче, классически. Он повторял этот фокус снова и снова, не остановившись, даже когда расшиб затылок до крови, но после нескольких безупречных кувырков запутался в собственных локтях и коленях.
Когда в голове прояснилось, Фрэнки обнаружил, что сидит у забора — укатиться дальше он просто не мог, для этого надо было выйти через ворота. Сальваторе стоял рядом, держа руки в карманах и скалясь так, что Фрэнки захотелось совершить убийство. Трамплин исчез.
— Со мной все в порядке? — спросил Фрэнки, проверяя, целы ли руки-ноги. — Я живой?
Сальваторе вынул руки из карманов и развел их дюймов на шесть.
— Вот столько не хватило, — сказал он.
— Трамплин. Что за херь, она что, трамплин сожрала?
— У нашей рыбки хороший аппетит.
— Да уж, может, даже лучше, чем ты думаешь.
— Она странно выглядела, Фрэнки.
— В смысле? Толще?
— Да не. Просто как-то… по-другому.
Сальваторе скрючил руки, как клешни, и прижал к груди. Фрэнки понятия не имел, что бы это могло значить, но знал, что надо делать дальше.
— Помоги мне встать, — сказал он. — Если моя машина исчезла, фиг с ней, поймаем такси.
— Куда? — спросил Сальваторе.
— В скобяную лавку.

11

Теперь стало ясно, что половину цивилизаций ацтеков, майя и инков незадолго до того, как их уничтожили, унесла чума Старого света… К 1600 году по Америкам прокатились около двадцати волн мора, и осталось меньше десятой части первоначального населения. Вероятно, погибло около 90 миллионов человек — сегодня это было бы эквивалентно потере миллиарда… Первые колонисты прибыли в Плимут сразу после того, как вымерли почти все индейцы племен массачусет и вампаноа, так что поселенцев ждали пустые хижины и готовые к засеву поля.
Роналд Райт, «Украденные континенты»

Индейцы, в свою очередь, много узнали от белых… Многие европейцы пытались понять образ жизни индейцев и относились к ним справедливо. Но другие обманывали и захватывали их земли… Помимо прочего, тысячи индейцев умерли от кори, оспы, туберкулеза и других болезней, которые привезли белые.
«Мировая энциклопедия»

2004: РУКА РУКУ МОЕТ

Ванна Доминго не от рождения такая жадина. Ее подчиненные в Департаменте общественного мнения ни за что бы в это не поверили, но когда-то у нее было доброе сердце, она была замкнутой, но доброй, часто смеялась и ни с того ни с сего начинала танцевать. Несмотря на то что Ванна в раннем детстве осталась сиротой, до двадцати пяти лет ей удавалось сохранить веру в будущее, но потом события двух недель безвозвратно обратили ее надежды и доверчивость в прах.
Ее детство представляло собой тяжелое скудное существование в прибрежной деревушке в Коннектикуте. Она рано научилась сама заботиться о себе, поскольку дядя-рыбак, назначенный ее опекуном, редко появлялся дома и особого участия к ее судьбе не проявлял — ни в хорошем, ни в плохом смысле. Ванну это устраивало — она была независима по природе и в минутах самого страшного одиночества и невзгод видела блеск возможности наивысшего торжества. Просто надо верить в завтрашний день, думала она, а все остальное непременно приложится, несмотря на временные неудачи. Она старательно занималась в школе, и каждый вечер, выходной и в каникулы работала, где могла, чтобы накопить несколько тысяч долларов. С помощью этих сбережений и Стипендии общественных работ она поступила в Университет штата Коннектикут в Хартфорде, где изучала искусство коммуникации, специализируясь на построении общественного мнения. Когда она выпустилась, на рынке труда все обстояло очень плохо, и семь месяцев она обивала пороги Мэдисон-авеню на Манхэттене в поисках работы, питаясь в основном макаронами быстрого приготовления с тертым сыром, три упаковки за доллар, а также фруктами и овощами «по бросовым ценам, с небольшими дефектами» — больше ничего себе она позволить не могла. Для развлечения Ванна каталась на коньках по субботам вечером на катке в Центре Рокфеллера — коньки она вытащила из мусорки (контролер, любитель построить глазки, пропускал ее на каток бесплатно); а по воскресеньям танцевала кадриль в «Салуне Бетси Росс». Боевой дух она поддерживала на высоком уровне, дважды перенесла на ногах легкую пневмонию, и наконец в феврале 2004 года нашла работу — но не на Мэдисон-авеню, а в рекламной фирме под названием «Мозговой Штурм», чьи владельцы были из этнических меньшинств. После такого счастливого поворота судьбы жизнь ее начала улучшаться скачками — Ванна всегда это знала и ожидала, что когда-нибудь так и будет.
«Мозговой Штурм» считался передовой компанией, частью коммерческого и культурного возрождения севера Манхэттена, предвещавшего второй Ренессанс Гарлема. Молодая голодная фирма с общинными традициями в сфере связей с общественностью — и к тому времени, как туда пришла Ванна, «Мозговой Штурм» начал развиваться на национальном и международном рекламном рынке. Самым большим их клиентом была компания, которой тоже управляли афроамериканцы, «Дизайнерские продукты питания Карвер-Биотех», производители «левого сахара».
Левый сахар считался последним словом в некалорийных подсластителях: молекулярно зеркальное отражение нормального «правого» сахара, он выглядел и весил, как настоящий, да и по вкусу от него не отличался, а ключевая разница сводилась к тому, что в пищеварительном тракте человека нет энзимов, которые могли бы его расщеплять и впитывать. Можно съесть тонну левого сахара и не потолстеть, и у лабораторных крыс он рака не вызвал. Сахарин и аспартам сразу же стали никому не нужны, так что «Карвер-Биотеху» суждено было унаследовать весь рынок заменителей сахара, а по мере роста компании с ней будет расти и «Мозговой Штурм».
Первое задание Ванны как стажера-конструктора общественного мнения заключалось в том, чтобы в составе «мыслительной команды» «Карвер-Биотеха»/«Мозгового Штурма» выдумать новое применение их продукции. Размешивая как-то утром кофе со смесью молока и сливок, Ванна в шутку предложила смешать пополам правый и левый сахар и назвать его «50/50». Остальные участники повертели эту идею и пришли к выводу, что такой гибрид может завлечь значительное меньшинство потребителей, которое с неохотой переходит на новинки. Ванна придумала бессмысленный но вдохновляющий слоган — «Рука руку моет», — который подтолкнет пугливых членов общества для начала попробовать «50/50», если уж они боятся сразу перейти на новый подсластитель.
Короче говоря, комбинация «50/50» попала прямо в точку, угодив не только покупателям, но и лоббистам сахарного тростника, которые до появления такого сочетания угрожали законодательными актами, дабы защитить свое место на рынке. Ванну наградили повышением зарплаты и повышением в должности, а президент «Карвер-Биотеха» прислал ей двадцатифунтовую коробку с левым сахаром и золотым носиком, чтоб удобнее было насыпать. Коллеги устроили пьянку в «Салуне Бетси Росс»; а один из них, суданец по имени Терри, пригласил ее на медленный танец уже после того, как объявили, что бар закрывается. Будущее Ванны светилось ярко, как никогда.
Пришло лето. В августе Ванна решила позволить себе сходить в поход, о котором давно мечтала: взяла отпуск, напихала в темно-коричневый рюкзак устаревшей техники и поехала в Канаду опробовать навыки выживания в Охраняемой природной зоне Квебека. Да-да, Ванна Доминго, кошмар древолюбов, выехала порезвиться с loups  и бобрами. Выехала порезвиться одна — Терри не удалось взять отпуск, а Ванна, которая по-прежнему была независимой, ждать не стала. Она провела в Зоне две недели — вдали от цивилизации, без газет и телевизора. Когда же вернулась, оказалось, что все ее сотрудники мертвы, а количество работников «Карвер-Биотеха» невосполнимо сократилось.
Во многом Африканская Пандемия 04 года была идеальной чумой века информационных технологий, приспособленной к духу времени. В отличие от обычной заразы, первоначального очага распространения будто бы и не было — она вспыхнула в каждом углу глобальной деревни одновременно (представление о том, что «все началось в Айдахо», выдумали СМИ — это была новая песня про корову миссис О'Лири) и в общем счете унесла более миллиарда жизней — только в США погибло 38 миллионов человек — меньше чем за пять дней, расстроив даже попытки «Си-эн-эн» осветить событие. По своим методам Пандемия была бескровна, как репортаж о современной войне. Она не просто губила людей, она тщательно за собой убирала: после смерти от менингеальной лихорадки тела быстро и почти невообразимым манером распадались в пыль и газ. Так что не было ни трупов, ни массовых похорон, ни бесконечных сюжетов с покойниками и страданиями, которые можно было бы заснять на пленку для потомков; просто внезапное отсутствие — как будто всех черных африканцев, какие были на Земле, ночью посадили на НЛО и унесли прочь, просто выхватив из потока истории.
Так что и траур тоже был необычным. Выжившим катастрофа казалась просто нереальной, словно сон, который забываешь, проснувшись, — особенно для тех, чье знакомство с черными ограничивалось комиками, музыкантами и спортсменами, которым они аплодировали в телевизоре. Возвращаясь из леса, Ванна впервые заметила: что-то не так, — на заправке «Бритиш Петролеум» за Жонкьером, когда увидела свободного от дежурства механика, который со слезами смотрел «Душной южной ночью» с французским дубляжом по кабельному каналу.
— Что-то случилось? — поинтересовалась Ванна у человека, наливавшего ей бензин, и он ответил:
— Мистер Тиббс умер.
Она всю ночь ехала на машине, а утром прошлась в одиночестве по пустому офисному этажу «Мозгового Штурма». Никаких свидетельств катастрофы не было видно — ни разбитых стекол, ни обуглившейся штукатурки, даже ни один стул не перевернут. Факс продолжал гудеть в своем углу; а на столе у окна кружка Терри ожидала, когда ее снова наполнят. Все как обычно, только никого нет дома. Если бы Ванна поднялась по пожарной лестнице, она бы нашла на площадке четыре разбросанных комплекта одежды, в том числе туфли, но она туда не полезла. Не было желания. Вместо этого она села за стол переговоров «мыслительной команды» и стала ждать, когда все вернутся; когда стемнело, Ванна все еще ждала.
На следующий день Национальная гвардия прочесала Гарлем, выключая газ и электричество в опустевших зданиях. В переулке они нашли джип, на котором Ванна ездила в Канаду, и его было приказано отбуксировать, как и другие оставшиеся без хозяев автомобили; гвардейцы вломились в парадную дверь «Мозгового Штурма» и отключили факс. К тому времени Ванна Доминго уже исчезла — как и остальные, хотя, в отличие от них, она через некоторое время вернется: ее из манхэттенской преисподней спасет человек, чье незнание утрат и боли будто бы давало ему иммунитет от неудач. Но женщина, которую Гарри Гант повстречал на вокзале Гранд-Сентрал в 2017 году, была уже не той, что пропала в Гарлеме в 2004-м.
Ванна Доминго больше не верила в будущее. Даже невероятная удача, как она теперь поняла, не может гарантировать ничего на послезавтра. Гант вернул Ванне жизнь — по крайней мере, хоть какую-то,  — и его безграничная уверенность в том, что он делает, придала ей сил, но тем не менее доверять этой уверенности до конца она не могла. Даже Гарри смертен, а его наивность ее вообще пугала. Он просто не видел, насколько хрупка реальность.
Но рука руку моет. Раз Гарри знает слишком мало и не сможет защититься от опасности, его защитит Ванна. Над тем, что Фило Дюфрен — чернокожий, она не задумывалась ни на секунду; все знакомые ей черные люди пропали давно и не вернулись. Дюфрен представлял собой лишь угрозу, с которой надо бороться. Приложить все необходимые усилия,  думала Ванна. Торпедами и глубинными бомбами; огнем и мечем. Гарри Гант может об этом и не задумываться.

2023: МУТИРУЙ ИЛИ УМРИ

Капитан Шанс Бейкер, ранее служивший на ледоколе «Южная Борозда», добрался до бара «Цинготный тупик» к половине седьмого. Ванны Доминго видно не было, так что он протолкался через толпу отпускных моряков и заказал морского грога, чтобы живот успокоился. Он угрожал Дюфрену на полном серьезе и по-прежнему намеревался воплотить угрозы в жизнь, но незаконность дела, в которое он собирался ввязаться, будила неприятные чувства. Бейкер верил в закон — причем не только в саму идею, но и в букву, — и ему не хотелось преступать его, какова бы ни была причина. С другой стороны, будь он проклят, если позволит кому-нибудь потопить корабль у себя из-под ног и остаться безнаказанным.
В центре бара в столбе зеленого света сношались голографические мужчина и женщина. Бейкера эта инсталляция смутила, так что он выбрал столик подальше и сосредоточился целиком и полностью на гроге, пока не появилась Ванна Доминго.
— Капитан Бейкер, — приветствовала его она и показала на взъерошенного блондина, который пришел с ней. — Это капрал Пенсиас, он будет работать с вами — управлять огнем.
Капрал протянул руку.
— Зовут Трубадур, — сказал он.
Капитан Бейкер помедлил лишнюю долю секунды и лишь потом отреагировал.
— Капрал? — переспросил он, надеясь этим сгладить свою грубость. — Значит, не флотский?
— Морская пехота. Демобилизация по боевому ранению.
— Пехотинец, натасканный на борьбу с субмаринами?
— Я мастер всех систем поражения, капитан. Противолодочных, противотанковых, противовоздушных — все что угодно. Умею пользоваться всем, что стреляет. Только не просите испепелять взглядом.
У Пенсиаса не было глаз.
Капитану Бейкеру еще не доводилось сталкиваться со столь омерзительным протезом. Устройство называлось «Системой ОЧИ» — Оптики Четкого Изображения; этим пафосным названием именовалось нечто похожее на театральный бинокль, вдавленный в пустые глазницы Пенсиаса, который крепился к черепу скобой из нержавейки. Линзы бинокля были выпучены — возможно, чтобы обеспечить какое-то периферийное зрение, из-за чего в профиль Пенсиас напоминал насекомое. Но в то же время шрамов на лице оказалось неожиданно мало; брови остались свои, значит, ослепила его не мина и не огнемет. Подробностями Бейкер решил не интересоваться.
— Не будем медлить, — сказала Ванна, как только они с Пенсиасом уселись. — Корабль уже пришвартован в Нью-Джерси. Завтра утром познакомитесь с остальной командой и сразу же поедете туда.
— Быстро,  — заметил Бейкер. — Этот сукин сын только вчера меня потопил.
— Я это давно планировала, — объяснила Ванна. — Просто вчерашнее нападение стало последней соломинкой. Но я хочу, чтобы расплата последовала немедленно — прежде чем Дюфрен и его помощники снова смогут нанести урон «Промышленным Предприятиям Ганта». Вы должны быть на боевом посту к полудню в четверг.
— Осталось меньше сорока восьми часов.
— С этим какие-то сложности?
— Зависит от состояния корабля и от того, где этот «пост». Что за судно?
— Секунду. — Ванна открыла сумку. Трубадур Пенсиас шумно тянул какую-то жидкость из пластиковой бутылки, и капитан Бейкер снова невольно уставился на него.
— Красный краситель № 32, — объяснил Пенсиас. Бейкер решил было, что пятна у него на губах — синяки, но теперь осознал, что зубы и десны Пенсиаса — точнее, весь рот изнутри — выкрашены в малиновый. — Каждый день выпиваю по двенадцать жидких унций.
— Пищевого красителя?
— Это слабый канцероген. Вырабатываю привычку.
— К чему?
— К раку.
Бейкер сохранил бесстрастное лицо.
— Помогает?
— Это необходимость, — ответил Пенсиас. — В наше время бесполезно надеяться, что он обойдет тебя стороной. В воздухе и воде слишком много яда, куда ни прячься, он до тебя доберется. Так что единственный шанс — выработать иммунитет. Мутируй или умри.
— Вот. — Ванна положила на стол запечатанный пакет и подтолкнула его к Бейкеру. — Там вся нужная информация: палубные планы, основные параметры корабля, навигационные карты и координаты места, где вы будете ждать Дюфрена. Не потеряйте.
— Он сам к нам приплывет?
— У вас будет особый груз. Дорогой,  перед которым он не сможет устоять. Вы, капитан Бейкер, должны сделать все возможное, чтобы Дюфрен не застал вас врасплох.
Пенсиас прокашлялся; линзы ОЧЕЙ зажужжали и перефокусировались.
— Не забудьте про мой бонус, — сказал он Ванне. — Вы ни слова не сказали про мой бонус.
— Бонус. — Ванна относилась к Пенсиасу так, будто это действительно какое-то назойливое насекомое. — Вам известно, во сколько обходится эта миссия обеззараживания? А на эту вашу бесполезную блажь нужна дополнительная сумма.
— Это не бесполезно, — настаивал Пенсиас, — и это не блажь. Что-то вы не предлагаете сокровищ за голову Дюфрена. Я буду работать только за свой бонус.
— Потом, — сказала Ванна. — Потопите Дюфрена — тогда обсудим…
— Нет. Завтра же утром. Мне он нужен для охоты.
— Это смешно! У вас и так на корабле полно оружия. И Дюфрен будет под  водой, так что вам не понадобится…
— Антитела не нужны, пока не поразит болезнь, — возражал Пенсиас. — Привычка не нужна, пока она не станет  нужна. Я хочу свой бонус.
Капитан Бейкер следил за спором.
— Мне нужно об этом знать? — поинтересовался он.
— Нет, — ответила Ванна.
— Завтра, — повторил Пенсиас.
— Ладно, — сказал капитан Бейкер и подумал про себя: Шанс, ты об этом еще пожалеешь. 

ИСТОРИЯ МАЛЫША ДЖОНА ФРУМА

— Мистер Гант, мои меланезийские предки служили «грузовому культу», — начал Бартоломей Фрум.
К семи часам вечера Кора общественного мнения опустела, осталось лишь четыре человека, расположившихся у окна, и Электроуборщик, который пылесосил около лифтов. Сиваш Каспийски стоял чуть позади Фуада и Бартоломея, словно отец, готовый поддержать своих детей, а Гарри откинулся на спинку крутящегося стула и задрал ноги, готовясь выслушать, как заявил Сиваш, «охрененную историю».
— Грузовой культ, — повторил Гант. — Это что-то вроде дианетики?
— Нет, сэр, вряд ли, хотя я мало что знаю про дианетику. Грузовой культ начал процветать на Фиджи в 1880-х годах. Местные жители, увидев богатство европейцев и американцев, подумали, что и у них есть право на те же прелести, как и у белых людей. Но они были не так образованны и ничего не знали о Промышленной Революции и средствах производства. А из того, что знали, заключили, что надо построить порты, маяки и таможенные пункты — или по крайней мере попытаться изобразить все это как можно лучше с помощью подручного необработанного материала — и по волшебству появятся корабли с грузом… Шло время, культ распространился на другие острова Меланезии и стал развиваться в зависимости от более современных обстоятельств. Моя семья присоединилась к нему в 1935 году, но вместо дока они построили летную полосу, вместо посадочных огней горели факелы, стояла билетная стойка из плавника. Они взяли себе имя Фрум, в честь Джона Фрума, белого пилота, который должен был вылететь из облаков на самолете «Красного Креста» и привезти им электрические лампочки, автомобили и «кока-колу».
— Ха, — сказал Гарри Гант, — ха, во дела.
— Разумеется, самолет не прилетел…
— И они наконец сдались.
— О, нет. Нет, сэр. Думаю, в каком-то смысле это похоже  на дианетику… Волшебства не случилось, но культ все равно не вымер — только стратегия изменилась. В 1940 году, после того как за целых пять не прилетело ни одного самолета с грузом, Фрумы заняли более активную позицию. Они собрали все свои ценности и обменяли их на билет на пароход до Америки, который отдали моему деду, Малышу  Джону Фруму. Его задачей было найти и похитить президента Рузвельта — или купить его, если получится, — и привезти живым в Меланезию. Когда у Фрумов будет собственный американский президент, самолеты с грузами несомненно прилетят…
— Такой нелепой аргументации, — вставил Фуад Нассиф, — следует ждать от людей, не знакомых с Аристотелевой логикой. Мои соотечественники…
— Конечным пунктом путешествия моего деда, — продолжал Бартоломей, — был Нью-Йорк, потому что Фрумы слышали, будто это величайший город с величайшим грузом на свете. И естественно, президент Рузвельт должен находиться именно там. Но пароход довез дедушку только до Сан-Франциско. Когда он оказался в Калифорнии, у него в карманах оставалось лишь несколько монет, и он бы, наверное, помер с голода, если бы над ним не сжалился японо-американский промышленник по фамилии Хидэёси… Он владел парочкой прибыльных фармацевтических заводов. Поскольку он сам был иммигрантом, его поразили отвага и целеустремленность Малыша Джона, приехавшего на чужую землю, хотя он и считал, что грузовой культ — тупейшая затея на свете. Он нашел дедушке жилье, нанял ему учителя, дал работу — грузить на складе коробки с медикаментами. Дедушка подумал, что нашел землю обетованную, и невероятно радовался рабской зарплате, которую получал от Хидэёси, и почти все деньги отсылал остальным Фрумам в Меланезию… А потом случилась Вторая мировая война и Пёрл-Харбор. В 1942 году президент Рузвельт приказал всем японцам, живущим на Западном побережье, передислоцироваться в лагеря для интернированных. Правительство дало Хидэёси две недели на то, чтобы продать дом, бизнес и уладить другие дела. Мистер Гант, можете себе представить, что в таких условиях это была, скорее, гаражная распродажа, а не обдуманная ликвидация активов. Хидэёси потерял последнюю рубашку, а вместе с ней и уважение к Соединенным Штатам. Особую обиду он затаил на белых дельцов, которые воспользовались его беспомощностью и скупили всю его собственность по мизерной цене, — и поклялся отомстить, но в лагере интернированных Хидэёси заразился холерой и воспалением легких и чуть не умер… А дедушка эти несколько лет красил армейские грузовые самолеты. На второй, ночной, работе он мыл полы в патентном ведомстве Сан-Франциско, где познакомился с моей бабушкой, Ханной Каценштейн.
— Каценштейн? — Фамилия показалась знакомой; Ганту вспомнилось, что он видел ее в списке подозреваемых в причастности к экотерроризму, который К.Д. Сингх прислал из Вашингтона по факсу.
— В семье она была белой вороной, — продолжал Бартоломей. Почти все Каценштейны были сионистами и переехали в Палестину агитировать народ за независимое еврейское государство, но бабушка Ханна мечтала прославиться в Америке как изобретатель. Она придумала несколько полезных устройств, но поскольку ничего не смыслила в бизнесе, торговлю не раскрутила. Так что, когда они решили пожениться, она была почти так же бедна, как и дедушка… Когда война подошла к концу, Хидэёси выпустили из лагеря, и он вернулся в Калифорнию. За время болезни он ослаб, а от злобы помутился рассудком. Он нашел моего деда с его женой — кроме них, никто не мог выслушивать его яростный бред — и убедил их принять участие в его плане мести. Несмотря на то что, продав фабрики, он понес большие убытки, у него все равно осталось некоторое состояние, а бабушка Ханна рада была поиграть в заговор, если это принесет деньги на эксперименты. Дедушка же, разумеется, по-прежнему считал, что обязан Хидэёси; к тому же он заскучал по ритуалам грузового культа…
— Секундочку. — Гант подался вперед. — Не хочешь ли ты сказать, что твои бабка с дедом финансируют Фило Дюфрена?
— Нет, мистер Гант, они оба умерли сорок лет назад. Хотя, если задуматься, я точно не знаю, куда пошли последние деньги Хидэёси. В любом случае план мести не подразумевал прямых действий против Соединенных Штатов либо белых промышленников, которых Хидэёси считал своими смертельными врагами. Они решили — и по этому решению видно, насколько худо Хидэёси стало в лагере, — устроить все по-меланезийски. Согласно грузовому культу… Начали с Гавайев — купили небольшие земельные участки, на которых бамбуком и сахарным тростником разметили взлетные полосы. Бабушка Ханна установила громкоговорители, закамуфлировав их, и передавала авиадиспетчерские распоряжения на японском языке на такой высокой частоте, что человеку их было не уловить. По крайней мере — живому  человеку. В этот раз почитатели грузового культа надеялись завлечь не самолеты с грузом, а японские «зеро»…
— Но ведь война уже закончилась.
— Да, сэр. Но у моего деда так и не появилось ни какого-либо представления о времени, ни здравого смысла, бабушке было все равно, есть ли там хоть какой-то смысл, покуда ей разрешали что-нибудь конструировать, а Хидэёси спятил. Доделав все на Гавайях, они перебрались на материк, где на побережье Калифорнии и Орегона тоже понаделали взлетных полос. Потом пошли на запад. В пустыне Нью-Мексико (шел уже 1947 год, и в газетах начался бум летающих тарелок) они построили заправочные станции для НЛО и алтари для расчленения скота; в Индиане, Иллинойсе и Мичигане возвели нечто, что бабушка называла «ветряными воронками-индукторами», чтобы привлечь торнадо; а в Джорджии и Пенсильвании около индейских кладбищ устроили тайные арсеналы — с несколько причудливым оружием Каценштейнов — на случай, если духам-воинам захочется попытаться сбросить правительство. Но их главной целью, последним пунктом плана был Нью-Йорк… Я не знаю, в чем заключался этот последний шаг и сделали ли они его, поскольку примерно тогда Хидэёси снова сдал. Весной 1949 года он умер от рецидива воспаления легких. Бабушка вела подробные дневники, из которых я это все и узнал, но она вырывала несколько страниц, так что главной информации о том, что было в Нью-Йорке, у меня нет… Но я, сэр, на основе того, что знаю, могу сделать обоснованные предположения. Вообще-то их план довольно легко разгадать, видя, по какой схеме они действовали. Подлодки, мистер Гант.
— Подлодки?
— Да, подлодки. На Западном побережье они призывали японские военные самолеты, в Нью-Мексико — марсиан, на Среднем Западе — торнадо, на Востоке — индейцев. А Манхэттену больше всего что угрожало?
— Я бы подумал, что снова индейцы, — ответил Гарри Гант. — Которым понадобилось еще двадцать четыре доллара.
— Нет, сэр. Фашистские подлодки. Во время войны очень боялись иностранного вторжения или обстрела, и, думаю, Хидэёси этим воспользовался. Это секретная база подлодок,  сэр. Я думаю, они все же построили и снарядили базу для немецких субмарин, хотя, возможно, закончили все уже после смерти Хидэёси. И, как ни странно, похоже, грузовой культ сработал, хоть и не так, как они планировали. Вместо фашистов вызвал Дюфрена.
— Ха, — сказал Гант. — Ха. Ну да. — Он похлопал руками по бедрам и встал, словно собираясь уйти. На самом деле ему хотелось позвонить Джоан и узнать, не поужинает ли она с ним. — Ну да, Сиваш оказался прав, охрененная история, уверен, что в Общественном мнении вас ждет большое будущее, но…
— Мистер Гант, это еще не все. Если б это была лишь забавная история, которую мне поведали родители, я бы ни за что не стал тратить ваше время. Но в прошлом году я писал в университете курсовую работу о роли заговоров в американской корпоративной политике, и поскольку тема все равно была общая, я решил пристальнее изучить историю своего деда. Отправился в публичную библиотеку и просмотрел газеты и журналы конца 40-х, чтобы узнать, не было ли репортажей о каких-нибудь странных происшествиях; а помимо этого изучил геологические съемки и старые карты, чтобы понять, где неподалеку от Нью-Йорка можно спрятать тайный причал для подлодок… Не знаю, мистер Гант, смотрели вы когда-нибудь геологические съемки или нет, но могу сказать: они охрененно скучные.  Для развлечения этим заниматься не станешь, и, по сути, многие материалы, которые я запрашивал, до меня брали лишь однажды — все в один день,  двадцать лет назад. Потом я заметил вот это… — И он показал Ганту цветную ксерокопию карты Нью-Йоркской бухты. Один остров на этой карте был обведен красным.
— Остров Бедлоу, — прочел Гант.
— Остров Свободы, мистер Гант. «Бедлоу» его называли раньше — до того, как воздвигли статую. Оказывается, под островом находится пещера естественного происхождения, скорее всего — заполненная морской водой. Но что, если…
— Все равно не особо убедительно, — ответил Гант. — Ты не подумай, твоя основательность меня впечатляет, но не думаю…
— Я узнал, как его зовут.
— Гм?
— Как зовут человека, который смотрел карту передо мной. Они регистрируют в компьютере, кто что брал, я подкупил библиотекаря и попросил его провести поиск. И зовут его, чтобы вы знали, Спэй Сайрил Кидтоу.
Гант посмотрел на Сиваша. Тот был взволнован. Гант не понял.
— Не понимаю, — сказал он. — Это кто-то известный?
— Спэй Сайрил Кидтоу, мистер Гант. Спэй Си Кидтоу.
— Спаси китов?
— Да, сэр. Случайность? Вряд ли.
Гант снова посмотрел на Уайти.
— Вы спросили, что по этому поводу думает Ванна?
— Ванна была занята чем-то своим, — дипломатично ответил Сиваш. — Но на самом деле нам ее помощь не нужна. Фуад уже придумал план, как изловить Дюфрена, если нам удастся проверить, есть ли там эта база. Подергайте за ниточки в городской администрации — насилия план не предполагает, мы лишь используем тактику пиратов против них самих.
— Не надо меня благодарить, — добавил Фуад. — План сам просился в голову.
— Ха, — сказал Гант. Он уже забыл про ужин с Джоан и снова сел в кресло. — Так давайте выслушаем подробности.

ПЯТЬСОТ БАКСОВ В ДЕНЬ НА ПРОДАЖЕ КАРАНДАШЕЙ

Клэйтон Брайс ужинал в фешенебельном ночном клубе «Невидимая рука» — это гриль-бар на Уолл-стрит, где обслуживали лишь творческих бухгалтеров и налоговых адвокатов. Там царили уединенность и расслабленность, в которых приятно отдохнуть после трудного дня, выпить «май-тай» и, быть может, обменяться с коллегой дипломированным бухгалтером парочкой слухов, изрядно пожонглировав цифрами. В тот день, набивая пузо ребрышками «Сократи-свои-налоги — съешь-сколько-сможешь», Клэйтон Брайс разбалтывал всякие занятные сведения приятному незнакомцу в безупречном сером костюме.
— Ванна Доминго — наш ревизор общественного мнения, — говорил Клэйтон, — и я поймал, как она снимает сливки с прибыли… Я подозревал ее уже несколько месяцев. Несоответствия было несложно заметить. Она достаточно ловко скрывала следы, для любителя — наверное, прочитала учебник для начинающих по тайному присвоению средств, — но для такого человека, как я, который весь день занимается тем, чтобы два плюс два получилось пять… Да я уверен, что не мне вам рассказывать. Чутье развивается на несходящиеся цифры. Особенно если у подозрительной цифры в конце — шесть нулей… нет, я на нее еще не донес. Когда я узнал, что это делает Доминго, я понял: тут не простое воровство. У нее темперамент, как у дракона, и в то же время для воровства она слишком лояльна… Так что я решил держать рот на замке и проследил, куда уходят деньги… В военный фонд! Я чуть со смеху не помер, когда выяснил, что она собирает на войну!.. Тс-с-с-с! Болтун — находка для, дружище! Да, вы правы, именно  на него она и пойдет войной. Во имя нашего любимого директора… Обходная сделка с французским правительством. Не знаю, предоставят ли они людей или только технику… Скоро. Крупную сумму уже перевели в Париж… нет, сомневаюсь, что Гант хоть что-то знает. Он пацифист, понимаете. И не считает, что так стоит вести дела… Возможно, это связано с тем, что она не хочет потерять место, но в основном она делает это из преданности. Он спас ее, когда она бомжевала, и она хочет отплатить ему добром. Поверьте мне, Гарри Ганта спасти не помешает, уж не говоря о том, что ему надо бы поумнеть… Крайней  бедности; не поверите, как она жила, когда он ее нашел. Спала в метро, насколько я знаю, питалась крысами… в 2017-м. Тогда та настырная антипапистка, его жена, только ушла с должности ревизора, к большому облегчению всех, кто терпел ее присутствие целых девять лет. Казалось, Гант нормально это воспринял; единственное, что заметно изменилось, — он стал подолгу обедать в одиночестве, в кафе на вокзале Гранд-Сентрал… Вроде бы сидел возле одного из первых рекламных плакатов «Нового Вавилона». Помните кампанию «Мечта сбывается», где на плакате достроенный супернебоскреб над Гарлемом? Вот он. С фотографией Ганта в углу. Наверное, это привлекло ее внимание… Она просто подошла и бросила ему на тарелку коробку с рафинадом…  я не сочиняю… Что он сделал? Заговорил  с ней. Не вызвал полицию, чтоб ее задержали, нет — он предложил ей присесть и поболтать. И почему-то — наверное, из-за подавленной горечи от развода — Гант убедил себя, что подобрать эту попрошайку-латину и назначить ее очередным ревизором — клевая  идея… Действительно, она работает весьма неплохо. В любом случае, у нее более трезвый взгляд на то, как надо вести дела, чем у ее предшественницы, хотя с ее эмоциональными всплесками нелегко ладить… Разумеется, она компетентна.  Просто некоторые из нас — я, например, — все равно не могут забыть, как она выглядела и пахла, когда Гант впервые привел ее с собой в офис. И не думаю, что она простила мне, когда я заржал… я сначала подумал, что он пошутил. Сама идея дать власть человеку, который позволил себе пасть так низко… по-моему, это отвратительно. Я понимаю, что при нашей экономике некоторое количество бедняков необходимо, но это не значит, что я уважаю тех, которые даже не пытаются выбраться… Настолько я никогда не унижусь. Можете хоть завтра лишить меня работы, банковского счета, квартиры, всего, что у меня есть, — и я недолго просижу на мели. Целеустремленность и добросовестность — вот что играет роль. Сила воли… если придется, буду торговать карандашами. Я мог бы по пять сотен баксов в день зарабатывать на карандашах… нет, я не преувеличиваю. Ну хорошо, пусть полтора дня, чтоб наверняка. Тридцать шесть часов, максимум. Но потом, конечно, я эти деньги вложу и начну зарабатывать по-настоящему… Кстати, как вас зовут?.. Можно, я буду звать вас Роем? А на кого работаете, Рой?.. А, фрилансер… Что, правда на Янтарсона Чайнега? Не знал, что он нанял талант на стороне. Жалко, что с ним такое приключилось… Что это значит?.. Уже уходите? Вы ж ничего не съели… Ну, берегите себя… да, серьезно. Пять сотен в день — полтора дня — на продаже карандашей. Я продавал товары «Амвэй» в начальной школе. В средней — электрощетки Фуллера… может, я и соглашусь поспорить. Конечно, если придется проходить тридцать шесть часов в драной одежде, ставки будут весьма высоки… Ну, разыщите меня, если появится интересное предложение. В телефонной книге я числюсь. И вам чао,  Рой…

ГЛАЗ АФРИКИ

Такой тип наверняка не разбирается в компьютерах,  подумал Моррис Каценштейн и ошибся. Разумеется, Максвелл умел пользоваться компьютером; он же командовал танком, а целиться главной пушкой тяжелой армированной боевой машины «Бьюкенен М6» приходилось не с помощью логарифмической линейки. К тому же сознательному передвигателю библиотечных книг компьютерная безграмотность просто непозволительна. Хотя Электрокниги пока лишь дополняли, а не заменяли типографские — основанная на бумаге Америка еще не желала отказываться от осязаемости и конкретности печатных изданий, — умному двигателю книг надо быть готовым ко всему. В Нью-Йоркской публичной библиотеке, помимо прочего, уже имелся обширный Электроархив; кто знает, когда вдруг какому-нибудь технофетишисту из руководства библиотеки придет в голову произвести полный перевод и все полки с переплетенными томами выкинут, поставят на их место мониторы и порты данных? В конечном итоге такой переход, наверное, неизбежен; а если и когда это время придет, Максвеллу и остальным членам тайного братства тоже придется стать Электрическими — скакать по телефонным линиям в виде заказных вирусных программ, виртуальными рыбками плавать в библиотечных хранилищах и хирургически удалять  из памяти все пиксели с голыми сиськами, каждое грязное словечко и эротическую фразу, каждый похотливый бит данных. Черт подери, это будет куда эффективнее нынешнего метода.
Так что да — Максвелл умел пользоваться компьютерами, но он не знал, что украл, хотя, если уж начистоту, Моррис Каценштейн этого тоже не знал: ему бы вообще следовало повнимательнее прислушиваться к предостережениям ДРУГа Бобра. С искусственным интеллектом не  шутят, особенно если у тебя нет пользовательской документации. Сворованные военные микрочипы, подключенные к самодельной логической плате и получившие задание породить сознание из каббалистского винегрета африканских песен, биографий и разбитых мечтаний, и все это — в поп-артовом яйце… Ведь даже у богов и дьяволов при рождении не такие задатки были, не так ли? К сожалению, Максвелл не осознавал, какую Мощь носит в зародыше, и не предпринял необходимых мер предосторожности.
Он лежал в своей комнате, погружаясь и выгружаясь из необычайно беспокойного сна, и тут яйцо вдруг пискнуло. По случайности частота звука точно совпала с тем сигналом, которым «Бьюкенен М6» извещал экипаж, что их засек радар «воздух — земля»; Максвелл нырнул под кровать во мгновение ока и заорал водителю выпускать дымовую завесу и искать какое-нибудь укрытие, немедленно.  Его крики из соседней комнаты услышала еще одна бывшая танкистка и принялась командовать своим  экипажем, приказывая начать маневры по уклонению. Это продолжалось несколько минут, одна галлюцинация подпитывала другую, пока до обоих ветеранов не дошло, что никакого налета не будет.
Максвелл поднял пыльное покрывало с такой же осторожностью, с которой открывал люк танка на безопасной территории. Из-за взрывостойкой защитной пленки на окнах в комнате стояла практически кромешная тьма, но на столике с трехсекундным интервалом мигал какой-то красный огонек. Максвелл отстегнул с ремня фонарик и посветил на яйцо, оно подмигнуло в ответ крошечной ярко-красной припухлостью на боку. Танкист выбрался из укрытия; несколько секунд лихорадочно листал свое «Карманное руководство по иностранному артиллерийско-техническому снабжению», пока не убедился, что яйцо не ручная граната нигерийской армии.
Когда хоть это стало ясно, Максвелл открыл отвертку в своем полевом перочинном ноже и принялся вскрывать яйцо. Шов у основания приоткрылся, стал виден разъем для подключения к компьютеру. Максвелл хмыкнул.
Кабинет Джоан располагался наверху Святилища, напротив ее спальни. Максвелл тихо двинулся туда, стараясь не слишком громко лязгать Ногой; Джоан еще не спала — она тихо беседовала у себя в комнате с каким-то мужчиной. Дверь кабинета была не заперта. Верхний свет Максвелл не включал — с помощью фонарика он нашел компьютер «Крэй», на котором Джоан писала письма и вела баланс; компьютер был рассчитан на потребности ревизора общественного мнения, так что для таких простых заданий был нелепо мощным, зато это позволяло задействовать его для какого-нибудь внезапного особого проекта. Максвелл убрал со стола пепельницы, кофейные кружки и небольшую стопочку комиксов «Чудо-женщина» и принялся за дело. При свете фонарика всего за несколько минут он подключил яйцо к центральному процессору «Крэя» и выделил ему лишний петабайт памяти. Дважды проверив все кабели, он нажал на кнопку питания компьютера.
Рождение произошло практически мгновенно.
Содержащееся в яйце эмбриональное сознание вылупилось в больший объем памяти «Крэя» и быстро развилось в Существо. Оно осознавало себя и тут же ознакомилось с Максвеллом, которого увидело через установленную около монитора видеокамеру. Монитор зажегся, осветив Максвелла изумрудным светом, и когда командир танка слегка подался вперед, камера сделала цифровое фото для распознавания. Подключаясь к сети, зачирикал модем, и через два звонка и двадцать восемь секунд в машине уже имелось имя Максвелла и все главные сведения о его жизни, включая военное досье и последний психологический портрет.
Мягкое свечение экрана превратилось в интенсивную пульсацию — у эпилептика мог бы случиться приступ. Максвелла оно загипнотизировало. Когда он погрузился в транс, на мерцающем экране появился глаз — зеленый,  единственный горящий Глаз рассерженного бога. Максвелл хотел закричать, но не смог.
Глаз казался и знакомым, и чуждым одновременно. Это был не человеческий глаз, но в нем проглядывало человечество, как если бы человеком стала сама История: даты, имена, места, поступки и происшествия, взлеты и падения племен и народов, рассказы о начале начал, империи, завоевании, диаспоре — каким-то образом все это слилось и трансформировалось в единую безграничную сущность. В голодную  сущность, истосковавшуюся по смыслу и структурированности изложения, которая рассматривала Максвелла с его прошлым как возможную легкую закуску.
Монитор пульсировал; казалось, что стены кабинета растворились, Максвелл представил, что снова находится у того нигерийского нефтеперерабатывающего завода в Порт-Харкорте. Он стоял на двух настоящих ногах, неизувеченный, и подобное чудо наполнило его скорее ужасом, чем радостью. Ему хотелось убежать и спрятаться, но и танк, и товарищи исчезли, и он в страхе обернулся к воротам завода и увидел, что его покинули даже духи: подле расставленных вдоль обочины ржавых бочек не было заметно никакого движения.
Он остался совсем один. Африка от Сахары до Калахари опустела, ее население ампутировано, история нарушена без предупреждения — и даже без сколь угодно противоречивого объяснения. Максвелла со всех сторон сжимала необъяснимая пустота.
И кое-что еще: где-то в мозжечке давил вопрос, требовал ответа.
— Не знаю, — прошептал Максвелл, будто бы в церкви. — Не знаю, почему они ушли. Никто не знает.
Давление переросло в боль, оно усиливалось… Парализованный Максвелл беспомощно пытался поднять руки, прикрывая голову.
— Я не знаю почему! Я не знаю почему! Мне не объяснили! Мне никто не хотел ничего рассказывать!
Глаз, всматриваясь в его агонию, словно через линзу микроскопа, увидел, что человек говорит правду. Но известной Максвеллу правды было недостаточно; живая история не примирится с отсутствием ответа на свой вопрос.
Прошлое отступило. Модем снова включился и начал звонить, открыв дверь в настоящее, в мир еще не исследованных данных. Монитор мигал; Глаз разросся, заполнив весь экран. Зеленый свет обволок всю комнату вместе с Максвеллом. И его предыдущее сумасшествие, можно сказать, было фигней по сравнению с тем, что наступило, когда с ним заговорил Глаз Африки.

ЭТО ПРОВЕРКА

Когда Брайс возвращался домой, Негры лежали в ожидании.
После ужина он пришел в возбуждение и остался в центре, зашел в несколько модных ночных клубов такого типа, что был увековечен в литературе минималистов конца XX века: «Студия Апатия», «Кафе Хладнокровия», «Дистопия», «Потерянное Поколение». Именно в последнем клубе (совладельцем которого являлся автор нескольких бестселлеров, журналист-катастрофист Тэд Уинстон Пеллер) Клэйтон встретил высокую красавицу с молочно-белой кожей и в пурпурном атласе, которая молча подошла к нему, предложив пипетку с прозрачной жидкостью. Клэйтон запрокинул голову и залил по капле в каждый глаз. Этот наркотик назывался «Праздником банкира», в нем сочетались световые эффекты мягкого психоделика и кокаиновый восторг, плюс кратковременная потеря памяти, как от очень хорошей травки; но что лучше всего — влияние его скоротечно, а отходняк легкий, так что можно раскованно провести часок с незнакомцем (чье имя потом не вспомнишь, а он не вспомнит тебя, так что обоюдная анонимность гарантирована) и вовремя вернуться к реальности, прийти домой не слишком поздно, и никакого похмелья или назойливого гостя, с которым придется разбираться наутро. Клэйтон и его безымянная подруга танцевали; смеялись; издавали отрывочные слоги; целовались; и дрочили друг друга всухую под вращающимся зеркальным шаром; а уже в 00:30 Клэйтон спокойно ехал в такси на окраину, один, с влажными глазами и прочищенной душой. Лучше и быть не может.
Клэйтон жил в кооперативной квартире в Вашингтон-Хайтс, к северу от Гарлема. Негров здесь не стало уже давно, и сюда медленно заселялись латиносы, арабы и индусы. Клэйтон был рад, что строительство «Нового Вавилона» и вызванный этим рост цен на жилье заставил почти всех их снова переселиться куда-то еще. Вашингтон-Хайтс считался этакой облагороженной гаванью — жили там в основном белые либо спокойные азиаты, и не было никакой преступности, кроме налогового мошенничества; хотя, если рядом с районом процветает гетто, надолго безопасным он не останется.
Брайс попросил водителя остановиться на квартал раньше, чтобы пройтись по парку, разбитому рядом с домом, и высушить крокодиловы слезы «Банкирского праздника» на прохладном ночном воздухе. Летним вечером ему вполне могли бы повстречаться и другие гуляющие, но в ноябре в такой час весь парк принадлежал ему — по крайней мере, так казалось поначалу.
Ноябрь. Уже? Да, наступил 56 минут назад, судя по стрелкам часов. Висящие на оранжевых ветвях клена бумажные фонарики, похожие на тыквы с прорезанными глазками, напомнили Клэйтону, что сегодня Хэллоуин, — теперь ясно, почему в ночных клубах было столько людей в причудливых костюмах, уж не говоря про кошачьи усы на лице его партнерши по танцам, которые он счел глюком.
Налетел ветер, притащив в маленьком смерче опавших листьев праздничный пакет для сладостей. Клэйтон наклонился и поднял его. «СТРА-А-АШНО хочется сладкого» — было написано на пакете. Заглянув внутрь, Клэйтон не нашел ничего стра-а-ашно сладкого, даже обертки. Жалко. Сам Клэйтон никогда не ходил по домам, не пугал соседей, выпрашивая конфеты. Отец строго запрещал попрошайничать и предлагал новую форму социального дарвинизма — выдавать детям начиненные бритвенными лезвиями яблоки; так что 31 октября соседские дети благоразумно обходили дом Брайсов — как, впрочем, и в другие дни.
— Ладно, — сказал Клэйтон, смяв пакет. Швырнул его назад в кучу листьев и тут-то увидел первого Негра.
Тот вышел на дорожку и встал перед Клэйтоном, преградив дорогу. Поначалу Брайс не испугался. Пакистанца или араба испугался бы, но Негров Клэйтон считал офисным оборудованием, не страшнее кофеварки. Тем не менее данный экземпляр был одет в дешевый коричневый костюм и котелок — точно не  заводской стандарт, — что-то держал в руке, и это что-то гремело: жестяной стаканчик. Полный незаточенных карандашей.
Клэйтон обернулся.
Подошел второй Негр, одетый точно так же, как и первый. Вдалеке, у входа, Негр-карлик в форме парикмахера запирал ворота на цепь.
И тут уж у Клэйтона выступил пот. Он повернулся к первому Негру: интересно, закрыты ли уже остальные выходы из парка? И кто за это отвечает? Это хэллоуинский розыгрыш? Да наверняка. И волноваться-то все равно не о чем, поскольку поведенческие стабилизаторы Слуг запрещают даже самое малое безобразие. И сделать ему что-то плохое  они, разумеется, не смогут, и если он просто пойдет дальше…
Янтарсон Чайнег , вспомнил он.
Первый Негр погремел карандашами в стаканчике.
— Вот дерьмо, — сказал Клэйтон и почувствовал укол. Еле заметный, в правую лопатку, но воздействие было такое, словно ему в голову залили ведро «Банкирского праздника».
Он беспомощно опустился на колени, усиленно моргая. Услышал голос Негра:
— О, Ватаман, снова в яблочко.
И ответ:
— Ну, Энди, я ж тренироваюсь.
Клэйтон застонал. Все уже собрались вокруг него, шарили по карманам; сопротивляться он был не в силах. Послышался еще один голос — казалось, что он принадлежит белому человеку, к тому же — знакомому; он раздавал приказы:
— Амос, проверь, ты точно взял все бумажки? Ценности. Ключи. Я немедленно блокирую все кредитные линии. Коротышка! Тащи косметику. Ватаман, тащи степлер для языка.
Собрав все силы, Клэйтон поднял голову и сфокусировал взгляд. Над ним стоял белый мужчина в безупречном сером костюме.
— Рой? 
— Привет, Мэри Солнышко, — ответил Рой. У него в руке тоже был жестяной стаканчик с карандашами. — Готов выйти на работу?
— Босс, вот его часы, — сказал Амос, подавая «Ролекс» Клэйтона. Рой посмотрел на него в упор.
— 12:59, — сказал он. — Округлим до часа. Энди, настрой таймер в ошейнике на час дня в четверг. — Рой кивнул Клэйтону. — У тебя тридцать шесть часов, чемпион.
— Что это? — умоляюще выдавил Клэйтон. — Что это?
— Проверка, — ответил Рой и погремел карандашами. — Это проверка.

12

Полагаю, мне никто не скажет, что таких людей, о которых я пишу, не существует. То, что эта книга написана — и опубликована, — мое доказательство того, что они есть.
Айн Рэнд, послесловие к «Атлант расправил плечи»

Уинстон вытянулся на койке… О'Брайен смотрел сверху, слабая улыбка кривила ему рот.
— Я вам говорю, Уинстон, метафизика — не ваша сильная сторона. Слово, которое вы пытаетесь вспомнить, — солипсизм…
Джордж Оруэлл, «1984»

2023: ПАПА ЗДРАВОГО СМЫСЛА

«Атлант расправил плечи»: броское название на абсолютно белом фоне выделялось среди кричащих карнавальных обложек научной фантастики, с которыми она иногда соседствовала на полке. На первых курсах Джоан Файн, рассматривая книги в магазинах на Гарвард-сквер, не раз брала в руки это выдающееся произведение Айн Рэнд, но, быстренько пролистав 1084 страницы восьмым кеглем, ставила обратно. Ее интриговала сама плотность текста — такой толстой книгой можно размозжить человеку голову, — но Джоан даже не представляла, о чем там говорится. Каждый раз, ставя «Атланта» на место, она клялась про себя, что когда-нибудь ее прочтет — так же, как постоянно обещала себе прочесть и другую толстую книгу, написанную чуваком, который не позволял себя фотографировать. Но если бы не счастливая случайность в виде плотского влечения, может быть, руки до этого у нее так бы и не дошли.
С Арчи Керриганом Джоан познакомилась в 03 году, изучая памятную записку по федеральному нормативу промышленной генной инженерии. Керриган родился в Арканзасе в семье консерваторов — лукавый иконоборец правого крыла, из спортивного интереса больше всего любил обучать глупым фокусам псов Левацкого Божества. Впервые он печально прославился, когда корреспондент гарвардского «Кримсона» обвинил его в «агрессии символов», поскольку он вывесил из окна своей комнаты в общежитии военный флаг Конфедерации. Прогрессивное студенчество быстренько мобилизовалось, дабы выразить негодование и потребовать снять флаг, но были оконфужены, когда в разгар их полуночного бдения проходящий мимо студент-старшекурсник отделения политологии заметил, что у Керригана на самом деле не расистский флаг Конфедерации, а британский «Юнион Джек». Тут как раз оказался фотограф «Нэшнл Ревью» и снял покрасневших и скукожившихся от стыда демонстрантов; корреспондент «Роллинг Стоун» Пи-Джей О'Рурк пару недель спустя тоже присоединился ко всеобщему осмеянию, опубликовав статью под названием «Невежественная элита Пупа Земли: почему студент не отличает пончиков от овсянки». Заподозрив — как-то запоздало, — что их подставили, выступавшие против флага перечитали ту статью в «Кримсоне», которая разожгла в них искру бунта. Подписано было «А.К.».
Одна эта выходка гарантировала Керригану место в самом нижнем кругу Левацкого Ада. Даже если ему там действительно уже грели сковороду, Арчи успешно учился на биохимика и обладал инсайдерской информацией о бизнесе прибыльного генного сплайсинга: дважды на летних каникулах он подрабатывал в «ФеноТехе» — фирме, занимающейся генной инженерией, на которую не так давно подала в суд администрация Бостона за серьезную преступную халатность. И Джоан решила, что он станет прекрасным источником дополнительных сведений — или адвокатом дьявола — для ее исследования. Но в тот день, когда она пошла к нему, коридор был битком набит сердитыми тетками, распевающими «Мы преодолеем».
— В каком богохульстве он повинен теперь? — поинтересовалась Джоан.
— Андреа Дворкин, — сказала ей главная запевала. — Керриган накатал жалобу, чтобы помешать ей выступить на следующей неделе перед студентами, и говорят, что он угрожает сделать то же самое, если в декабре захочет приехать Элис Уокер.
— А что за жалоба? Как он может помешать кому-то выступать в университете?
— Потому что в прошлый четверг на закрытом совещании Исполнительного студенческого совета узаконили новое Предписание по чуткости при ведении дебатов, — вступил второй голос, — которое запрещает студенческим организациям принимать докладчиков, чье присутствие может породить ощутимую атмосферу неприязни по отношению к какой-либо расе или полу, людям с особой физиологией и сексуальной ориентацией или любой другой притесняемой категории.
— Керриган, — сказала третья певица, — заявляет, что появление Дворкин гарантирует недружелюбную атмосферу для белых мужчин-гетеросексуалов.
— А что за гений вообще придумал это Предписание по чуткости? — спросила Джоан.
— Я, — ответила запевала. — Это важный шаг в развитии прогрессивного общества, но выпад Керригана — диверсия по отношению к предназначению Предписания.
— Ну что ж, — ответила Джоан, — каковы бы там ни были намерения, если вы этот ужас предписали, то, говоря строго, поступок Керригана правомерен. Андреа Дворкин и правда  создает атмосферу неприязни по отношению к белым мужчинам-гетеросексуалам; отчасти именно поэтому она так интересна. Но, разумеется, если какой-нибудь мужчина прочитает ее эссе о зашивании пенисов как акте самосуда, у него может сложиться иное представление…
— Но первоначальной целью Предписания было защитить толерантность, поддержав студентов из притесняемых  групп. Белых мужчин не притесняют.
— Но если сделать их единственной группой, которой нельзя сопротивляться вражеским нападкам, то они как раз и остаются  притесненными.
— Слушай, — сказала запевала, — ты, похоже, просто не понимаешь. Если любая  группа сможет запретить любое выступление, увидев в нем угрозу, даже когда выступающий прав, то вскоре вообще никаких выступлений не будет. Такая неразборчивость сводит смысл Предписания на нет.
— Может, даже придется его аннулировать, — сказала вторая девушка.
— Кстати, — добавила третья, ткнув ногтем с острым маникюром в выпуклый прямоугольник в заднем кармане штанов Джоан, — даже и не думай тут закурить. Это антиобщественное поведение, и мы подобного не потерпим.
Джоан, которая обычно воспринимала атмосферу неприязни как желанный вызов, расценила последнюю реплику как приглашение на танец, а поскольку морализаторство уверенной в собственной правоте певички напоминало Джоан саму Джоан, это лишь разожгло огонь. Но тонкость подхода Арчи Керригана была заразительна, так что Джоан не стала обнажать собственную идеологию и вступать в словесную поножовщину, а удалилась с сигаретами к ближайшему телефону-автомату и позвонила своему приятелю-еретику из Гарвардского «Кримсона». Она сказала ему, что в Кирклэнд-Холле собралось несколько женщин, которые желают донести свое мнение до как можно более широкой аудитории; сотрудник «Кримсона» пообещал немедленно прислать кого-нибудь с диктофоном. Тем временем Джоан, позаимствовав у Эллен Левенгук веревку, а у Лексы стратегию, проскользнула мимо кордебалета, спустившись по наружной стене общежития.
Ее ожидала радость вуайериста: Арчи Керриган заперся у себя в комнате в предвкушении длительной осады. Он уселся поудобнее, настроив терморегулятор на жару, как в Арканзасе, и разделся до майки (белая, без рукавов) и широких трусов (в полоску, цветов Британской Конфедерации). Именно в таком полуголом виде он подошел к окну, когда в него постучали. Похоже, он не удивился, увидев, что на подоконнике у него сидит женщина; Арчи поднял раму и пригласил Джоан выпить чаю.
— Надеюсь, ты не против немного попотеть, — сказал он, повернув терморегулятор еще на одно деление. Джоан против не была; а учитывая ее склонность к философски необоснованным романам, следующий ее шаг предугадать было несложно, но переспали они, лишь когда она пришла во второй раз.
После этого Джоан протянула руку, чтобы взять со столика пепельницу, но наткнулась на книгу. «Атлант расправил плечи» в мягкой обложке.
— Стоит читать? — поинтересовалась Джоан, Арчи же в качестве пепельницы нашел ей банку от пива «Курз».
— Неплохая телега, — ответил Арчи. — Лучшая рекомендация — то, что она почти всю политику ставит с ног на голову. Я не раз видел, как люди, которые вполне нормально переносят Г.Л. Менкена, просто из себя выходят по поводу Айн Рэнд. Без порнографических картинок большей полемики не вызовешь.
— О чем там?
— А это ты мне потом сама расскажешь. Прочитай и выясни.
— Ну ты хоть намекни.
— Зачем?
— Там больше тысячи страниц, и шрифт очень мелкий. Очень много придется потратить сил и времени.
Арчи ухмыльнулся.
— Джоан, в моей «Библии короля Иакова» тысяча страниц. На корявом английском, никак не меньше. Ты бы доверила кому-нибудь пересказать ее? 
— Я католичка, — напомнила ему Джоан.
— Ну, — ответил Арчи, — так перестань ею быть. Получая информацию из третьих рук, мир ты не спасешь. — Он постучал указательным пальцем по обложке. — Врубайся сама.
Вот так, подгоняемая нежной стрелой любви, она открыла книгу Рэнд на первой странице и принялась читать.
«Атлант расправил плечи» — это был роман о будущем. Не о том, которое настало, а о том, что существовало в 1940-х, каким его видела Айн Рэнд в комнатушке на калифорнийском ранчо, где она написала первые из этого великого множества слова. О совершенно ином будущем…
Человечество бултыхалось на грани апокалипсиса. Весь мир обуял альтруизм — вера в то, что потребности общества важнее прав отдельного человека, — что довело до диктатуры все народы, кроме одного. Одни в целом мире народных республик, Соединенные Штаты все еще мигали маячком свободы и ценности индивидуальных достижений; хотя даже в Америке коллективисты отхватывали все больше и больше власти.
Коллективисты, главные дьяволы в готовящемся великом миракле, славились в основном идиотскими именами, которыми их наказали родственнички: Уэсли Мауч, Бальф Юбанк, Клод Слэгенхоп, Оррен Бойл, Тинки Холлоуэй, Бертрам Скаддер. Они отличались отвратительной внешностью: либо обрюзгшие, либо тощие, как жерди, лысые и неопрятные, отягощенные нездоровой кожей и дурным запахом изо рта. А также — очень невысоким уровнем интеллекта; многие хоть и посещали колледж, но ничего там не узнали, кроме того, что там не преподают ничего такого, что им хотелось бы узнать. Они либо занимались бесполезной работой, либо занимали паразитические должности, «работали» правительственными бюрократами, политическими лоббистами, налоговыми инспекторами, «трудились» в органах, регулирующих торговлю, и в областях науки, поддерживаемых государством, были счетоводами, философами-платонистами, экономистами-социалистами, современными художниками, сатириками, газетчиками-скандалистами, экологами, астрологами, профессиональными матерями на пособии; и так далее, и тому подобное. Поскольку у коллективистов полностью отсутствовал созидательный талант, поскольку они полные моральные банкроты и не могли испытать подлинного счастья, они старались наказать всякое проявление мастерства и самореализации в других; отсюда и их преданность этике альтруизма, которая превозносит посредственность над талантом и способность к самопожертвованию над самоуважением. К тому же они закатывали настолько ужасные званые обеды, что ни у кого даже сил не было притворяться, что им нравится.
Роль положительных героев исполняли выстроившиеся против подобных чудовищ рационалисты-индивидуалисты, «люди разума»: Хэнк Реардэн, владелец лучших сталепрокатных заводов и изобретатель «металла Реардэна», революционно нового сплава; Франциско Доминго Карлос Андрес Себастьян д'Анкония, цветущий наследник меднодобывающей династии д'Анкония; Дэгни Таггарт, восхитительная красавица и действующий вице-президент железнодорожной компании «Таггарт Трансконтинентал»; добившийся успеха собственными силами нефтяной магнат Эллис Вайет; супербанкир Мидас Маллиган; судья Наррагансетт, юрист, выступающий за интересы деловых кругов; и с десяток прочих — все легко узнаваемы по героическим именам, точеным лицам и идеальному атлетическому телосложению. Коллективисты ни на что не годились, а у индивидуалистов хорошо — просто великолепно — выходило все, за что бы они ни брались. Почти у всех имелись собственные компании, они самостоятельно поднялись с нуля до небывалых высот без чьей-либо помощи и покровительства, даже дети индустриальных магнатов не получали никаких поблажек, а должны были заработать каждый унаследованный пенни. Они поставляли на рынок товары и услуги максимально возможного качества — то есть лучшие, самые качественные, безопасные, приятные для всех органов восприятия и рассудка, обеспечивающие высочайшую отдачу за каждый доллар. Индивидуалисты производят эти качественные товары не из ложной альтруистической преданности «потребностям общества». Как раз наоборот: все эти люди были невероятными эгоистами  и понимали, что добиться успеха на рациональном рынке — где конкуренты не знают жалости, а потребители не знают терпимости — можно, лишь преуспевая. Стоит ли говорить, что они берут за свои товары невероятно большие деньги и платят работникам крохотную зарплату, и, разумеется, обе суммы определяются беспристрастной рыночной логикой. Будучи сторонниками принципа свободной конкуренции, они полностью отказались от государственной поддержки и насилия как инструмента торговли — и никогда, абсолютно никогда не врали.
К сожалению, эта самая чистота характера сделала индивидуалистов уязвимыми перед коллективистами. Поскольку разум был их второй натурой, они наивно не понимали, как работает мозг нерациональный, а их самоуверенность не позволяла им увидеть, насколько такие люди опасны, если встанут у тебя на пути. Когда их лучшие начинания встречали презрением и равнодушием, когда их производительное корыстолюбие назвали «безудержной жадностью», когда правительство, «действующее во благо общественного благополучия», облагало их налогами, регулировало их деятельность и просто грабило средь бела дня… они ничего не делали. Они страдали и недоумевали по поводу такой несправедливости, но никак не могли понять, в чем ее истоки, и продолжали себе трудиться, соглашаясь со взваленной на них неоправданной ношей и стараясь преодолеть все возможные препятствия на пути их развития.
Отдельные индивиды бунтовали. Голубоглазый блондин-философ по имени Рагнар Даннешильд положил в рюкзак Аристотелев «Органон», вышел в открытое море и заделался капером; он рассекал по Атлантике на современнейшем пиратском судне, гоняясь за кораблями с материальной помощью, направлявшиеся в народные республики Европы и Азии. Эллис Вайет в ответ на «альтруистические» промышленные налоги поджег собственные нефтяные скважины и исчез. Медный король Франциско д'Анкония сделал вид, что идет на сотрудничество с верхушкой коллективистов, а сам втянул их в горнодобывающую аферу, которая свела на нет их награбленное богатство.
Но величайшим чемпионом среди индивидуалистов был некий таинственный человек по имени Джон Галт. Работая инженером на каком-то, ныне исчезнувшем «Автозаводе XX Века», Галт изобрел самогенератор, Священный Грааль мира технологий, который улавливал из воздуха статическое электричество и преобразовывал его в полезную энергию, становясь практически безграничным источником экологически чистой движущей силы: то есть вечным двигателем. Но Галт отказывался продавать изобретение тиранам, сколько бы ему ни предлагали, и уж точно не собирался делиться с ними просто так; а когда руководство «Автозавода XX Века» выдвинуло план по коллективизации компании, он разломал генератор и пулей унесся оттуда, поклявшись «остановить двигатель мира».
Джону Галту открылась истина: индивидуалисты, подобно греческому титану Атланту, держали на плечах весь мир — мир, набухший от коррупции и губительной нелогичности альтруистской этики. Люди разума ошибаются, считая, что стоит поднапрячься — и груз станет легче. В лучшем случае они отсрочат падение цивилизации еще на одно-два поколения, позволив при этом тяжести неблагодарного мира раздавить их самих. Но это не вариант. Галт понял, что Атланту надо расправить плечи.  Индивидуалисты должны устроить забастовку против своих угнетателей; закрыть шахты и заводы, загасить печи, перекрыть трубы и уйти — в Атлантиду, долину в самом далеком уголке Скалистых гор, утопический анклав, куда не дотягивается власть правительства. Когда свет их творческих возможностей исчезнет повсеместно, а коллективисты останутся скрежетать зубами в полной темноте, тогда все и каждый наконец поймут, «кто от кого зависит, кто кого содержит, кто источник богатства, кто кому дает средства на жизнь и что с кем произойдет, когда кто-то выйдет из игры».
Описанная в «Атланте» вселенная была черно-белой, абсолютно серьезной, бесконечно великодушной к тем, кто выучил все ее правила, но жестокая с теми, кто старался бежать реальности или искать с ней компромисс. На каждый вопрос имелся лишь один правильный, объективный ответ, до которого можно додуматься, и как только он станет ясен, все разумные люди примут его за истину, касается ли он науки, экономики либо сферы более личной. Для людей разума даже сердечные дела проходили по совершенно логичным схемам. Когда, например, Дэгни Таггарт повстречала Хэнка Реардэна, им просто суждено было стать любовниками, поскольку в строгой иерархии мыслящих рационально Дэгни была самым совершенным женским воплощением разумного начала, а Хэнк на протяжении первых двух третей книги — самым совершенным воплощением разума в мужчине. Потом, на странице 652, Дэгни пришлось совершить вынужденную посадку в Атлантиде, и она встретила наконец Джона Галта, самого рационального человека на свете — истинного патриарха разума, неумолимого и непогрешимого. И разумеется, Дэгни поклялась Галту в вечной любви, Галт поклялся ей; а Хэнк Реардэн во мгновение ока переместился в категорию любимого друга. И Хэнк не взревновал. Ревность считалась коллективистским чувством, нерациональным желанием незаслуженного ценного объекта, а Хэнк Реардэн не был ни коллективистом, ни иррациональным человеком; следовательно, что и требовалось доказать, он не просто не ревновал — он и не мог  ревновать. Напротив, он даже восхищался более уместной симметрией нового союза, как мог бы восхищаться четкими архитектурными линиями хорошо выстроенного небоскреба. Он понимал, что Дэгни и Галт стали парой, потому что это логично, и не проливал слез из-за собственной утраты.
К странице 927 все индивидуалисты бежали в Атлантиду, остался только один. Это была Дэгни Таггарт, которая, несмотря на свою любовь к Джону Галту, отказывалась бросить железные дороги. Когда падение империи альтруистов стало неотвратимым, по всей Америке стали вспыхивать очаги анархии и хаоса, но Дэгни продолжала верить, что окончательного краха можно избежать. Разумеется, к концу даже злодеи должны внять здравому смыслу, и, разумеется, в самый последний момент они задерут лапки и скажут: «Ну все, хватит. Вы были совершенно правы, а мы глубоко заблуждались. Не надо обрушивать на нас ваш гнев».
Подобная капитуляция была бы рациональной, но коллективисты не действовали рационально. Даже после того, как Джон Галт вышел в национальный эфир с 58-страничной речью, в которой с неопровержимой логикой закладывались основы забастовки, они все равно  не сдались. Вместо этого коллективисты послали шпионов проследить за Дэгни Таггарт, когда та пойдет на рандеву с любовником, и арестовали Галта. Его не казнили; коллективисты признали, что Галт умнее их, и попытались заставить его поступиться собственными ценностями и стать их экономическим царем. Он отказался, и его отволокли в Государственный институт науки, чтобы там его сломили на дыбе электронной Убеждающей машины доктора Флойда Ферриса. Дерзость Галта под пыткой была настолько героической, что Джеймс Таггарт (злой альтруистичный брат Дэгни) пережил экзистенциальный кризис, который сделал из него калеку и погрузил в кому.
Пока Джеймса везли на носилках куда-то в приятную тихую комнату, Дэгни возглавила выступление остальных индивидуалистов во имя не-альтруистического спасения. Громилы, охранявшие Государственный институт науки, начисто лишенные способности рассуждать, не могли решить, нужно ли им защищаться, поэтому убрать их с пути оказалось легко. Галта освободили; эскадрилья частных самолетов отвезла всех героев в Атлантиду, где они подкрепились триумфальным завтраком. Пролетая над Нью-Йорком, они посмотрели вниз и увидели, что огни великого города погасли — последний признак поражения коллективистов. Мировой двигатель остановился; и люди разума, отдохнув, вернутся из ссылки и заново отстроят цивилизацию в соответствии со своими справедливыми и истинными принципами. Конец.
— Господи, — сказала Джоан, когда Галт произнес благословение, которым заканчивался роман, и начертал в небе над опустошенной землей знак доллара. Она рассмеялась и закрыла книгу, на миг задержав взгляд на задней обложке с портретом писательницы. — Кто  эта женщина?
— Ну? — спросил Арчи. — Как тебе?
Прошло два месяца. Предписание по чуткости при ведении дебатов на рождественских каникулах тихо аннулировали, а какой-то анонимный поклонник послал Арчи настоящий флаг Конфедерации с автографом Чарлтона Хестона, и тот повесил его как балдахин над кроватью. Джоан разлеглась под флагом, глядя на синий Крест Святого Андрея, и закурила.
— Если я какой-то юмор упустила, ты меня пощекочи, — сказала Джоан, — ведь она это на полном серьезе , да? Это же не какая-то невероятно завуалированная пародия?
Арчи покачал головой.
— Рэнд — экс-«русски» периода пре-«гласности», такие особо не шутят. И завуалированность не для них… Когда она в послесловии пишет «я серьезно», ты можешь на деньги спорить, что она действительно не шутит.
— Господи… тогда это действительно…
— Что действительно?
— Антикоммунистический манифест, — ответила Джоан. — «Das Kapital» для капиталистов, с погонями и жестким петтингом…
— Хм-м, — промычал Арчи. — Ну, думаю, можно и так назвать. Хотя Рэнд не пропагандирует ни насилия, ни классовой борьбы и, по сути, не имеет ничего против пролетариата…
— …пока они знают свое место, да, — перебила Джоан. И снова рассмеялась. — Боже. Пенни Деллапорта на говно бы изошла,  если б такое прочитала. — Как и многие другие знакомые Джоан консерваторы. Рациональные капиталисты Рэнд, само собой, были безбожниками, они с презрением относились к религии, рефлекторному патриотизму и традиционным семейным ценностям — так же как к профсоюзам и государственной благотворительности.
— Джоан, но ты-то  что думаешь о книге? — спросил Арчи.
— Я? А как ты думаешь, что я думаю? Я думаю, что Рэнд — совершенная балда, но забавная. — Джоан снова взглянула на портрет на обложке «Атланта». — Ее уже нет, я так понимаю? Я б с удовольствием послушала, как она говорит… или нет, лучше бы долго-долго с ней спорила.
— Я бы, пожалуй, заплатил за то, чтобы послушать этот спор, — ответил Арчи, заметив блеск в глазах Джоан. — Но ты ее и впрямь прозевала. Она умерла в 82-м, как раз когда ты родилась.
— От рака легких? — предположила Джоан. В «Атланте» табаководство было одним из первейших и основных видов промышленности.
— Из-за рака легких ей делали операцию, но окончательно ее подвело, кажется, сердце.
— А сколько ей было?
— Семьдесят семь — семьдесят восемь, где-то так.
— Если ей в 82-м было семьдесят семь, значит…
— 1905-й, — подсказал Арчи. — Она родилась в Санкт-Петербурге. На самом деле ее звали Алиса Розенбаум, и у ее отца, Фронза, была аптека, которую в 1917 году национализировали большевики. Их семья ушла на дно и несколько лет скрывалась в Крыму, скрестив пальцы в ожидании, что белые отменят революцию, но не повезло. В конце концов они вернулись в Петербург и поселились в какой-то каморке многоквартирного дома, который им некогда принадлежал. Там не было ни водопровода, ни электричества, и тем не менее пришлось подкупать каких-то партийных товарищей, чтобы им позволили там поселиться.
— А как они бежали в Америку?
— Они не бежали, — ответил Арчи, — уехала только Айн. В 20-х годах советские власти на некоторое время ослабили ограничения на выезд за границу; ей удалось получить паспорт и разрешение навестить каких-то очень далеких родственников в Чикаго. Она собрала чемоданы, попрощалась с родными и умотала в Штаты.
— И не вернулась.
— Точно.
— А после она встречалась с семьей?
— С одной из сестер, почти пятьдесят лет спустя. Родители и остальные сестры погибли при блокаде Ленинграда во время Второй мировой.
— Ох.
— Сама Айн поняла, что хочет зарабатывать писательством, в девять лет. Один из ее чикагских дядюшек владел кинотеатром, так что первые месяцы в Штатах она смотрела немые фильмы, учила английский по титрам с диалогами, и когда сочла, что выучила достаточно, чтобы набросать план повествования, поехала в Калифорнию, дабы попробовать ворваться в мир сценаристов.
— Так просто? — поразилась Джоан, — Только приехала, и…
— Но! — ответил Арчи. — У нее же получилось. На второй день пребывания в Голливуде, когда она шла по тротуару мимо «Студии Де Милль», ее заметил сам Сесил Б. Де Милль и предложил ей посмотреть декорации его последнего библейского фильма под названием «Царь царей». Выяснив, что Рэнд ищет работу, он предложил ей роль в массовке, а когда закончились съемки «Царя царей», нанял ассистентом по сценарной разработке.
— Рэнд снималась в массовке библейского фильма? — засмеялась Джоан. — Какая же у нее была роль?
— Думаю, римской аристократки. Зеваки при Распятии.
— Хм-м.
— Да. А со своим мужем она познакомилась во время крестного хода. Начала флиртовать с актером, игравшим Иуду, но потом обратила внимание еще на одного мужчину из массовки, в римской тоге и накидке. Звали его Фрэнк О'Коннор, Айн влюбилась в него с первого взгляда. При съемках последнего шествия Христа она подставила ему ножку, и он споткнулся — О'Коннор, конечно, не Христос, — они завели беседу, и к вечеру Айн решила выйти за него замуж, что в результате и сделала. К тому же так она стала гражданкой США.
— Выйдя за американца? А она разве не просила политического убежища?
— Джоан, это были 20-е годы, — напомнил Арчи. — Иммиграционная квота для нищих евреев из России была ниже нуля. Только чтобы получить туристическую визу, ей пришлось соврать американскому консулу в Латвии, будто у нее в Ленинграде жених.
— Значит, Айн Рэнд была нелегалкой?
— Нет, все было легально. Она легально приехала как туристка и нашла способ остаться и добиться успеха.
— Хм-м. А сколько у нее на это ушло времени — на то, чтобы добиться успеха? Она так и писала сценарии, или забросила это дело и перешла на романы, или…
— Она упорно занималась и тем и другим, много лет. На самом деле первый большой успех ей принесла книга «Источник», которая стала бестселлером, — о романе говорили все, а потом по нему сняли фильм, но это все случилось лишь в начале 40-х. Почти всю Великую Депрессию их с Фрэнком дела шли неважно, и в работе тоже были одни сплошные разочарования: ее первый самостоятельный сценарий приняли на опцион, но так ничего и не сняли, а ее первый крупный роман, «Мы — живые», сразу прекратили печатать после того, как «Нью-Йорк Таймс» втоптала его в грязь.
— А почему они его обосрали?
— Из-за недостаточной политкорректности, — пояснил Арчи. — Действие там происходит в советской России, женщина там борется, чтобы спасти жизнь своему любовнику. Критик «Таймс» назвал это злобной антисоветской пропагандой и заявил, что Рэнд опошлила благородную суть социалистического эксперимента.
— Это критик «Таймс» такое написал?
— Угу. Многие об этом забыли, поскольку за годы маккартизма понапечатали всяких гадостей, но в какой-то период в этой стране было весьма серьезное коммунистическое движение. В 30-х в Голливуде могли тебя занести в черный список за то, что ты анти-коммунист, и у Рэнд некоторое время были трудности с работой, потому что она без каких-либо прикрас рассказывала о том, как этот «благородный эксперимент» выглядит в реальности. И в то же время все наши американские марксисты готовы были поддержать Коминтерн, Рузвельт пытался централизовать управление сельских хозяйством, банками и другими деловыми отраслями в рамках своего «Нового Курса». Это, конечно, сильно отличается от массового уничтожения кулаков Сталиным, но ты представляешь, как это выглядело с точки зрения Айн Рэнд.
Джоан кивнула.
— И поэтому «Атлант расправил плечи».
— Да, наверняка с этим тоже связано, — согласился Арчи. — Так что, если тебе кажется, будто она чокнутая только потому, что защищает капитализм, постарайся понять, что у нее на то были свои причины.
— Так и у большевиков свои причины были, — сказала Джоан, — но эти причины их не оправдывают. Если диктатура пролетариата не принесла положительных результатов, греческий пантеон промышленников тоже вряд ли поможет.
— Ну, знаешь… если бы надо было выбирать, мой ответ был бы однозначен.
— Да, если пришлось бы выбирать, Арчи, ты бы не выбрал ни того ни другого. Ты пошлешь Маркса с Рэнд на хуй и напишешь собственный манифест — и я так же сделаю.
Арчи ухмыльнулся:
— Ну конечно, мой манифест был бы истинным. 
— Разумеется, — ответила Джоан, — по крайней мере, в тех пунктах, по которым он будет совпадать с моим. — Она в очередной раз посмотрела на портрет писательницы. — Реально жалко, что она умерла…
— Джоан, — сказал Арчи, — если ты серьезно хочешь с ней повстречаться, то будет же еще жизнь после смерти.
— После смерти? Но Рэнд же была атеисткой?
— Так и ты не веришь в бога, правда? Несмотря на то что у тебя лексикон верующей.
— Я не верю в Папу, — объяснила Джоан, — а насчет бога у меня противоречивое мнение.
— Когда я последний раз читал катехизис, — ответил Арчи, — атеистов и неуверенных отправляли в одно и то же место. Если только боженька не окажется настолько мягкосердечным и не впустит в рай всех. В любом случае, у вас с Рэнд будет время познакомиться. Хотя, кто знает, Джоан, там, куда ты попадешь, может статься, тебе и зажигалка не понадобится.

2023: ВОЕННЫЕ БАЙКИ И ЗВОНОК ОТ ЛЕКСЫ

— У вас нет правой руки, — заметила Айн Рэнд.
Змей сидела за кухонным столиком с Каменным Монахом, стараясь раскрыть шкатулку Гувера. Этим они с Джоан занимались всю дорогу из Атлантик-Сити, но безуспешно; вторая попытка, предпринятая за ужином, тоже окончилась ничем, после чего Джоан занялась другими делами, а Змей отправилась спать. Встав на рассвете, она решила попробовать еще раз и даже добилась некоторого успеха — по крайней мере, пластинки сдвинулись в другой узор, нежели был изначально.
Змей бросила взгляд на Электролампу, стоявшую на микроволновке. Ей стало интересно, с чего вдруг этот неожиданный комментарий; ведь больше часа Айн следила за ней молча.
— Как наблюдательно с вашей стороны, — ответила Змей.
— Существует технология, — сказала Айн, — позволяющая заменить подобную отсеченную конечность.
— Да, если есть деньги. И желание. — Змей пожала плечами. — Я обхожусь без нее с двадцати двух лет, мисс Рэнд. Так что вряд ли стоит беспокоиться теперь.
— Но разумный человек не пожелал бы оставаться калекой.
— Значит, я неразумный.
Айн пыхнула колечком дыма.
— А при каких обстоятельствах ее отсекли?
— Разумности не хватило. Шла война. И я записалась добровольцем.
Каменный Монах крякнул; а может, он так хихикнул. Он сам потерял в Сирии лицо и носил бандану, чтобы прикрыть увечье, исправить которое была неспособна даже современная наука. Но руки у него все еще оставались как новые. Когда Змей решила сделать перерыв и начала скручивать сигаретку, он взял шкатулку и ощупал ее кончиками пальцев.
— Когда началась война, я была во Втором Мичиганском отряде, — начала рассказывать Змей. — Начинала санитаром — именно санитаром. И моим первым помощником был китаец, подрядовой Тинь Ляо…
— Подрядовой?
— Это они для него специальное звание придумали. Потому что китаец. Родился в Мичигане, в городе Флинт, но на вид — вылитый китаец, в те времена такое случалось. Его чуть было вообще без звания не оставили, но наверное кому-то из офицеров в синих мундирах показалось, что это хорошая шутка — как сурка в штаны вырядить, — поэтому они пришили на синий мундир половину нашивки… Моя большая ошибка — вторая, помимо того, что мне казалось, будто война — это большое приключение, — свелась к тому, что я относилась к Ляо как к человеку. Я до этого не видела людей с Востока, и соглашусь, он в самом деле несколько похож на полевого грызуна (как я думала тогда), но я никогда не видела в этом повод для издевок. В отличие от многих других членов нашей освободительной армии, я выказывала ему доброту и уважение, а в ответ этот маленький подонок в меня влюбился… Когда я решила перейти из санитаров в фронтовую пехоту — ошибка номер три, — Ляо пошел за мной. Он звал меня «Большой брат Томпсон». При нашей первой полевой вылазке он прятался за мной, как наблюдатель в бурю прячется за ветроломом, за что я его винить не могу. Если вы, мисс Рэнд, хотите увидеть образец нерационального поведения, понаблюдайте за отрядом взрослых людей, опрометчиво марширующих навстречу шквалу пуль Минье и пушечным залпам. В тот день на моих глазах погибло пятьдесят человек, один — совсем рядом со мной, его закололи штыком, и после этого война утратила всю романтику, которую я ей приписывала… Я подумывала дезертировать. Это было бы несложно — скинуть мундир и штаны, бросить оружие и уйти из лагеря, словно я обычная женщина, а не солдат. Я бы с удовольствием заявила, что осталась из веры в справедливость целей Союза, однако истина — более смутное крошево причин, и некоторые не так благородны, как другие. Само собой, не последней было то, что трудно бросить авантюру, даже если понимаешь, что она — лишь вероломный фарс… Так что я не дезертировала; но не раз переходила в другие подразделения, чтобы меня не разоблачили. Первый раз это случилось в конце 61-го, когда один из моих братьев по оружию слишком уж на меня пялился на вечерней службе. Тот факт, что я женщина, сам по себе его не беспокоил, но он сильно злился из-за того, что я обманывала его все те полгода, когда он честно считал меня другом. Наверное, будь у него время подумать, он бы на меня не донес, но я сглупила из осторожности… и стыда. Мы тогда стояли в одном лагере с другим полком, и в тот день, когда сняли палатки, я неофициально перевелась. Верный Ляо перешел со мной… Прошло три кровавых года; Ляо цеплялся за мои штанины и в грязи, и в огне, все перестрелки и парады. Летом 64-го мы служили в сигнальном подразделении на севере Джорджии, прикрывали фланг Шермана при осаде Атланты. По идее, нашей основной задачей была воздушная разведка, но серые снайперы уничтожили оба наших наблюдательных воздушных шара. Натан Бедфорт Форрест обложил наши пути снабжения, и новые шары доехали бы до нас только через несколько недель; к сожалению для меня, Ляо решил именно в этот момент проявить свою национальную изобретательность.
— Восток! — вдруг вставила Айн Рэнд. — Рассадник мистицизма и иррациональной философии. Буддизм. Факиры. Выращивание соевых бобов…
— Ну да, только, видите ли, беда в том, что Ляо и был человеком рациональным, по крайней мере — в отношении основ воздухоплавания. У него имелась шкатулка с секретом — почти такая же, служила ему походным сундучком, и в нем, помимо кое-каких личных пожитков, хранились китайские чертежи на рисовой бумаге, нарисованные кем-то из его прадедов. Он отнес эти чертежи нашему командиру, который, к прискорбию, оказался в настроении послушать… По словам Ляо, Императорская армия Китая начала использовать воздушный шпионаж за тысячу лет до братьев Монгольфье: но они делали не воздушные шары, а змеев, таких огромных, что в состоянии были поднять лучника над полем боя. Разумеется, западный способ лучше, поспешно добавил Ляо, но в таком паршивом положении мы можем обратиться и к древним технологиям эпохи Цин, нет?
— Змеи? — переспросила Айн. — Это такие, с которыми дети играют?
— Больше, — ответила Змей. — Наш был в ширину футов пятнадцать, в высоту — в два раза меньше, сделали его из лоскутных одеял, проволоки от оград и реек с ограбленных плантаций. К нему прицепили буксировочный трос, за который должна была ухватиться дюжина мужиков, чтобы запустить эту штуку в воздух. Выбирая, кому стать пассажиром, все мы взвесились на конюшенных весах, чтобы выяснить, кто из нас самый легкий. Возможно, вы думаете, что таким человеком оказался Ляо, на голову ниже самого низкого полного рядового, но он при этом был широк,  и, подозреваю, у него были еще и тяжелые кости; его следы в грязи явно говорили о том, что природа не желала, чтобы он покидал землю. Легких оказалось одиннадцать человек — у весов были деления в двадцать футов, — но из всех я одна славилась как лучший стрелок, стало быть — самая зоркая. Так что пришлось стать пилотом-испытателем.
— И эта штуковина взлетела? — спросила Айн, распахнув глаза. — И вы на ней?
— Точнее сказать — пристегнутая к ней. Для полета командир одолжил мне свой револьвер, хотя руки у меня крепились к крестовине, так что я не смогла бы даже достать до кобуры. Скомандовали взлет: несколько мужчин отрывают змея от земли, остальные хватают трос и бегут; ветер как раз дул что надо. Через мгновение я оказалась в воздухе.
— Как чудесно!
— Хрен там, чудесно. Только я поднялась над деревьями, трос оборвался. Но ветер был уже настолько крепкий, что я поднималась и дальше, на сотни футов, все выше и выше; перед тем как меня поглотили облака, я увидела последнее — этот чертов китаёза показывал на меня пальцем и кричал: «Змей! Змей!», словно выиграл в ирландской лотерее. Не сочтите меня мстительной, но я надеюсь, этого хомячка понизили в звании… Ветер дул с юго-запада, но вокруг все было бело, и большую часть полета я вообще не понимала, где нахожусь. И холодно в придачу; лето бывает только у самой земли. Когда облака меня выплюнули, меня всю трясло, и я уже по-настоящему посинела; я пересекла границу штата и парила над Аппалачами в Каролине. Хотя вполне мог оказаться и Нью-Гемпшир. Теплые потоки воздуха пронесли меня еще немного, чуть-чуть согрев, хоть и не настолько, чтобы я перестала дрожать. Змей наконец стал пикировать, завиднелась одинокая плантация в долине; я надеялась, что сяду на участок с табаком и смогу пожевать листик-другой, пока буду вправлять сломанные кости, но мой китайский дельтаплан не достиг цели, упал в древостой. И я повисла на верхних ветвях платана, а через час меня нашел белый офицер с парой дюжин чероки в сером.
— Чероки? — спросила Айн.
— Это, мисс Рэнд, был ответ Конфедерации на сорок акров и мула. Джефферсон Дэвис пообещал отдать Пяти цивилизованным племенам землю, которая сейчас является территорией Оклахомы, а также места в Конгрессе Конфедерации, если они поддержат его в войне. А у многих из тех индейцев были рабы, так что и помимо таких стимулов у них имелись те же причины, что и у остальных южан… — Меня после змеекрушения нашел взвод «Стоящий медведь», а их белый предводитель оказался капитаном Честером Бейкером из Алабамы. В свое время вы бы вежливо назвали такого типа «убежденным холостяком», а в наше время им вообще названий не осмеливались давать, ни вежливых, ни каких, хотя после войны, я полагаю, он все-таки женился, и у него родился сын. Отец же Честера служил адъютантом при Дэвисе и сам организовал взвод из чероки, чтобы те оберегали сыночка да чтоб семье в целом не очень стыдно было. Честер, понимаете ли, любил принарядиться, а в сером мундире вообще вел себя как цаца… Они сняли меня с дерева и принялись осматривать мои синяки. Ветви разодрали мундир, так что Честер дал мне запасную форму. Он даже разрешил мне оставить револьвер — взяв с меня слово, что я его не застрелю. Очевидно, моя история очаровала его, хоть он и делал вид, будто не может поверить, что кто-то мог принимать меня за мужчину. «Да твое лицо просто светится  женственностью, — заявил он. — Я на все  готов, лишь бы у меня была такая гладкая кожа». Теперь понимаете, отчего все южное дворянство поглядывало на него искоса. Тем не менее комплимент меня порадовал, и потом я часто его вспоминала, пытаясь одной рукой соблазнить мужчину. Калеке надо чем-то цепляться — я вот верила, что могу светиться… Итак, я рассказала про себя, а Честер и вождь индейцев Душегуб рассказали про себя. Выяснилось, что взвод «Стоящий медведь» заблудился, как и я, — они не смогли найти свой полк после стычки с войсками Союза. В лесах Каролины им было спокойно, так что они отнюдь не спешили воссоединиться со своими: битва их утомила не меньше моего, а Душегуб и его родичи уже поняли, что с землей их кинут независимо от того, кто победит… Мы подумали, что можно переждать остаток войны там, в лесах. И еда у нас была, и вода в ручье, и топливо, и деревья, из которых можно построить жилища. Маловероятно, что кто-то из наших армий нас хватится, хотя Честеру потом пришлось бы сочинить историю для папы. Решив, что с утра обсудим план еще раз, мы улеглись, и я за эти почти три с половиной года как следует отдохнула. Я проспала до следующего полудня. Проснулась свеженькая, выпила чашечку конфедератского кофе — Душегуб сварил его из речного мха и водорослей — и пошла на зов природы.
Каменный Монах прищелкнул остатком языка.
— Знаю, — сказала Змей, — нарушение дисциплины… Но после того, через что я перед этим прошла, я чувствовала, что просто обязана  расслабиться. И разумеется, как только я нашла уединенное местечко, спустила штаны и села на корточки, передо мной появился он: чернокожий солдат в синей форме — я впервые видела африканца с такими зелеными глазами. С зелеными глазами и саблей. Ни приветствия, ни угрозы, он даже не дал мне объясниться или сдаться — просто подбежал и рубанул… Естественно, о том, чтобы он отрезал все начисто, и мечтать не приходилось. Лезвие уже не новое, все рябое. Рассекло рукав и мышцы и застряло в кости. Боль я даже описывать не стану; пулевое ранение, наверное, было б легче вытерпеть. Единственный плюс заключался в том, что он был левшой, как и я, так что удар пришелся с его лева по моей правой руке. Револьвер лежал на земле слева от меня; когда меня после удара откинуло в сторону, я рабочей рукой схватилась за него. Лишь благодаря этому я еще жива… Он выдернул шашку — и стало еще больнее, хлещет кровь, серый рукав стал красно-черным — и тут я поняла, что следующий удар придется по шее либо в ключицу, а потом — всё, занавес. Меня подстегнул чистый рефлекс — я подняла револьвер, взвела курок, нацелилась прямо между глаз… Один выстрел.
Змей крутила между пальцами все еще не зажженную самокрутку; крошки табака и бумаги падали на стол.
— Один выстрел, — повторила она. — Странно — больше всего меня беспокоило не то, что я его убила, а то, что он так и не узнал, что мы на одной стороне. Тут, конечно, после моего выстрела вообще разразилась перестрелка, поскольку и синие, и серые бросились на помощь павшим. Двадцать четыре безземельных чероки принялись палить в бог знает сколько мстительных освобожденных рабов лишь из-за того, что какая-то канадка не там поссать присела. Вот именно поэтому сама идея войны вызывает у меня сомнения. Ну и финиш: Честер спас меня из-под огня и оттащил в безопасное место… и тащил он, блядь, не за ту руку.
— Прошу прощения, — спросила Айн, — я хочу уточнить: когда  это случилось? В каком году?
— В 64-м, — ответила Змей. — В 1864-м. Кажется… 30 августа. В тот же день провели ампутацию. При первом же затишье в бою — у чероки из «Стоящего медведя» было четыре погибших и семь раненых — мы ретировались. Честер отвел нас в какой-то дом в долине, хотя подробностей путешествия я не помню, как и того, кто меня оперировал, хирург или плотник. То, что начал мужик с саблей, этот закончил ножовкой. Для анестезии Честер дал мне крепкого сидра, но его оказалось недостаточно. От ужасных манер моего хирурга-деревообработчика мне тоже не полегчало: срезая с меня мундир перед операцией, он как заорет: «О господи, у него же сиськи!» В жизнь не забуду… как и первого движения ножовкой.
— Но это невозможно, — сказала Айн.
— Простите?
— Если мои внутренние часы идут верно, текущая дата — 1 ноября 2023 года.
— Ну да.
— Но если в 1864 году вам сделали хирургическую операцию…
— Ну вот опять. — Змей разозлилась, что ей не верит даже голограмма — а она такими воспоминаниями поделилась. — Да, мне 181 год. Что с того?
— Человеческое существо не может прожить так долго.
— Но ведь вот она я?
— Вы…
Зазвонил телефон.
— Сними трубку, — сказала Змей, нисколько не печалясь тем, что беседа прервалась. Включился динамик, и сквозь шипение помех прорвался голос Лексы Тэтчер:
— Джоан? 
— Вы говорите с Пятницей, — ответила Змей. — Дорогая, слышно отвратно.
— Змей! Привет! Я знаю… звонок идет по довольно изобретательному маршруту. 
— Стараемся уйти от полицейского прослушивания?
— Скажем так — тому чудесному месту, где мы отдыхаем, не пойдет на пользу, если о нем узнает слишком много народу. Джоан тут? 
— Еще спит — по крайней мере, еще не встала… Хотя подожди, слышу движение в холле. Наверное, скоро зайдет.
— Не в курсе, как у нее продвигаются исследования? 
— Я ей помогаю. И ожидаю за это неплохой платы, если мы разоблачим кого-нибудь выдающегося. У нас есть наводка, но мы все никак не поймем, что все это значит…
— Доброе утро, — сказала Джоан, прошаркав на кухню в халате. — Закурить не найдется?
— Джоан? 
Та уставилась на динамик.
— Лекса?
— Кто он, Джоан? 
— Кто кто, Лекс?
— В твоем голосе есть одна нотка, и она говорит: «Невероятно, с кем это я сегодня проснулась в одной постели, и я не уверена, что до завтрака придумаю, как вписать это в свои политические убеждения, но вообще-то я ни о чем не жалею». Кто он? Познакомилась при расследовании с каким-нибудь республиканцем? 
— Поутру перебор с экстрасенсорикой, Лекса?
— Джоан, не уходи от ответа. Наверняка либо он очень богат, либо убежденнейший консерватор. Либо и то и другое. 
— Ну…
Из коридора донесся крик Гарри Ганта:
— Джоан, не в курсе, что я сделал с ботинками?.. Ой! Ничего, нашел!
В динамике затрещал смех Лексы.
— Ну разумеется , — сказала она, — я как раз  гадала, случится ли это .
— Вчера он появился в полдвенадцатого ночи с розами и шампанским, — объяснила Джоан. — Верить ты в это не обязана, но мы просто лежали на кровати и разговаривали.
— Но искушение у нас было? 
— В какой-то момент — очень сильное. Времени-то сколько прошло. Но мы выпили только полбокала шампанского, так что решили, что лучше поразмыслить над этим еще чуть-чуть. — Змей подала Джоан сигарету. — Кажется, Гарри что-то замышляет; он лепетал нечто невнятное с тем энтузиазмом, какой у него бывает перед клевыми идеями. Ничего, кроме смутных намеков, я не добилась, но ты предупреди «Фонд Земли», чтобы они в ближайшие дни смотрели под ноги.
— Интересно , — сказала Лекса, — прошлой ночью мне отнюдь не смутно намекнули на то же самое, к тому же — из другого источника. Гарри, случаем, в связи с этой своей клевой идеей не упоминал Ванну Доминго? 
— Нет, но…
Джоан замолчала, поскольку вошел Гарри — он уже оделся и побрился перед работой.
— Доброе утро, — поздоровался он со всеми, рукой разгоняя дым от сигареты Джоан. — Здрасьте, мисс Эдмондс.
Змей кивнула, удивившись, что он запомнил, как ее зовут.
— Здравствуйте, мистер Гант.
— Гарри Деннис Гант! — воскликнула Айн Рэнд. — Как я рада  с вами познакомиться!
Гант посмотрел на Электролампу и воздел бровь.
— Это что?
— Наш Электрогость, — сказала Джоан. — Гарри Гант, познакомьтесь с писательницей-философом Айн Рэнд.
— Круто! — Гант нагнулся и постучал пальцем по стеклу: так обычно привлекают внимание золотой рыбки. — Эй вы там, привет!
— Вы там тоже привет, — ответила Айн, густо покраснев. — Мистер Гант, позвольте сказать, что я нахожусь под очень большим впечатлением от ваших достижений. У вас восхитительные мысли.
— Ну спасибо. А я видел все ваши книги. В моем новом небоскребе даже стоит статуя Атланта, расправляющего плечи.
— Не может быть! 
— Мой главный архитектор по проекту «Новый Вавилон», Лонни Мацусида, — ваша огромная поклонница. Именно «Источник» вдохновил ее попробовать себя в этом деле. Так что в каждом здании, которое она проектирует, она старается как-то воздать вам дань.
— Так вы должны меня ей представить! Я…
— О, шкатулочка с секретом! — Распрямляясь, Гант заметил пластмассовый ящичек в руках у Каменного Монаха. — Это мы их делаем, вы наверняка знаете.
— Да? — поинтересовалась Джоан. — С каких пор?
— Компания, которая помогала нам разработать ту обучающую голограмму, которую ты вчера видела у меня в кабинете, выпускает целую продуктовую линейку всяких игрушек и причуд. Я их выкупил. — Подойдя к столу, Гант сказал Монаху: — Вы почти справились. Попробуйте-ка вот так… — Он протянул руку и сдвинул всего одну полоску; в коробке что-то щелкнуло, крышка открылась. — Это просто, если знаешь способ.
— Черт меня дери, — выругалась Змей.
— Джоан, мне пора, — сказал Гант. Он поцеловал бывшую супругу в щеку — осторожно, чтобы не коснуться сигареты. — Позвони мне вечером, ладно?
— Гарри, что у тебя сегодня за дела, что ты так спешишь?
— Как всегда, угнетательские капиталистические замыслы. — Он подмигнул. — Но «Си-эн-эн» тебе все расскажет, не беспокойся.
— Да?
— Точно. Мисс Эдмондс, мисс Рэнд и Джоан, пока.
И ушел.
— Ну и?  — спросила Лекса.
— Он гений, — проговорила Айн Рэнд. — Хоть и резковат.
— Похоже, у нас тут несколько улик, — добавила Змей, подняв крышку шкатулки.
— Давайте же послушаем. 
Змей стала доставать предметы из ящика по одному и описывать:
— Для начала — голубая хлопчатобумажная салфетка, на ней вышита цифра 33… Видеокассета с маркировкой «Бетамакс», тоже с номером 33… Зеленый надувной шарик, выпущенный к десятилетию Евро-Диснейленда в Париже, Франция… И наконец… хм-м. Интересно. Я их давно не встречала. — Она подняла пластиковый картридж — Джоан таких раньше не видела. Как и на платке с видеокассетой, на нем была метка 33. Вторая наклейка подсказывала: ЗВУКОВАЯ ДОРОЖКА.
— Что это?  — спросила Лекса.
— Восьмидорожечная кассета, — ответила Змей. — Если не ошибаюсь. Старый тип аудионосителя, для автомобильных стереосистем. С этим будет сложно. Их перестали выпускать почти сто лет назад. Сомневаюсь, что подобные плейеры остались даже в антикварных магазинах. Возможно, придется сходить в технологический музей.
— Я знаю человека, который, наверное, сможет такой плейер сделать. 
— Не надо, — ответила Джоан. — Я знаю человека, у которого он есть. И видеомагнитофон под «Бетамакс».
— Кто? 
— Джерри Гант.
— Отец Гарри? Школьный учитель? 
— Отец Гарри, — подтвердила Джоан. Она затушила сигарету. — Учитель истории. 
— Хм-м, — промычала Змей. — Все интереснее и интереснее.

13

Придется ФБР заводить список Тысячи наиболее опасных преступников в розыске. На наших героев будут охотиться, как на диких зверей в джунглях.
Эбби Хоффман, «Сопри эту книгу»

39°17′ N, 72°00′ W

— Это могильник, — сказал Фило.
— Теоретически, — согласилась Лекса. — Я проверила морской атлас: это координаты клочка океана над Гудзонским каньоном. Глубина больше мили. К тому же — красная зона, где наблюдаются мутировавшие морские организмы, значит, торговым судам туда нельзя. Так что, если на том участке придется покинуть корабль, за тобой никто не приедет.
— Нет, я имел в виду, что это в буквальном смысле могила.
Они остались в Маяке на рифе Роббинса одни. Лекса только что повесила трубку после разговора с Джоан, и они с Фило сидели на футоне, скрестив ноги, лицом друг к другу, завернутые в одни одеяла; их разделяла лишь фотография, которую накануне вечером ей подбросили. Лекса заехала в Нью-Бедфорд-Стайвесант взять кое-что, а когда вернулась к машине, под дворником Бетси нашла фотографию.
— В этот раз не федералы, — сказала Бетси Росс. — Парень в блейзере «Метс». Не сразу его определила, но оказалось — клерк электронной почты из Департамента общественного мнения «Промышленных Предприятий Ганта», посыльный Ванны Доминго.
На фотографии было шесть тощих длиннохвостых приматов. В каталогах вымерших животных лемуров печатали часто, но этих сняли на фоне последнего номера «Межгорода» — заголовок и дату было видно четко. На обороте фотографии лазером отпечатано краткое послание:

КОШАЧЬИ ЛЕМУРЫ (LEMUR САТТА) ПЛАВАТЬ НЕ УМЕЮТ И ЖДУТ ПОМОЩИ В ЧЕТВЕРГ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ, 39°17′ N, 72°00′ W
ПЕРЕДАЙТЕ ДРУЗЬЯМ

— Как обычно, — сказал Фило, — вызов достаточно грубый. 39° северной, 70° западной — это там потонул Пол Уотсон со своим «Морским пастухом».
— Уотсон? — Лекса задумалась, пытаясь вспомнить, кто это. — А…
— Это мой предшественник, экопират. Ты должна помнить: изгой «Гринписа», который смело пошел против флота Советского Союза.
— Это которого разбили и чуть не утопили канадские охотники на котиков, — вспомнила Лекса. — Чей корабль чуть не разнес в щепки португальский эсминец.
— Точно, — сказал Фило. — Это он. Последней его боевой задачей было остановить аферу мафии по сбросу токсичных отходов. Клан Гамбино владел контейнерным судном под названием «Черная Мария», с которого должны были сбросить отходы у границы континентального шельфа. В месте, обозначенном этими координатами, Уотсон на «Морском Пастухе» пытался захватить «Марию». С тех пор ни того, ни другого корабля никто не видел; экипаж американского боевого корабля «Джон Хэнкок» слышал взрывы и видел дым на горизонте, но к тому времени, когда поисковые вертолеты добрались до места происшествия, там остались одни обломки. Самое вероятное предположение — «Мария» была вооружена намного лучше, нежели полагал Уотсон, и он пожертвовал собой, когда понял, что сбежать не удастся.
— Мило, — сказала Лекса. — Просто чудесно.
— Из чего мы можем заключить, — подытожил Фило, — что Ванна Доминго меня не на вечеринку приглашает.
— Она приглашает тебя совершить ритуальное самоубийство, — ответила Лекса. — Используя лемуров как приманку.
Фило кивнул:
— Вопрос в том, что меня там будет ждать? Ржавая посудина с сицилийцами?
— Наверняка — военные. Если у нее есть деньги, на полумеры она не пойдет. Списанный корабль ПЛО — что-нибудь недорогое, но смертельно опасное. Может, арендованный. А что до экипажа — ты столько бывших моряков разозлил, что наверняка у нее от желающих отбоя не было.
— Наемники. Не могу поверить, что Гарри ей это позволил.
— А ей разрешение не обязательно. У ревизора общественного мнения достаточно автономная власть. Джоан всякие штуки проворачивала без ведома Гарри.
— Но Гант только что сказал по телефону…
— Вполне возможно, что он говорил про какой-то другой план. Возможно, Гарри решил провести против тебя отдельную операцию. Или Ванна добавила кое-какие штрихи, о которых он не знает.
— Она действительно настолько яро преданна корпорации?
— Думаю, это, скорее, самозащита. Как-то связано с Пандемией. Всего я не знаю, но она несколько лет была бездомной, и…
— Я тоже, — сказал Фило, — но я же не убиваю людей. Я их высмеиваю, я ломаю их игрушки, но не убиваю. Даже в целях самозащиты.
Лекса взяла его за руку.
— Знаю, — сказала она, — и Ванна тоже знает,  Фило. Если она знает, что через меня сообщение дойдет до тебя, она знает и то, что смертельного вреда ты никому не причинишь — даже боевому кораблю. И не устоишь перед искушением попытаться спасти лемуров. Идеальная ловушка.
— Если я заглочу приманку.
— Но ты же заглотишь — или нет?
Фило махнул рукой на фотографию лемуров.
— Африканские. Если они умрут, никто не заметит. Люди и дальше будут ходить в Музей естественной истории и умиляться тем, какие ручные  тамошние Электролемуры. Как я могу отказаться от попытки их спасти?
— Возможно ведь, что они даже не настоящие, — отметила Лекса. — Две минуты с пакетом обработки картинок — и будет тебе фотография с шестью лемурами на спине носорога. Возможно также, что они Электрические, как и в музее. Даже если они не вымерли, наверняка стоят бешеных денег, а я не думаю, что Ванна стала бы тратиться, понимая, что может просто тебя одурачить…
— Но они могут оказаться и настоящими, — возразил Фило. — Вдруг они действительно самые последние. В этом-то и загвоздка, так как нет никакой уверенности — остается только захватить корабль и проверить.
— Даже если ты захватишь корабль, даже если лемуры настоящие — что дальше? Шестерых животных недостаточно для продолжения рода, Фило. И ты это знаешь. Ноев ковчег — случайный выверт.
— А я кто? Лекса, я должен  попробовать, даже если шансы ничтожны. Если шанс хоть малюсенький,  но есть.
Тупик. Если живешь в США после Пандемии и у тебя черный любовник, сложность в том, что нельзя потребовать у него бросить пиратство и начать нормальную жизнь; а если у тебя разумная заботливая любовница все равно в какой стране и все равно в какую эпоху, сложность в том, что у нее нельзя потребовать не волноваться, когда с незаряженной рогаткой отправляешься на борьбу с Голиафом. Так что и Фило, и Лекса какое-то время сидели молча, не зная, что сказать. Чтобы как-то заполнить тишину, Фило положил руки Лексе на плечи и принялся разминать мышцы над ключицами. Через секунду она опустила голову, скинула одеяло и развернулась, чтобы он мог помассировать всю спину.
— Ну и хер с ним, — наконец произнесла Лекса. — Если бы мне нужна была безопасность, я бы женилась на Эллен Левенгук и мы бы родили ребенка партеногенезом.
Фило рассмеялся:
— А почему ты этого не сделала? Почему выбрала меня главным человеком в своей жизни?
— То есть помимо того, что я абсолютно без ума от твоих ягодиц? — Она подалась назад и прижалась к его груди. — Помимо любви? — Лекса обхватила себя его руками, потом сжала покрепче его бицепс. — Я до сих пор помню, как в том году передала управление «Межгородом» Эллен и двинула на запад, к Скалистым горам, на поиски выживших после Пандемии… Искала «зеленоглазых людей» — наверное, это было как поход моей прапрабабки во Флэтбуш. И вот я доехала до Пуэбло и оттуда пешком пошла на юго-запад — и через месяц тыканья туда и сюда вышла в пустыню по другую сторону гор, и там в городе-призраке случайно наткнулась на вас с Серафиной и Моррисом…
— Да, ты нас не по-детски напугала, — сказал Фило. — Моррис никогда так громко не вопил, чем в тот миг, когда ты вошла в салун.
— Да, а представь мою реакцию. Я начинала поиск с мыслями, что найду либо вооруженный лагерь, либо кучку деморализованных беглецов. А вместо этого натыкаюсь на этакого здоровяка с семилетней дочерью на коленях, а рядом с ними дерганый еврей-радикал — сидят и спокойно строят планы, как бы закидать американские корпорации тортиками… А у тебя и тогда была такая  задница… Ну как я могла тебя отвергнуть?
— М-м. — Фило уткнулся ей в волосы. — Истину говоришь.
— Так скажи же мне, пока действие массажа не рассосалось, как ты планируешь захватить вооруженный сторожевик или эсминец, чтобы тебя при этом самого не разнесло на куски.
— Ну, — начал Фило, поднимая голову, — во-первых, я не тайный мученик, как Пол Уотсон. Меня совсем не возбуждает сдохнуть или проиграть даже за правое дело — да и чтобы меня схватили, я тоже не хочу. Моррис вдвойне со мной солидарен. Мы всегда понимали, что когда-нибудь попадем в такую передрягу, и даже еще в том городе-призраке мы постоянно обдумывали варианты, как с этим можно справиться. Однажды, еще в пустыне, Морриса посетило вдохновение…
Лекса закрыла глаза.
— Не уверена, что хочу об этом знать, — сказала она. — Рассказывай.
И он рассказал. План был настолько невероятно идиотским, что Лекса поначалу решила, будто чего-то не расслышала. Но когда Фило повторил, она поняла, что услышала все как следует.
— Ты шутишь, — сказала она.
— Не шучу. Даже, думаю, пора звонить Моррису, чтобы начинал готовиться…
— Господи, как ему вообще такая мысль в голову пришла?
— Кажется, он почерпнул идею в книге Исхода.
— И ты правда считаешь, что получится?
— Против одиночного надводного корабля — получится. Нас могут разбить, только если за ними будет идти подлодка, но поскольку мы принципиально никого не убиваем, это лучший выход. Погоди, ты еще не знаешь, что тебе предстоит.
— Мне? Я буду участвовать в этом безумстве?
— Разумеется, — ответил Фило. — То есть, — добавил он, — если в «Сети Тернера» тебе еще что-нибудь должны.

ВИНТОВКА РЭЯ

Назывался он «Сьерра Миттеран» — французский противолодочный корабль класса «Робеспьер», небольшой эсминец, построенный в 2010-х годах для борьбы с возможными боевыми действиями североафриканцев в Средиземном море. На самом же деле те после войны 07 года были еще весьма запуганы и не планировали никаких подводных атак на Ривьеру; поэтому «Робеспьеров» сделали всего несколько, и почти все они были проданы флотам тех же Ливии и Алжира, против которых изначально разрабатывались. Как Ванне удалось достать такой корабль — государственная тайна.
«Сьерру Миттеран» пришвартовали на частном пирсе неподалеку от Атлантик-Сити; эллинг размещался под гофрированным алюминиевым сводом, из-за чего походил на притопленный самолетный ангар. Туда-сюда по нему летали чайки, присаживаясь на распорки. Без четверти девять в порт на синем фургоне приехал экипаж: капитан Шанс Бейкер, Трубадур Пенсиас и механик по фамилии Чаттержи, два штурмана-лоцмана — Надзимэ и Тагор, и два подносчика боеприпасов — Сэйлз и Саттер. Остальные работы по судну — небоевые и ремонтные — выполняли Автоматические Слуги. Фактически, Белые Негры: светлокожие модели-помощники рыбаков, розовощекие европеоиды, похожие на морских волков, которые плавали в XIX веке близ Нантакета.
Первым в эллинг вошел Пенсиас с длинным металлическим ящиком, раскрашенным под камуфляж. Он остановился, осмотрел семидесятиметровый корпус; пушки с палубы «Сьерры Миттеран» сняли, чтобы не привлекать внимание Береговой охраны, но весь вид корабля все равно говорил о том, что это боевое судно, беспощадное, быстрое и смертоносное.
— Сойдет, — констатировал Пенсиас, когда внутрь зашли и остальные. Капитан шел первым; все поднялись по трапу на борт.
Как только они взошли на палубу, сверху раздался вопль.
— Вот говно! — сказала Надзимэ, смахивая с плеча чаячью какашку. Тагор заржал. Появился Белый Негр с ведром и тряпкой, чтобы прибраться.
Трубадур Пенсиас запрокинул голову и проследил траекторию движения птицы. Сойдя с трапа, он опустился на колени и поставил ящик на палубу. Открыл. В бархатной колыбели там лежала пятидесятипятилетняя охотничья винтовка.
Капитан Бейкер, не изменивший своего мнения о Пенсиасе с первой встречи в «Цинготном тупике», тут же насторожился.
— Это зачем?
— Похоже, древняя, — заметил подносчик снарядов Саттер.
— Это реликвия, — ответил Пенсиас. — Винтовка «Ремингтон-760», модель 1.968 года, помповая, под патрон калибра 30-.06.
— Вот и я говорю — древняя. Почему реликвия?
— Потому что она принадлежала мистеру Джеймсу Э. Рэю. Он выстрелил из нее всего один раз.
Саттер все равно ничего не понял — зато понял капитан Бейкер, и ему это не понравилось.
— Это и есть ваш бонус, из-за которого вы собачились с Ванной Доминго?
— Да, это мой бонус, — подтвердил Пенсиас. Он поднял реликвию из футляра, облизывая крашеные губы. Ствол из прокатной стали был модифицирован под специальное прицельное устройство, а в боковом отсеке чехла хранился Точный Электрический Целеуказатель «Ремингтон», который Пенсиас и установил на винтовку. — Это нарушает историческую цельность, — сказал он об указателе, — но хер бы с ним, у меня проблемы со зрением.
Капитан Бейкер резко повернулся к Саттеру.
— Так, вы и остальные, принимайтесь за свои обязанности, — приказал он. — Лемуры должны быть под кормой, в помещении с управляемым микроклиматом; сперва проверьте их, а потом быстренько запускайте все корабельные системы. Хочу выйти сразу после обеда.
— Есть, капитан!
Как только подносчик боеприпасов и прочие отошли за пределы слышимости, капитан потыкал ногой винтовочный чехол — отнюдь не нежно — и сказал:
— Это ради нее вы вызвались участвовать в охоте на Дюфрена?
Пенсиас калибровал Целеуказатель и на капитана даже не глянул.
— Не понимаю, о чем вы.
— Дюфрен — черный. Как я понял, у вас с черными проблемы.
— Нет, с черными у меня нет проблем, — сказал Пенсиас. — Для черных у меня есть решение. 
Капитан Бейкер нагнулся и зажал в кулак ОЧИ Пенсиаса. Он не старался их вытащить, просто крепко сжал. Пенсиас мгновенно замер.
— Не надо.
— Давайте я объясню, какие проблемы у меня,  — сказал капитан Бейкер. — Меня бесят люди, которые не уважают власть, будь это экопират на подводной лодке или же мой подчиненный, который не смотрит на меня, когда я с ним разговариваю. Мне также не нравится, когда почти полный псих отвечает за огневую мощь моего корабля. Перейдете границу — и мое решение сведется к тому, что я вырву это херню из вашей башки.
Он крепче сжал кулак. Пенсиас прошипел сквозь перемазанные красителем зубы:
— Пепел Шивы!
— Чего?
— Пепел Шивы! Отпусти меня, твою мать!
Капитан отпустил. Пенсиас выронил винтовку и воздел руки к ОЧАМ. Он повернул голову, будто она была на шарнире, и линзы сфокусировались на точке чуть выше ключиц капитана Бейкера. Отличное место для входной раны.
— Смотрите мне в глаза,  Пенсиас, — сказал капитан Бейкер. — Отвечайте.
Прибор поднял точку зрения на пару дюймов.
— Капитан, где вы были во время войны? Отсиживались в Гвинейском заливе, подальше от стрельбы?
— В Ормузском проливе. Мой корабль входил в боевую группу «Саратога», мы держали флот Ирана. А вы были в Африке?
— Подразделение по освобождению ресурсов в дельте Нигера. Нас зажарил «Пепел».
— «Пепел Шивы» — это ослепляющее оружие?
— Индийское, — подтвердил Пенсиас. — Его разработал какой-то ученый индус, точнее — видоизменил давнишний русский прототип, а купили его североафриканские мусульмане. Нас предупредили. «Пепел» — это автоматизированная лазерная система. Сканирует определенный участок, водит слабым лучом туда-сюда, ищет отражающие поверхности: стекла очков, бинокли, телескопические прицелы. Когда находит, на несколько секунд увеличивает мощность луча. Представили?
— Североафриканцы использовали эту штуку против наших войск?
— Не осмелились. Конечно, аятоллы считали, что идея великолепна — покарать врага, — но у полевых командиров было на этот счет свое мнение. Война войной, но ослеплять взводы оптом… это бесчеловечно.  И это означает нарываться на бесчеловечную реакцию. А после того, как мы сбросили на Лагос нейтронную бомбу, они уяснили, что мы и так уже обозлились, что им не справиться. «Пепел» у них был, но они его ни разу не включили.
Капитан Бейкер осмотрел ОЧИ, все еще не скрывая отвращения.
— Кто-то включал.
Пенсиас снова сверкнул зубами.
— Да, капитан, кто-то включал. Я долго думал об этом в темноте. Целые месяцы я ничего не видел, только гадал, кто же это был. Трубадур, кто включил «Пепел»? Не североафриканцы. После того, что случилось в Лагосе, эти ублюдки не успели бы удрать через Сахару. А они свалили так поспешно, что оставили почти всю свою великолепную технику. Нам следовало быть осторожнее. Без присмотра валяются горы оружия… но кто же этим воспользовался, когда арабы умотали? Всех коренных нигерийцев уничтожила чума… Но остались привидения. Племя призраков с черной кожей и зелеными глазами. Зелеными.  На той же неделе, когда мы высадились, стали поступать сообщения: внезапный саботаж, исчезновения… Весь Порт-Харкорт чуть не спалило, когда загорелся нефтеперерабатывающий завод, а из Заира сообщили, что отряд мотопехоты африкандеров в джунглях покрошили в капусту. Те, кто уцелел, божились, что это были черные, но схватить не удалось ни одного.
— И вы думаете, что вас ослепили эти призраки?
— Я это знаю, — ответил Пенсиас. — Они больше всего ненавидели африкандеров, американцы шли вторыми по счету. И когда зеленоглазые нашли брошенный арабский лагерь, где стоял «Пепел Шивы», они, наверное, решили побаловаться… Мой отряд прочесывал лес вокруг одного нефтяного промысла. Мы были осмотрительны, только недостаточно, поскольку знали, что все североафриканцы подорвались и убежали. Мы же не дураки, никто в россказни о привидениях не поверил. Я стоял на посту. Заметил впереди брошенный лагерь, достал бинокль посмотреть. И «Пепел Шивы» приварил к окулярам мои роговицы. Когда остальные ребята из отряда услышали мои вопли, они тоже  похватали бинокли, чтобы посмотреть, что случилось… Пострадали шестеро из семерых. Кроме одного, блядь, салаги по имени Флетчер — он все никак не мог запомнить, что надо снимать крышку с бинокля, видимо, это его и спасло. Но у Флетчера сорвало крышу. Единственный человек с нормальными глазами — и распсиховался. Наступил в подлеске на мину «клеймор» и уничтожил всех, кроме меня. — ОЧИ снова сфокусировались на футляре; Пенсиас поднял винтовку мистера Рэя. — Капитан, я достоин занять место на вашем корабле? Я понимаю, что вас Дюфрен лишил корабля, но и у меня потеря не меньше…
— Пенсиас, Дюфрен — не африканец. Он американец.
— У него зеленые глаза.  Как и у тех. И он видит. 
— Если хотите отомстить, почему бы вам не вернуться в Нигерию?
— Нет. Нет. — Пенсиас достал из чехла пули и принялся заряжать винтовку. — В Африке слишком много призраков. Восемьсот миллионов — так просто кинуться на них я не могу. Сначала Дюфрен; именно Дюфрен, он один. А следующей весной я, быть может, поохочусь в Скалистых. — Патроны один за другим со щелчком вставали на место. — Привычку надо вырабатывать потихоньку.
— Пенсиас, я в вас ошибся — вы не «почти полный псих». Вы подлежите принудительному лечению.
— Да, — согласился Пенсиас без сарказма.
— И вы по-прежнему рассчитываете, что я возьму вас с собой?
— Да. — Капрал включил Электроцелеуказатель. Прибор передавал сигнал непосредственно в ОЧИ, так что у Пенсиаса практически появился Электрический третий глаз: теперь он мог видеть одновременно и через прибор, и через прицел винтовки, даже если они смотрели в разные стороны. — Капитан, все просто, — сказал он. — Я вам нужен на управлении огнем, чтобы выудить Дюфрена. А мне нужно, чтобы вы довели корабль до того места, где мы его встретим. Мы друг для друга — неизбежное зло, а наши мотивы роли не играют.
Не вставая с корточек, он снова направил ОЧИ на горло капитана, поднял винтовку дулом вверх и нажал на спусковой крючок. На палубу плюхнулась безголовая чайка; подбежал Белый Негр с ведром и тряпкой. Пенсиас ярко-красно улыбнулся и опустил винтовку.
— Капитан, о моем душевном здоровье не беспокойтесь, — сказал он. — Помогите мне закрыть Дюфрену глаза, и мы прекрасно поладим. — Он громыхнул крышкой винтовочного чехла. — Может, сходим посмотрим на мостик, что скажете?

СУРОВЫЕ МЕРЫ

Ладно, швырнув в воду фен, акулу не убьешь. В XXI веке все приборы, втыкающиеся в розетку, оснащаются автоматическими выключателями, реагирующими на воду, чтобы защитить человека от смертельных электрических ударов, но Фрэнки Лонцо-то откуда это знать? В кино до сих пор люди то и дело жарятся в ванне.
Фрэнки испортил три удлинителя и чуть не лишился скальпа от удара обогревателем, который Майстербрау выбросила хвостом из воды, — и только после этого с неохотой признал, что ничего не выйдет. Он переключился на химическое оружие — нашпиговал блок «Спама» крысиным ядом и забросил куда поглубже. Майстербрау сожрала «Спам», фунт очистителя для духовок и сломанные часы с кукушкой, свинцовыми гирьками и выкрашенным радиевой краской циферблатом без каких-либо видимых признаков дурноты.
— Фрэнки, а чё бы просто не пристрелить ее? — поинтересовался Сальваторе, когда его товарищ сыпал сухой щелок в выпотрошенные бисквиты «Твинкиз».
— Помимо того, что Эхо меня в жопу отымеет? Сал, где я храню пистолет, а?
— В машине… а. Ну да.
— Ну да, — передразнил Фрэнки.
Отравленные «Твинкиз» тоже не подействовали.
Фрэнки решил, что утро вечера мудренее; а в среду на рассвете ему приснился кошмар, в котором у Майстербрау отросли крылья и она напала на Фрэнки на аварийной полосе Лонг-Айлендской автострады. Фрэнки пытался закрутить окна в машине, а та тем временем превращалась в коробку скаутского печенья. Фрэнки проснулся как раз в тот момент, когда Майстербрау готовилась раскусить его напополам.
— Ну все! — сказал он, падая с кровати.
За обедом он ел то, что полагается на завтрак, и заказал себе второй кофе, чтобы как следует взбодриться. Когда Фрэнки уже не мог усидеть на месте и унять дрожь в руках, он взял такси.
— Какие планы на сегодня? — спросил его таксист.
— Буду предпринимать суровые меры, — ответил Фрэнки.
Органы Управления Средой Акварезервуара располагались на запертом щите рядом с бассейном. На сенсорном экране можно было выбрать множество всяких нюансов; Фрэнки решил ИЗМЕНИТЬ УРОВЕНЬ ВОДЫ. На экране появилась пара анимированных пиктограмм: на той, которая была подсвечена сейчас, веселая гуппи плавала в аквариуме, заполненном почти до краев; на другой сердитая гуппи барахталась на дне почти пустого аквариума. Фрэнки приложил палец к недовольной гуппи.
— Эхо, я не понимаю, что произошло, — сказал он вслух. — Наверное, программу заглючило. А мы с Сальваторе вовремя не заметили, потому что… ну…
За спиной Фрэнки из воды появился плавник, потом рыло. Холодные кукольные глазки Carcharodon carcharias  уставились на итальянскую рыбью няньку, исполняющую свой злостный замысел. Акула подняла морду повыше, показалась челюсть-молотилка; с клыков стекала черно-зеленая слизь. После чего из воды показалась лапа — крапчато-серый четырехпалый придаток с когтями, похожими на осколки шифера. Она погладила кромку бассейна, совсем как человек, который пришел на пляж не в сезон и пробует воду. Видимо, не совсем подходящая: через миг лапа исчезла. Но глаза Майстербрау еще ненадолго задержались.
СОГЛАСНО ДАТЧИКАМ, СЛИВНЫЕ ОТВЕРСТИЯ БЛОКИРОВАНЫ, сообщил экран управления. ПЛАНИРУЕТЕ ЛИ ВЫ ОЧИСТИТЬ СЛИВНЫЕ ОТВЕРСТИЯ ПЕРЕД ТЕМ, КАК ПРОДОЛЖИТЬ ОПЕРАЦИЮ? То есть, надо влезть в аквариум и убрать что там мешает. Фрэнки нажал НЕТ.
СЛИВНЫЕ ТРУБЫ ОТКРЫТЫ, сказал экран. ПРИБЛИЗИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ СЛИВА ВОДЫ ИЗ АКВАРИУМА НА НИЗКОЙ СКОРОСТИ — 11 ЧАСОВ 10 МИНУТ.
— Слизь, — сказал Фрэнки. — Чем ты это засорила слив, сучка? — Хотя неважно. Фрэнки не возражал, если Майстербрау будет умирать медленно и мучительно, если только Эхо Папандреу не заедет со случайной проверкой. Не должна бы; у Фрэнки появилось внезапное предчувствие, что этот  план сработает. — Попалась, рыбка. — Он снова запер сенсорный экран и обернулся к бассейну; поверхность воды была гладкой и черной, как кишки дымохода. — Майстербратец, одиннадцать часов. Пора прощаться.
Покачавшись немного с пятки на носок, Фрэнки направился в комнату с телевизором, затемнил окно, и они с Сальваторе сели смотреть «Сеанс в среду утром». Сал тоже был в хорошем настроении — он только что получил в подарок на день рождения новые часы, «Таймекс-Филармонию» на шестьдесят четыре голоса.

14

«Клуб 33» — это секретный клуб в Диснейленде, единственное место на территории парка, где подаются алкогольные напитки. Уровень секретности настолько высок, что далеко не все работники знают о его существовании — на площади Нового Орлеана, рю Руайяль, 33, рядом с «Пиратами Карибского моря» и справа от ресторана «Голубая старица». Единственным указателем служит овальная металлическая табличка с завитушками и числом «33», прибитая у двери… История гласит, что там собирался жить и развлекать высоких гостей сам Дисней, поэтому на третьем этаже устроили квартиру. Но Дисней умер раньше, чем ее достроили, и там сделали частный клуб… В «Клубе 33» была установлена система прослушивания: в люстрах спрятаны крохотные микрофоны. Мой информатор расспросил официанта, и тот ответил, что Дисней собирался подслушивать застольные беседы. Еще официант показал скрытую камеру в посудном буфете… Может показаться, что Дисней на старости лет несколько сбрендил. По всей видимости, он планировал с людьми еще и разговаривать — через лосиную голову, которая висела в Зале Трофеев. В нее был вделан динамик.
Уильям Паундстоун, «Секреты поважнее»

ВОРОТА РОДНОЙ МАТЕРИ

У подножья «Нового Вавилона» стояло несколько грузовых фургонов без какой-либо маркировки, и несколько Электронегров что-то оттуда выгружали. Под руководством белого мужчины в безупречном сером костюме они встали в цепочку и передавали друг другу деревянные ящики: в каждом фургоне их было штук по тридцать-сорок, — затем их опускали в люк; из-под земли Автоматически поднимались коричневые руки и принимали ящик за ящиком. На эту деятельность никто не обращал внимания — ни многочисленные строители, ни туристы, ни снующие туда-сюда пешеходы: во-первых, потому, что на Негров обычно не обращали внимания вообще, а во-вторых, если в ком и могло пробудиться любопытство, то они больше смотрели на сам небоскреб.
Даже Джоан, считавшая небоскребы одним из самых неполиткорректных творений человека, смотрела на него с благоговением. «Вавилон», подобно какому-нибудь огромному европейскому собору, настолько непохожему на окружающие простенькие домишки, что кажется, будто он сложен из иной реальности, нельзя было ни сравнивать, ни ставить в один ряд с остальными высотками Манхэттена. Он располагался в северной части острова относительно уединенно, отчего лишь сильнее казалось, будто это нечто уникальное, небывалое и невиданное. Зиккурат: сталь и стекло смело устремляются вверх спиралью громадных, черных как смоль ступеней — от таких пропорций кружится голова… а оно ведь еще и наполовину не достроено. Что будет, когда его закончат, когда его и без того невероятная высота увеличится еще вдвое,  — уму непостижимо.
— Дорогуша, не мучайся, — утешила Змей, заметив борьбу чувств на лице Джоан. — Не грех признавать, что это красиво. Ты наверняка знаешь, что Фрэнк Ллойд Райт хотел построить в Чикаго что-то подобное еще в 1950-х. Башню «Иллинойс» в милю высотой… Помню, в «Баха Диарио» на первой странице напечатали эскиз. «Еl Visiόn Fabuloso de Futuro». Просто роскошно. Затратно, непрактично, замысел внушал ужас большинству архитекторов того времени, но все равно роскошно. Я бы дорого дала за то, чтобы оказаться перед его воплощением — а еще лучше, на его вершине — всего на пять минуток.
— Да, Змей, но дело в том, — ответила Джоан, — что я девять лет проработала ревизором у Гарри и чувствую некоторую ответственность за этого монстра. Опосредованно, но все же… Когда его тень вытягивается через реку Гарлем и накрывает Южный Бронкс, когда городу приходится расширять канализацию, чтобы говну из «Вавилона» было куда стекать, — отчасти это мои навыки работы с общественным мнением.
— Ну, если ты считаешь, что ответственность твоя, можно и видом полюбоваться.
Айн Рэнд, как обычно, высказалась недвусмысленно.
— Это самое великолепное здание, которое мне доводилось видеть! — сказала она. — Это архитектурный триумф человечества!
— Погодите, сейчас мы вам еще фойе покажем, — сказала Джоан.
«Вавилон» не был охраняемой крепостью, и по его громадному радиусу располагалось великое множество разнообразнейших входов — дверей, которые вращались, распахивались и разъезжались, а также порталов с Электродиафрагмами, — но самым заметным входом были великие Ворота, располагавшиеся в самой южной точке. В первых пресс-релизах их называли Воротами Родного Языка, а потом шутники-обозреватели переименовали их в Ворота Родной Матери. То были двери высотой 153 фута из позолоченной стали и черного хрусталя, вделанные в огромную притопленную арку. Из-под арки застывшим потоком лавы вытекали гнутые мелкие ступени из черного мрамора — смотрелось элегантно, хотя из-за того, что они были неровными, люди часто спотыкались и падали (зимой положение обострялось, когда теплый воздух, дувший из широко раскрытых Ворот, растапливал снег, который тут же снова замерзал толстенными пластами на нижних ступенях и перед лестницей; говорили, архитектор Лонни Мацусида пыталась разработать действенное технологическое решение данной проблемы).
То, что находилось за воротами, походило не столько на фойе, сколько на каньон под крышей, по обеим сторонам которого высились утесы с балконами. Балконы тут и там рассекались искусственными водопадами, а на полу рядами стояли фонтаны с подсветкой и аккуратно подстриженные деревья и кусты. В честь знаменитых висячих садов Вавилона с потолка на длинных шнурах свисали белые керамические платформы с генетически модифицированным буйнорастущим плющом; с плети на плеть порхали Электроколибри, по капельке поливая растения и смахивая пыль с листьев; иногда, потеряв контроль, птахи разбивались об утесы.
Кончался каньон округлой залой со сводом — такой большой, что туда запросто помещался купол базилики Святого Петра, и еще хватило бы места для злобного швейцарского гвардейца с арбалетом. Из центра потолка спускалась цепь с массивной медной сферой, изображающей Землю; она висела в метре над плечами колосса, ликом похожего на раба, освободившегося от пожизненной каторги: на нем читались радость, надежда, гордость, праведность и зерно безумия. На каменной скрижали у постамента было написано: АТЛАНТ РАСПРАВЛЯЕТ ПЛЕЧИ.
— Ну, что скажете, Айн? — спросила Джоан. Она подняла Электролампу над головой, чтобы джинния могла разглядеть все получше.
— Мне кажется, — сказала Айн Рэнд, будто бы делясь сокровенными размышлениями, — если бы вы могли любить человека, чья мысль все это породила… если бы вы приняли его ценности настолько, что вышли за него замуж… то было бы еще не все потеряно. Ваше увлечение так называемым «либерализмом» вроде охраны природы характеризует вас как альтруиста и деятельного мистика, но, возможно, вас еще можно спасти. Придется объяснять вам достоинства эгоизма.
— О, здорово, — проговорила Джоан. — Вот вы о чем.

КТО УПРАВЛЯЕТ «КЕНГУРУ»

— Значит, вы заявляете, что ваша философия объективизма абсолютно последовательна, — сказала Змей, когда лифт третьего уровня в «Новом Вавилоне» вез их от 120 до 180 этажа, — и что человек, который согласен хотя бы с малой ее частью, самоочевидно соглашается с ней целиком.
— Правильно, — сказала Айн Рэнд.
— И следовательно, каждая, кто верит в силу разума и считает себя рационалисткой, должна автоматически соглашаться со всем, что вы говорите.
— Поскольку я права, почему бы всем мыслящим рационально людям со мной не согласиться?
— Да… и отсюда следует, как Э. Ли следует за Робертом, что любой, кто с вами не согласен, по определению нерационален. 
— Если человек не может указать на конкретную ошибку в моих предпосылках либо выявить скрытую противоречивость моих выводов, то да, его следует считать нерациональным. А если он будет настойчиво отрицать реальность и дальше после того, как ему объяснят, как обстоят дела на самом деле, то его придется признать еще и безнравственным.
— И когда вы разработали эту философию?
— Миллиарды лет назад. Я придерживалась этой философии, сколько себя помню. Я в этом вопросе готова отдать должное лишь Аристотелю; а вся история западной мысли с IV века до нашей эры сводится к борьбе между Аристотелевой логикой и мистицизмом Платона.
— И вот появились вы, чтобы восполнить пробелы в системе Аристотеля.
— Чтобы очистить ее от налета платонизма. «Платон мне друг, но истина дороже» — эти слова приписываются Аристотелю. Первая часть фразы — сантименты сбитого с толку человека; Платон никакой не друг, он достоин лишь презрения. Дорога только истина. Истина, осознанная мыслящим сознанием.
— Иными словами, всеобщим здравым смыслом.
— Смыслом — да. Только не всеобщим. Такое бывает до обидного редко.
— Мне тут не совсем все ясно, мисс Рэнд, — сказала Змей. — Простите мое непочтение, но, принимая во внимание то, во что вы вроде бы верите, я вообще не понимаю, почему вы выступаете за личную свободу.
— Отсутствие принуждения — необходимая предпосылка для мышления. Под дулом пистолета человек думать не может.
— Да, но поскольку вы говорите, что придерживались этой философии, сколько себя помните, то я вынуждена считать, что вы родились сразу со всеми нужными знаниями и никогда не ошибались. А когда вы к этому добавили, что вы — первый философ после Аристотеля, которому есть что сказать, — такая жемчужина скольких там, двадцати четырех столетий? — получается, что обычным людям-то и думать самим уже не нужно.
— Никто не может заставить  человека согласиться со здравым смыслом, — ответила Айн Рэнд. — Это явное противоречие альтруистов! Человек волен отрицать реальность, если ему хочется, — но если ему хочется именно этого , он должен быть готов и к последствиям. У таких людей нет права пользоваться плодами моего  мышления.
— Эти последствия, — сказала Змей, — они подразумевают…
— Провал, — перебила Айн Рэнд. — Предельное последствие для тех, кто отрицает реальность, — неизбежный провал. Вглядитесь в любого никчемного бродягу, и под слоем грязи увидите человека нерационального.
— Этаж сто восемьдесят , — объявил лифт.
— Думаю, теперь я вас поняла, — сказала Змей.
Согласно планам Лонни Мацусиды, по окончании строительства «Вавилон» будет насчитывать 500 этажей, иметь такой же шпиль, как и у «Феникса», отчего общая высота составит 5831 фут. Пока же башня была полностью остеклена только до 189-го этажа; стальная конструкция же высилась на 228 этажей. Именно до этой кульминации поднялись Джоан, Змей и Айн Рэнд в поисках матери Гарри Винифред Гант, которая работала на «Вавилоне» прорабом. Последний участок они проехали в рабочем лифте с сеткой, Змей и Джоан — в касках, выданных лифтером, Автоматическим Слугой по имени Мелвин-261.
На верхнем ярусе «Вавилона» башенные краны-«кенгуру» перетаскивали стальные балки и фермы — «кенгуру» они назывались потому, что крепились на подвижных платформах, которые поднимались гидравлическими домкратами и могли запрыгивать вверх по мере роста здания. Также там был специальный Центр управления «кенгуру», сокращенно — ЦУК: защищенная от непогоды кабина с суперкомпьютером, системой наблюдения и средствами связи, позволявшими Винни Гант общаться со всей строительной бригадой.
Разумеется, в строительстве было задействовано много Автоматических Слуг, но профсоюзы и федеральные законы требовали, чтобы значительную часть работ выполняли люди. На самом верху этими людьми были коренные американцы, в основном — нью-йоркские и канадские могавки, чей вестибулярный аппарат и бесстрашие на высоте уже стали поистине легендарными. Помощником Винни работал ветеран по имени Джим Росомаха — они с ней трудились бок о бок с 1975 года: он только начинал тогда строительную карьеру помощником сварщика. Первые два года у них происходила любовь, и угли этого романа до сих пор не погасли; в какой-то момент речь даже заходила о свадьбе, но в 1978 году в сюжет ворвался Джерри Гант. Джоан иногда задавалась вопросом, насколько отличался бы Гарри — и не только в смысле акрофобии, — если б его отцом был индеец.
— Джимми, — сказала Винни Гант в рацию, — поднимись на 2–2—7, северо-восточный участок. Уорнера-990 опять сдуло. — На одном из мониторов было видно, как на страховочном тросе раскачивается Автоматический Строитель: он улыбался, даже вися над пропастью. — Когда вытащишь, отправь его в мастерскую, пусть проверят гироскопы.
— С техобслуживанием проблемы? — поинтересовалась Джоан.
— Обычная параша, — ответила Винни. Она была крупной женщиной, по-прежнему мускулистой в свои шестьдесят восемь; понятно, откуда у Гарри такие мышцы. — Влияние среды, стандартный износ. Но все равно пусть уж лучше андроиды падают, чем люди.
— Серьезных происшествий не было?
— Никто не погиб, слава богу. Я тут строго придерживаюсь правил безопасности. Разумеется, бывает, пнут инструмент или коробку с едой, и они улетают за сетку. И что занятно — похоже, что они просто таки примагничиваются к такси; двум «шашечкам» мы пробили двигатели.
Змей нахмурилась:
— А страховка это возмещает?
— Не-а. Мы просто отключаем лифты, и до нас не могут добраться, чтобы подать в суд. — Она подмигнула. — Так что тебя к нам привело, Джоан? Вы с Младшеньким же не воссоединиться решили?
— Хм. В смысле, как муж и жена — нет, — ответила Джоан. — Ну можем иногда… выпить кофе.
— Ладно, не буду напирать, — пообещала Винни. — Рада тебя видеть.
— Вообще-то, — начала Джоан, — мы с моей подругой Змеем и вот Айн… — она погладила Электролампу, — зашли поговорить с Джерри. Когда я ему звонила, он не смог ответить, на каком этаже вы живете.
— А… — Винни рассмеялась. — Это все из-за Гарри. В виде бонуса за то, что я тут руковожу стройкой, он хотел поселить нас как можно выше, а верхний этаж каждую неделю меняется. То и дело является бригада перевозчиков, которая перебрасывает все наши пожитки на несколько этажей вверх. У меня проблем с привыканием нет — правая половина мозга развита лучше, — зато Джерри приходится каждый раз, как он выходит, писать инструкции. Я тебе так скажу: у меня вот-вот будет перерыв, я спущусь с вами. — Она мотнула подбородком на Лампу. — А это что?
— Мой новый ориентир в жизни, — ответила Джоан.
— Где купила? Электроориентир Джерри бы пригодился.
— Я философ, — вставила Айн Рэнд.
— Ха, — хмыкнула Винни Гант. — Ха. Клевая мысль. Это бы Джерри, наверно, тоже не помешало.

ЗНАК ДОЛЛАРА

Если телосложение Гарри Гант унаследовал от матери, то любовь к хаосу — и игрушкам — от отца.
Выйдя на пенсию, Джерри стал коллекционировать старые журналы: старался собрать полные подшивки, по возможности в оригинальном печатном формате. Они аккуратно стояли на полках этой огромной квартиры, но расставлял их не Джерри — сам бы он предпочел сваливать их в кучи вдоль стены, — а вездесущие носильщики, из-за которых он никак не мог запомнить, где живет: сотни номеров «Иллюстрированной газеты Фрэнка Лесли», «Субботней вечерней почты», «Журнала Грэхема», «Атлантического еженедельника», «Американского Меркурия», «Жизни», «Журнала Скрибнера», «Дамского альманаха Гоуди» и прочее — о многих Джоан никогда не слышала, но Змей пожирала их взглядом с очевидной ностальгией.
— Последнее пополнение, — поделился Джерри, показывая на металлический стеллаж, заполненный микропленками с полным собранием «Уолл-Стрит Джорнэл». — Вы не поверите, но их финансовые репортажи иногда перемежаются весьма интересными очерками. Некоторые — просто жемчужины истории, отличные байки, не вошедшие в обычные учебники. Например, вы знали, что во время Второй мировой войны союзники планировали построить авианосец из льда?
— Придумал человек с короткой фамилией? — уточнила Змей.
— Ну да, наверное. Так с ходу не вспомню…
— Могу себе представить, — сказала Змей.
— А почему на микропленках? — спросила Джоан.
— М-м? Ну, она же ежедневная. А квартира все же не настолько  велика. И вообще-то с каждой неделей становится все меньше.
— Но разве «Уолл-Стрит Джорнэл» нет на дисках или хотя бы на цифровых пленках?
Джерри Гант пожал плечами:
— Может, и есть. Но мне нравится крутить такие маленькие бобины.
— Ладно, мистер гениальный профессор, — сказала Винни Гант, заходя в прихожую. Бельевой прищепкой она прицепила Джерри на подтяжку клочок бумаги. — С одной стороны написан этаж, а с другой — карта, как пройти к лифту, отмечены все западни и зыбучие пески. Постарайся до вечера не потерять.
— Хорошо, мамочка, — ответил Джерри, нисколько не испугавшись ее резкости. Именно это, среди прочего, с самого начала Винни в нем и привлекло — хотя Джерри был мужчиной некрупным, но редко чего боялся. «Я знаю, отчасти это связано с тем, что он еще и реальность от истории не слишком хорошо отличает, — призналась однажды Винни Джоан. — Но я не раз замечала, что его сторонятся уличные грабители и агрессивные собаки, поскольку он просто не воспринимает их серьезно. Это своего рода сила».
— Мне пора снова наверх, — сказала она, слегка наклонив голову, чтобы поцеловать Джерри. Айн Рэнд заерзала в Лампе, и Джоан поняла, что эта картина — мать признанного гения на полголовы выше мужа — не очень соответствует объективистской парадигме героя-мужчины и его боготворящей женщины. Но Винни вскоре ушла, похлопав перед уходом Джоан по плечу, и Айн постаралась укрепить свое впечатление о Гантах каким-нибудь комплиментом.
— Подтяжки у вас хорошие, — сказала она, не упоминая в хвалебной ремарке прищепку и записку. Подтяжки у Джерри были ярко-красные с узором в виде долларов.
— Ну спасибо! — ответил Джерри. — Мне их Винни купила на распродаже. Пока сидел на этой старой грейпфрутовой диете из «Пост», я сбросил двадцать футов — это, по сути, контролируемое недоедание, — а купить подтяжки куда проще, чем ушивать штаны в талии. В любом случае, я вряд ли удержу такой вес.
— Вы как историк, — продолжала Айн, — наверняка знаете, что знак доллара — это буквы, обозначающие Соединенные Штаты, то есть US, наложенные друг на друга. И я всегда считала, что этот символ идеален для человека, занимающегося свободной торговлей, человека проницательного. Такого, как ваш сын.
— Гарри хороший мальчик, — согласился Джерри. — Но вот, боюсь, что эта версия про знак доллара — неверная.
У Айн на устах застыла улыбка.
— Простите?
— В смысле, я, разумеется, уже слышал эту теорию с первыми буквами и понимаю, что ярому американофилу она может прийтись по душе. Но именно такая притягательность и подозрительна. Как правило, чем романтичнее кажется легенда, тем вероятнее, что это выдумка.
— Вы предполагаете, что знак доллара — это не буквы US?
— Я не предполагаю. Я читал оксфордскую монографию по данной теме и эссе в «Харперс» — оно, правда, не такое серьезное. Слово «доллар» — богемское, произошло оно, разумеется, от «Йоахимсталера» или, сокращенно, «талера» — первой серебряной монеты, отчеканенной в 1519 году под руководством немецкого графа Шлика. А знак доллара Томас Джефферсон почти наверняка скопировал с испанского пиастра, то есть песо , который во время Революции ходил в Американских Колониях.
— Песо! — взорвалась Айн. — Песо!
— Песо, да. И этот символ — наверняка скорописное обозначение песо, не U, наложенное на S, а Р, быстро написанное поверх S. Либо искаженная восьмерка. Кстати, вы в курсе, что Бенджамин Франклин хотел, чтобы национальной птицей была индейка, а не орел?
— Какая нелепица!
— Нет, так говорят документы. Франклин…
— Песо скорописью! Смешно! Этому нет никаких подтверждений.
— Стопроцентных — нет. Это вопрос исторический, а не точной науки. Но преимущество на стороне свидетельств…
— Преимущество! — плюнула Айн. — Статистика, хотите сказать? Это не доказательство! Мое объяснение, бесспорно, гораздо рациональнее. Не скажете же вы, что это не так!
Джерри Гант нахмурился.
— Кажется, именно это я только что и сказал.
— Ну все, ребята, возьмите тайм-аут, — предложила Джоан и опустила занавес, накинув на Электролампу вышитую салфетку.
— Это тебе о чем-то говорит, Джерри?
— Хм-м, — промолвил тот, разглядывая тряпку. — Это из «Клуба 33». Гарри купил тебе членскую карту?
Джоан покачала головой:
— Этот клуб — он в Атлантик-Сити?
— Нет, в Анахайме, Калифорния. В Диснейленде.
Джоан со Змеем переглянулись.
— Только в Диснейленде или в парижском Евродиснее тоже есть?
— Нет, он только один. — Джерри улыбнулся. — «Клуб 33» — уникальная аномалия в истории, я такие обожаю. — Он кивнул на коробку-головоломку, которую держала Змей. — Что там у вас еще?

ИРОДИАДА С ХРЕНОМ

— Так, значит, изначально этот «Клуб 33» задумывался как частный обеденный зал для почетных гостей самого Диснея?
— Иностранных сановников и прочих, — подтвердил Джерри. — И для ученых — Дисней был влюблен в технику. Есть даже легенда, ничем, правда, не подтвержденная, будто Дисней велел криологам заморозить свое тело в надежде, что когда-нибудь в будущем его воскресят. В более невероятных версиях этого мифа говорится, что криогенная установка спрятана под «Пиратами Карибского моря» по соседству с клубом.
— Это вымысел?
— Согласно свидетельству о смерти, Диснея кремировали, — сказал Джерри. — Его прах предан земле в мемориальном парке «Лесная поляна» в Глендейле, Калифорния. Многие мои коллеги, работающие в той же области, что и я, побывали там и сами в этом убедились.
— Мистер Гант, извините за нескромный вопрос, — вставила Змей Эдмондс, — а в какой именно области  вы работали? Что из истории вы преподавали?
— В старших классах — социологию, — ответил он, выделив последнее слово явными кавычками. — Приукрашенную географию. Слава богу, это уже позади — не то чтобы я не любил своих учеников, но каждый день с семи до четырех, плюс собрания… На мой вкус, это слишком структурированно и отнимает чересчур много времени, даже с летними каникулами. Мне больше нравится более гибкий график, как, например, на пенсии. А что касается области именно науки — в университете Нью-Джерси я получил междисциплинарную степень: адоксография американской культурной истории и фольклорные антропологические расследования.
— Вводный курс по аллигаторам в канализации, — перевела Джоан.
— В канализации действительно водились аллигаторы, — сказал Джерри Гант. — Правда.
— Я знаю, — ответила Джоан, — уж поверь.
Джерри вставил и «Бетамакс», и восьмидорожечную кассету в соответствующие устройства. Его кабинет представлял собой подлинное слоновье кладбище древней аудио-видео-аппаратуры — инструментарий фольклориста-расследователя, спасенный из мусорок и отреставрированный. Сложно предсказать, какая важная мелочь окажется сокрытой в дорожках виниловой пластинки на 78 оборотов, или в магнитном слое бобин для катушечного магнитофона; к тому же весьма забавно перематывать эти катушки, крутить ручку старинного патефона «Виктрола» и смотреть, как звукосниматель танцует под музыку прошлого.
Но не вся аппаратура в кабинете Джерри устарела: его «Крэй» был гораздо современнее, чем у Джоан. «Бетамакс» и магнитофон для восьмидорожечных кассет были к нему подключены.
— Мы оцифруем звук и видеоряд, и компьютер их синхронизирует, — сказал Джерри, запуская компьютер. — Веселье весельем, но монтировать звук вручную с восьмидорожечной кассеты без кнопок перемотки и паузы — это хуже, чем заноза в жопе.
Сначала они посмотрели видеокассету без звука: компьютер выдавал изображение на монитор и одновременно записывал его на диск. В изысканном ресторане за столиком сидели два человека и что-то говорили официанту, одетому в синий смокинг с эмблемой «Клуба 33». Луноликий мужчина, сидевший по левую сторону от официанта, выглядел знакомым.
— Джон Гувер, — сказала Джоан.
— Джон Эдгар Гувер, — поправил Джимми.
Змей кивнула.
— Ну конечно. Я сразу поняла,  что видела его где-то.
— Погоди, — сказала Джоан, — Дж.  Эдгар Гувер? Старый руководитель ФБР?
— Главный федеральный агент, — подтвердил Джерри.
— Но на экране Джон  Гувер, диснеевский техник, который изобрел Автоматического Слугу.
— Нет, — сказал Джерри, — того Джона Гувера я знаю; я как-то встречался с ним в «Промышленных Предприятиях Ганта» до того, как вы с Гарри поженились. Он вообще не был похож на Дж. Эдгара Гувера.
— Но мы встречались с Джоном Гувером вчера, и он был похож на Дж. Эдгара Гувера. В смысле, на этого  Гувера.
— Джоан, над тобой, наверное, подшутили. Я даже сомневаюсь, что Джон Гувер еще жив. Когда мы с ним встретились, он уже был стар и болен. Сейчас ему было бы уже под сотню.
— Хорошо, уточним еще раз, — сказала Джоан. — Дж. Эдгар Гувер тоже умер, да?
— Да, — ответил Джерри.
— Мертвее некуда, — добавила Змей.
Мужчины на экране закрыли меню и отдали официанту, экран почернел. Потом крупным планом появился бланк заказа книги с колонками «название», «автор» и «шифр». Возник стержень механического карандаша и вписал в строке «шифр»: НЙПБ/171.303 607 949 6. Картинка задержалась секунд на пять, потом экран снова почернел, далее — белый шум.
— Коротенькое кино, — сказал Джерри. — Послушаем аудио.
Команды он вводил с клавиатуры, отвергнув систему распознавания голоса. Снова пошел видеоряд с нечетким звуком; похоже, тайные микрофоны в «Клубе 33» дышали на ладан.
— А с кем это Гувер? — поинтересовалась Змей. То был худой мужчина в безупречном сером костюме, со шрамом на переносице. — Он ведь тоже известный?
— Это Рой Кон, — сказал Джерри. — Адвокат обвинения. Старший юрисконсульт Постоянного сенатского подкомитета по расследованиям Джо Маккарти. Странно, что такие люди обедают в «Клубе 33». Хотя, конечно, они без труда могли бы получить гостевые пропуска…
— А кто-нибудь из них знал Диснея лично? — спросила Джоан.
— Думаю, Гувер знал. Уолт был ярым правым и считал, что нужно поддерживать местное отделение ФБР.
— А вы разбираете, что он говорит? — поинтересовалась Змей.
— Нет, — ответил Джерри. — Я постараюсь немного подкрутить… — Нажав клавишу, он остановил воспроизведение и напечатал: ЗАПУСК ДЕВАВИЛОНДОРОЖКА Х8УСИЛИТЬ.
— Что такое «Девавилон»? — спросила Джоан.
— По названию видно. Преобразует невнятную речь во внятную. Убирает статику и фоновые шумы, минимизирует эхо, по необходимости делает обоснованные прикидки, какое слово точнее соответствует записанной последовательности звуков. С ее помощью я расшифровывал записанные задом наперед подсознательные сообщения со старых рок-н-ролльных альбомов.
УСИЛЕНИЕ ЗАВЕРШЕНО, замигало на мониторе. ВАРИАНТЫ (А/Б).
— Хм-м, — промычал Джерри. — Иногда бывает, если запись совсем уж плохая.
Он ввел: ЗАПУСК БЕТАВИДЕО С ВАРИАНТОМ А.
— Господа готовы заказывать? — сказал официант в синем смокинге. Судя по всему, господа были еще не готовы, так что официант продолжил, но тут же одновременно заговорили и Гувер с Коном.
— Вопрос приятный, нет?
— Как давно… — начал Рой.
— Я б за… — одновременно сказал Гувер.
— …ты здесь…
— …казал…
Неловкая пауза. Официант мнется, Кон и Гувер недовольны.
— Черт, давай ты, — сказал Гувер, нервно махнув Рою рукой.
— Ну что ты, — сказал Рой — нарочито вежливо. — Я после тебя.
— Раз так — уговорил, — сказал Гувер. Сложил руки, повернулся к официанту и произнес: — Значит, дайте мне Иродиаду с хреном. Отварите с маслом моркови и добавьте муската, не сильно мало, не забудьте — тушить умеренно. Если ужинаем плотно — творожно-рисовый пудинг, больше киселя. И подлейте еще вина мне.
Официант кивнул и повернулся к Рою:
— А вы, сэр?
— Я, наверно, съем салат — вегетарианский, протертый и строганный.
— Вам заправить сразу?
— «Тысяча островков», — ответил Кон. — Но без яичного порошка.
— Как скажете, сэр. — Официант показал на пустой бокал Роя. — Вам подливать? Вино приличное? — Кон кивнул.
— Ты так себя уморишь, что за порочные упражнения, — возмутился Гувер. — Ты питаешься некачественно, Рой.
— Не в пример тебе, — сказал Рой, возвращая меню официанту. — Но я могу и в твоем корыте поклевать…
Черный экран, бланк заказа книги.
— Что такое Иродиада с хреном? — спросила Джоан.
— Наверное, héron en sauce hiver, — предположил Джерри Гант. — «Девавилон» не очень хорошо справляется с иностранными фразами с сильным акцентом. Это цапля под «зимним соусом». — Он погладил себя по животу. — От нее толстеют.
— Ну, диалог, похоже, правдоподобный, — рассудила Змей. — Так что же у него там за второй вариант?
— Посмотрим, — сказал Джерри. И напечатал: ЗАПУСК БЕТАВИДЕО С ВАРИАНТОМ Б.
Результат Б… гм, несколько отличался.
— Господа, готовы приказывать? — сказал официант в синем смокинге. Судя по всему, господа были еще не готовы, так что официант продолжил, но тут же одновременно заговорили и Гувер с Коном.
— Запрос: приоритет…
— Код авто… — начал Рой.
— …риза… — одновременно сказал Гувер.
— …ции…
— …косая…
Неловкая пауза.
— Черта два три, — сказал Гувер, нервно махнув Рою рукой.
— Ноль сотых, — сказал Рой. — Апостроф дробь два.
— Расклад сил, — сказал Гувер. Сложил руки, повернулся к официанту и произнес: — Значит, дайте мне мир идеальных негров. Отбракуйте массу уродов, избавьте от мутантов и всех аномалий, всех заблудших и злонамеренных. Если нужен новый план, то творить расу будем с полного нуля. Подобают все начинанья.
Официант кивнул и повернулся к Рою:
— Офицер?
— Я намерен разыграть реальность против идеологии.
— А отправная фаза?
— Тысяча острасток, — ответил Кон. — Поироничнее, исподтишка.
— А скажите, сэр, — официант показал на пустой бокал Роя, — как понимать — «поироничнее»?
— Когда тебя умоют самые прочные убеждения, — с горячностью сказал Гувер. — Ты заставишь их раскаяться, Рой.
— Непременно, — сказал Рой, возвращая меню официанту. — Но я могу всех, кого тебе надо, убрать…
Экран темнеет. Механический карандаш вписывает: НЙПБ/171.303 607 949 6.
— Хм-м, — промычал Джерри Гант. — Хм-м. Ну и ну.
— Прокрути еще раз, — сказала Джоан.

15

Давайте для начала выберем путь правды, увидим ее такой, какая она есть, и расскажем все, как есть, будем искать правду, говорить правду и с правдой жить. Вот что мы будем делать.
Ричард Милхаус Никсон в 1968 году, давая согласие на свое выдвижение кандидатом на президентский пост от республиканцев.

Хочу быть лошадью.
Елизавета II в возрасте семи лет о своих планах на будущее

ПЛЕМЯ, НЕ ПРИНАДЛЕЖАЩЕЕ К БОЛЬШИНСТВУ

К закату «Ябба-Дабба-Ду» была готова к отплытию. Подготовка Морриса к несмертельным боевым действиям завершилась в мгновение ока: оказалось, что все нужное оснащение и оборудование есть либо на корабле, либо в хранилище Пиратской бухты, а звонок Фило застал Морриса уже на острове Свободы. Сложнее всего было собрать остальной экипаж — некоторые не реагировали на звонки пейджеров. Лекса Тэтчер и Эллен Левенгук несколько часов колесили по городу в своих машинах — каждой предстояло отыскать шестерых из двенадцати пиратов. Чтобы добраться до Нормы Экланд и Асты Уиллс, Эллен понадобилась кошка — они уединились на вершине другого заброшенного маяка, в верхней части Кони-Айленда; а когда Лекса нашла палестинских Каценштейнов в «Русской чайной» на Манхэттене, оказалось, что их «астон-мартин» только что отбуксировали на арест-площадку, так что их всех, плюс Ирму Раджамутти, пришлось втиснуть в «жука».
Но к исходу дня все уже собрались в Бухте. На пусковой палубе Моррис загружал в аппараты четыре желтых буйка, стараясь не замечать донимавшую его палестинскую родню. Аста, Норма, Ирма, Маршалл Али, Двадцать Девять Названий, Осман Хамид, Джейл Боливар и Эллен Левенгук спустились в лодку — с ними была и Серафина, которая упросила Эллен взять ее с собой, чтобы одарить одного героя напутствиями в дорогу. Фило обошел пирс, тщательно осматривая корпус лодки: его утренний оптимизм сменился глубокой, почти тягостной задумчивостью.
— Не передумал? — спросила Лекса. Она ходила с ним, держась за руку.
— Мысли, мысли, — ответил Фило. — Это ведь совершенно безумная авантюра, да?
Лекса кивнула.
— Многие бы так, видимо, и сказали.
Фило тоже кивнул. Потом добавил:
— Я думал о Флоре. О 04 годе… — Он сжал руку Лексы. — Ты же видела, как при Пандемии умирали люди? Своими глазами, не по телевизору?
— Я потеряла нескольких близких друзей, — ответила Лекса. — Я все время либо была с ними, либо делала репортажи. Вместе с Эллен, пока ей не сообщили, что болен ее близкий человек. И Джоан тоже была в гуще всего… В том году ее мать выступила против Папы, так что она все лето металась туда-сюда между Бостоном, Нью-Йорком и Филадельфией. В последний день чумы, когда правительство наконец стало организовывать центры помощи, она отправилась в Бруклин. Джоан была в Бед-Стае, когда все загорелось. Как всегда, в своем репертуаре — ее чуть не пристрелил какой-то тип из национальной гвардии.
— М-м, — протянул Фило, — у меня тоже так было.
— Меня до сих пор поражает, — сказала Лекса, — сколько людей заявляют, что не присутствовали при Пандемии либо что-то в таком вот духе, — это все равно что говорить, будто в день великого потопа они уехали за город.
— Ну, — ответил Фило, — тебе известно, что меня тогда действительно не было.
— Это другое. Я не об этом. Тебя-то при Пандемии здесь и впрямь  не было.
Фило вышел в море примерно за год до того, как разразилась чума, — моряком 100-футового капера в составе экобригады «Воинов Радуги». Это, можно сказать, было преддверием деятельности Фило на «Яббе-Даббе-Ду». Воины обошли всю Атлантику — от моря Уэдделла на юге, где брали измором японский флот, который незаконно черпал криль, до Датского пролива на севере, где вытаскивали дрифтерные сети исландских рыбаков, — а также мотались с запада на восток, от Бискайского до Мексиканского заливов в поисках того, какие еще неправильности исправить. В каком-то смысле Воины походили на голландцев из Пенсильвании, с которыми вырос Фило: принципиальные, работящие, густобородые отшельники, они отрицали индустриализацию и насилие. У них на борту был коротковолновый приемник, но использовался он лишь для того, чтобы слушать сводки погоды и получать сведения о потенциальных мишенях с базы в Бостоне; почту им отправляли в тот порт, куда капер вроде как планировал зайти в ближайшее время, но эти предсказания зачастую оказывались ошибочными, и корреспонденцию пересылали из порта в порт. Поэтому Фило и не сразу узнал, что стал отцом.
— Закончив университет, — рассказывал он Лексе, — мы с Флорой разошлись и не виделись несколько лет. — Потом снова встретились в 03 году на пикнике, это была встреча с однокурсниками, а сразу после этого я ушел плавать и… ну, в общем, сама понимаешь, что произошло. Пенсильвания тогда была красным штатом, очень  красным, там даже постановили, что поездка в другой штат делать аборт — преступление, ну и развернулась борьба насчет конституционности такого постановления. Верховный суд должен был вынести решение через две недели, а оно могло быть любым, так что Флора поняла: у нее всего несколько дней, а со мной связаться возможности не было. Так что взамен несостоявшегося разговора она мне написала письмо…
Письмо она отправила на старый адрес в Филадельфии; оттуда оно попало в Бостон, побывало в Порто-Алегре, Абиджане, Гибралтаре и Кале и лишь после этого нагнало Фило на Фарерских островах. К тому времени с даты, обозначенной на первом штемпеле, прошло десять с половиной месяцев, а с того рокового пикника — почти целый год. Фило прочел полдюжины листов, исписанных мелким почерком, сидя на лавочке у «Скандинавского дома» в Торсхавне, быстро провел в уме несколько арифметических действий и понял, что уже с мая является отцом, в крайнем случае — с начала июня… Если только Флора не передумала после того, как запечатала конверт.
Дозвониться с телефонной станции Торсхавна до Филадельфии не удалось, и Фило собрал Воинов Радуги и убедил их срочно двинуться к Восточному побережью Штатов. Переход был не из легких: море бушевало, дул сильнейший ветер, так что до Большой Ньюфаундлендской банки шли очень медленно, к тому же на полпути из-за качки упала чашка с травяным чаем и закоротило приемник. Так что Воины ничего не знали о разыгравшейся на суше Пандемии — они прошли Бостон и встали на якорь в заливе Делавэр. Фило сложил сумку и в одиночку отправился по реке Делавэр на лодке «Зодиак» — и на пристань Пенна высадился уже затемно.
В Филадельфии, как и в Нью-Йорке, в некоторых зачумленных районах вспыхивали недолгие бунты, в городе был введен комендантский час, но Фило-то этого не знал — он просто не смог поймать такси. Фарерские монеты не подходили к портовым телефонам-автоматам, и он решил, что пройдет две мили до дома Флоры пешком. Удача и неведение провели его мимо рыщущих полицейских автомобилей и натыканных по пути КПП Национальной гвардии.
Добравшись до места, Фило увидел, что в доме Флоры нет света. На улице тоже было пустынно, он встревожился — время-то еще детское — и забарабанил в дверь подъезда. Его не впустили, но Фило колотил с такой силой, что вскоре сломал замок. Он взбежал на четвертый этаж, не встретив ни души.
Дверь в квартиру Флоры была открыта. Свою дочь Фило обнаружил в кресле у раскрытого окна: девочка лежала на материнском халате. Для полумертвого от голода и жажды ребенка она выглядела удивительно довольной: улыбнулась Фило и зажала в кулачке его палец, а потом спокойно ждала, пока он обыскивал квартиру. Флоры и след простыл. Борясь с паникой, Фило отнес ребенка на кухню, отыскал бутылочку, какую-то смесь, свежий подгузник; покормил ее, искупал в раковине и переодел. Потом взял телефон на кухне — тот еще работал — и набрал 911. Дважды было занято, он хотел попробовать еще раз, но заметил на улице полицейскую машину с мигалками.
И тут начался подлинный кошмар: Фило открыл окно и стал звать на помощь. Машина остановилась, оттуда вылетели четыре полицейских с винтовками. Но копы не видели в Фило ошарашенного отца, умоляющего помочь ребенку; они увидели громадного орущего негра с чем-то, по размеру напоминающим бомбу. И принялись палить в него. Когда Фило нырнул в комнату, копы схватились за баллоны со слезоточивым газом и немедленно подожгли здание. Прижимая младенца к груди, Фило выбежал из дома через заднюю дверь; копы передали информацию в ближайший пост Национальной гвардии и велели им быть начеку, потому что в районе якобы бегает псих с бомбой.
Назад в порт он добирался почти до самого утра. На улицах, казавшихся ранее пустыми, теперь сновали вооруженные люди, которые, как понял Фило, завидев его, будут стрелять. В какой-то момент, когда Фило полз между машинами на стоянке, чтобы его не засекли с вертолета, он бросил взгляд на чей-то заказной номер — там значилось СЕРАФИНА, и он принялся напевать шепотом это имя дочери, чтобы успокоить ее. Оно ей понравилось.
Удача была на их стороне. К рассвету Фило добрался до «Зодиака»; Серафина уснула в уютном ящике с аварийным оснащением, а ее отец стремительно повел лодку подальше от этого дебильного берега. Остановились они лишь однажды — зашли в Морской клуб Франклина и слили топливо из оставленной без присмотра яхты, — а потом уж Фило гнал на всех парах, пока Филадельфия не осталась далеко позади. Он пошел дальше, вверх по реке, к Трентону; хоть и казалось, что плыть к морю безопаснее, он понимал, что Воины Радуги наверняка уже ушли из залива Делавэр, так что для начала Фило решил отыскать не охраняемый войсками газетный киоск и выяснить, что же происходит. Ему и в голову не приходило, что подобный хаос творится и в остальных городах, и уж тем паче — что они с дочерью сделали только первый шаг в длительном бегстве от цивилизации. Фило осознавал одно: он остался в живых и хочет и далее пребывать в том же виде; а также, если только Флора не даст ему знать, в «город братской любви» в ближайшее время он не вернется.
— Нет, на самом деле это объяснимо, — сказал Фило Лексе. Он завершил осмотр подлодки, и теперь стоял, навалившись на капот Бетси Росс; Лекса прислонилась к нему, снова прижав к себе руки возлюбленного, словно ремень безопасности. — То, что я пережил чуму и ее последствия. Если у меня и есть какая-то история жизни, то это третий лишний. Черный амиш, где это видано? Позже, переехав в Филадельфию, я поменял их местами: амский афроамериканец — тройное А, как говорила Флора, — а такое  где слыхано? — Он положил подбородок Лексе на плечо и уставился на «Яббу-Даббу-Ду». — Как ты думаешь, если все пойдет совсем уж плохо, это хоть как-то зачтется?
— В каком смысле?
— Ну, ты вот говорила: большинство  сочло бы эту миссию по спасению лемуров безумной. Большинство и пытаться бы не стало. А большинство из тех, кто попытался бы, наверняка бы не выжило, уж не говоря о том, что ничего бы у них не вышло…
— …но ты — не  большинство, — сказала Лекса, когда просекла логику. — По сути даже, ты — самое не-большинство на свете. Значит, есть шанс, что как раз у тебя все получится.
— Точно.
— Хотя я не уверена, что все именно так устроено, — добавила Лекса. — Так что старалась бы поосторожнее.
— Не бойся, — ответил Фило.
— Вот, — сказала Лекса.
Она порылась в сумочке и дала ему старинный серебряный доллар — пальцы пяти поколений почти полностью стерли гравировку.
— На удачу? — спросил Фило.
— Скажем так — это лишний повод быть осторожнее, — ответила Лекса. — Он мне очень дорог. Я сильно  разозлюсь, если монетка окажется на дне Гудзонского каньона, откуда мне ее не достать. — Она повернула голову и посмотрела Фило в глаза. — Понял?
Тот кивнул. Взял серебряный доллар и положил в карман, потом опустил голову, коснувшись макушкой подбородка Лексы, прижался губами к ямочке на шее, улыбнулся и проговорил:
— Понял.

КУРДСКИЙ ЛЮБОВНЫЙ АМУЛЕТ

Серафина отыскала Маршалла Али в каюте. У него между ног на полу стоял открытый переносной сейф, а рядом на койке была разложена коллекция каменных артефактов.
— Это что? — поинтересовалась Серафина, когда Маршалл Али махнул ей, чтобы не стеснялась.
— Курдская археология, — ответил он. — Все, что от нее осталось. — Он показал на переборку, у которой стояло еще пять таких же сейфов, связанных брезентовыми лентами. — Когда я бежал из Турции, много контейнеров пришлось оставить; я смог унести на себе только это. Но все равно это самая большая коллекция курдских артефактов в мире. Да и единственная.
— Тебе пришлось бежать из Турции?
— С надежным другом Османом Хамидом. Он водил роскошное такси из Стамбула в Диярбакыр, где я жил. Мы с ним смотрели видик в доме моей бабки: американские фильмы про боевые искусства и пиратские кассеты с Сонни Боно и Шер Саркисян. И каждый год в священный месяц Рамадан мы обыскивали руины Турецкого Курдистана. Согласно обычаям Рамадана мы постились, и от голода у нас возникали видения, раскрывавшие тайны прошлого. К сожалению, от поста еще и портится характер. В нашей последней экспедиции нас засек жирный солдат-турок, противный до жути. Он подкрался к нашему лагерю на джипе и услышал, как я пел песню Сонни и Шер, которую сам перевел на курдский. А в Турции это серьезное преступление.
— Петь песни Сонни и Шер?
— Говорить по-курдски. Минимум — десять лет тюрьмы. Это часть правительственной культурной пропаганды. Осман постарался оправдать меня перед солдатом, но того это лишь раззадорило — факт, что другой турок защищает курда, — и он снова сел в машину и погнал на меня. Мне пришлось защищаться в стиле американского ниндзя Чака Норриса: я перепрыгнул через капот, долбанув ногой в лобовое стекло. Подействовало хорошо. Если бы только у всех плохих турков была одна шея… но в жизни все не так просто. Когда мы вернулись в Диярбакыр, стало ясно, что нас разыскивают другие солдаты — с таким количеством не справился бы и уважаемый Брюс Ли. Мы не хотели закончить как Буч Кэссиди и Сандэнс и решили срочно бежать из страны. В этом нам помогла моссадская ветвь Каценштейнов, которым в свое время помогли мои иракские братья. — Маршалл Али развел руками. — И вот мы здесь. Я никогда больше не увижу Курдистана.
— Ужасно, — сказала Серафина, раскаиваясь, что ее сочувствие не может быть искренним.
— Это прошлое, — ответил Маршалл Али. — Оно не забыто, но с ним покончено. Но ты ведь меня не для того искала, чтобы выслушать печальные истории. Твой лоб вспотел и блестит, как у влюбленной женщины.
Серафина подняла руку ко лбу — его словно протерли маслом.
— Что, так заметно?
Маршалл Али улыбнулся:
— Хочешь узнать, где он?
— Вообще-то я надеялась, что…
— Я дам тебе совет?
— Да, — ответила Серафина. — Совет о том, как… как бы сделать… ну…
— Женщина преследует мужчину с сильным желанием в сердце, — начал Маршалл Али. — Таких фильмов мы в прокате не брали. Наверное, они в Турции запрещены.
— Так ты не сможешь ничего мне подсказать?
— Ладонь.
— Ладонь?
Он кивнул.
— Обхвати запястье вот так. — Он сделал вокруг собственного левого запястья кружок, сомкнув большой и указательный пальцы правой руки. — И коснись ладони кончиком языка.
— В смысле, его  ладони? Коснуться его ладони моим языком?
— Если хочешь, чтобы подействовало. Пройдись по линиям на ладони, потом по очереди поднимись по каждому пальцу, действуй медленно, но уверенно. И все время смотри ему в глаза. А также, — сказал Маршалл, постукивая пальцем по нужному месту, — полижи за ухом. Он залает, как шакал.
— Никогда, говоришь, не брал таких фильмов?
— Слово чести.
Серафина снова перевела взгляд на каменные артефакты.
— A y тебя нет случаем курдского любовного амулета? Типа дополнительной помощи?
— А! Момент! — Маршалл Али встал с койки и открыл другой ящик. — Сначала самое главное, — сказал он и вручил Серафине ленту пакетиков из фольги, разделенных перфорацией. — Мудрый воин всегда  носит броню на себе. Если он будет сопротивляться или начнет молоть чушь про резиновые плащи, бей его по лицу и шее, пока к нему не вернется благоразумие. А теперь-ка… ага. Вот.
Серафина рассчитывала на ожерелье или браслет, но любовный амулет, который вручил ей Маршалл Али, оказался клочком бумаги с нарисованным цветным букетиком.
— Он курдский? — полюбопытствовала Серафина. — Не похоже, что старый.
— Это татуировка, — объяснил Маршалл Али. — Татуировка с ягодицы Шер Саркисян Боно. Репродукция, — поспешно добавил он.
— Я должна перерисовать ее на себя?
— Сверни бумажку. Положи в задний карман — у меня есть джинсовые клеши, я тебе дам. Потом, когда приложишь язык к его ладони и станешь лизать за ухом — воображай себе эту татуировку.  Результат гарантирован.
Серафина взвесила на ладони пакетики из фольги. Чтобы придумать, что ей делать, не понадобилось много времени.
— Ну, — спросила девушка, — и где он?

ГАРРИ НА МОРЕ

Когда начинали опускаться сумерки, по Заливу пронеслась грузовая лодка на воздушной подушке, а лучи оранжевого солнца поблескивали, отражаясь от всякого мусора, плавающего в воде. Лодка по форме напоминала патрульную плоскодонку Департамента канализации, только куда больше, а от воздушной подушки веером разлетался серебристо-зеленый плюмаж сточной пены. Лодка мчала к острову Свободы, а Гарри Гант, Ванна Доминго и Сиваш Каспийски проводили на носу совещание.
— Заблаговременное предупреждение просто не помешало бы, — нудила Ванна. — Чуть больше времени на подготовку.
— Но послушай, Ванна, когда ко мне вчера пришел Сиваш, тебя не было, — объяснил Гант. — Мы пытались с тобой связаться, но не нашли. К тому же, думаю, в мэрии за нас все и так подготовили. Нечего напрягаться.
— Надо было привлечь военных, — стояла на своем Ванна. — Надо было нагнать в гавань эсминцев и торпедных катеров. А на этой барже должна быть морская пехота, а не…
— Мы обсудили это с мэром, — сообщил ей Сиваш. — Он решил не впутывать Пентагон по ряду причин, и одна из них — в том, что мы не на все сто уверены, что база там вообще есть. Но если есть и если пираты там, наверняка у них имеются какие-то постовые, и они непременно заметят, если в порту начнет собираться эскадра. Если мы спугнем их раньше времени, они сбегут, с подлодкой или так. А если вдруг начнется силовое противоборство, то, по мнению мэра, пусть лучше в нем участвует портовая полиция; потому что если развернется полномасштабный морской бой с привлечением чрезмерной огневой мощи, слишком велик риск сопутствующих убытков, а это…
— У тебя до сих пор  репа вместо головы, — сказала Ванна Доминго. — Противолодочные орудия никакой недвижимости разрушить не могут. Под водой нет кондоминиумов.
— Ну а мэр считает…
— У мэра свои политические амбиции, — объяснила Ванна, — он даже сидит там с ними,  на корме. Ему на руку, чтобы Дюфрена взяла нью-йоркская полиция, тогда все лавры и почести достанутся ему, и он тут же баллотируется в Сенат.
— Это неплохая стратегия, — отметил Гарри Гант.
Ванна покачала головой:
— Я все равно предпочла бы узнать на сутки раньше, вот и все… — Она сунула руку в карман куртки и нащупала легкий металлический диск, идеально ложащийся в ладонь, — одна его сторона была совсем плоской, вторая слегка выпуклая: наскоро изготовленное устройство, которое она заказала в конструкторском отделе Ганта, как только босс сообщил ей о своих планах. Было бы лучше, если бы «Сьерра Миттеран» стояла в засаде у Сэнди-Хука, но организовывать это времени не было.
— Ванна, да не волнуйся, — сказал Гант. Карман его куртки был оторван: час назад, когда они вышли из «Феникса», его разодрал какой-то придурочный попрошайка. Этот бродяга, со свалявшимися волосами, бородой и шипованным кожаным ошейником, подбежал, когда они шли по тротуару, гремя жестяным стаканчиком с карандашами, издавая какие-то булькающие звуки и вывалив тошнотворно распухший язык. Отогнать его смогли только четыре охранника с Электрошокерами.
— Именно, — добавил Сиваш, — не волнуйся.  Смотри сюда. — Он показал на большой пассажирский лайнер, стоявший в проливе Нэрроуз южнее бухты Аппер-Бэй. — Это «Королева Елизавета Вторая Вторая». Номинально круизный лайнер, но вооружен.
— Вооружен? — переспросил Гант.
— Да нет, Гарри, стрелять они не будут — пушки там для того, чтобы защищать королевскую семью, если те куда-то поплывут. Но корабль большой, и так получилось, что график их движения совпадает с нашим, посему мэр велел начальнику порта позвонить капитану. «Королева Елизавета Вторая Вторая» постоит в проливе, закрывая фарватер, пока мы не схватим Дюфрена. К тому же,  Ванна, есть и еще одна мера предосторожности: в вертолетном центре мэр поставил агента Подразделения анти-антиамериканской деятельности ФБР, Эрнеста Г. Фогельзанга. В чем состоит суть операции, Фогельзангу не объяснили — комиссар полиции просто попросил его подождать на случай, если понадобится помощь, — но при необходимости его можно будет вызвать… Так что видишь, операцию невозможно провалить…
— Любую операцию можно провалить, — возразила Ванна. — И всегда обычно проваливают. Круизный лайнер…  Гарри, а вы хотите  вообще, чтобы Дюфрена схватили?
По улыбке Ганта она поняла все, что хотела знать.
— Ванна, все пройдет отлично. План клевый.
— Ну да, — ответила Ванна. Только мысли о холодных глубинах Гудзонского каньона помогли ей натянуть на лицо улыбку. — Клевый план. Именно то, что нам нужно.

ЭТО ЖИВОТНОЕ ЛЕГКО ПРИСПОСАБЛИВАЕТСЯ

— Разумеется, можете уйти, — сказал Моррис, запечатывая последнюю пусковую трубу. — Служба на «Яббе-Даббе-Ду» всегда была строго добровольна. Лично я просто слишком предан Фило и не могу дезертировать, когда нужен ему больше всего, но мой пример пусть вас не смущает — вы не обязаны принимать неверное решение.
— Ну-у, — протянул Хитклиф, — ну, ты ведь не скажешь, что мы  не преданы Фило.
— Да, дело не в этом,  — согласилась Крошка Нелл. — Совершенно не в этом.
— Извините, ребята, — сказал Моррис. Он на них не смотрел, боясь выдать себя не тем взглядом. Быть может, это единственная возможность продемонстрировать превосходство над родственниками, и он собирался воспользоваться этим случаем по полной. — Извините, я на это отнюдь не намекал, разумеется , я понимаю, насколько вы ему преданы. После всего, что Фило для вас сделал — дал вам самую приятную работу на лодке, спонсировал ваши исследования, — я уверен, что вы не просто преданы ему, но еще и благодарны.  Но пусть совесть вас не мучает, потому что все равно мы добровольцы, и если вы считаете плавание слишком опасным, то…
— Погоди-ка! — перебил Маугли. — Дело не в опасности , а в… в…
— Теме, — высказался Галахад. — Тема миссии — недостаточно палестинская.
— Да, вот именно! — выпалил Хитклиф. — Мы преданны, мы отважны, мы смеемся смерти в лицо. Риск нас не пугает — мы бы в бой с дредноутом ввязались на гребной шлюпке. Но только за Палестину. Лемуры — благородная причина, но если нам суждено сложить головы, мы хотим это сделать только за освобождение Палестины.
— Хм-м, — ответил Моррис. — Значит, возвращаетесь на Западный берег?
— Что? — переспросил Оливер.
— Поговорю с Фило, посмотрю, сможет ли он оплатить вам билеты.
— О чем ты говоришь? — сказал Хитклиф. — Какое возвращение на Западный берег?
— Ну, если вы больше не работаете в машинном отделении, я понимаю, вряд ли вы захотите остаться в Нью-Йорке. В конце концов, вы не освободите Палестину, если будете тут рассиживать. Даже Лондон не подходит — это за тысячу миль от линии фронта. А вот если вы сядете в самолет и долетите до Вифлеема, вам представится возможность уже к концу недели столкнуться лбами с «Шин Бетом» и «Лигой защиты евреев», охраняющей поселения на Западном берегу Иордана.
— Слушай, Моррис, давай не будем спешить…
На палубе открылся люк. Из него вылезли Джейл Боливар и Эллен Левенгук, и каждая держала клетку с рыжей рысью.
— Это последние? — спросил Моррис.
Джейл кивнула.
— Хомячков тоже сгрузили. Ленивец Игги и Билл Борнео как были в Астории у моей сестры, так там и остались. Но еще я хочу вынести кое-какие растения. Открой, пожалуйста, нос…
— Исключено.
— Моррис!
— Джейл, на это нет времени. Через несколько часов нам выходить.
— Слушай, Моррис, — влез Хитклиф, — не стоит быть таким фауноцентриком. Растения — такая же окружающая среда, как и животные, и если Джейл считает, что надо отложить отплытие, чтобы обезопасить…
— Ш-ш! — прошипела Джейл.
— Не шикай на меня! — возмутился Хитклиф. — Я демонстрирую по отношению к тебе панарабскую солидарность!
— Да нахуй твою панарабскую солидарность! Что это за шум?
Эллен Левенгук тоже услышала.
— Такое ощущение, что в мусорном отсеке застряли камни.
— …или буровая головка врезается в гранит, — добавил Моррис. С потолка пещеры посыпалась пыль, шум усилился. — Галахад, Маугли, быстро к Ирме, скажите, чтобы запускала двигатели.
— Но мы не решили… — возразила было Крошка Нелл. С потолка упал здоровенный камень и разлетелся на куски, ударившись о нос субмарины.
— Ладно, — сказал Хитклиф и кинулся внутрь. Джейл Боливар передала рысь Эллен и принялась отдавать швартовы.
Фило взбежал по трапу.
— У нас вполне определенно гости, — сказал он. — К отходу готовы?
— Буйки заряжены и запечатаны, — сообщил Моррис. — Батареи еще полностью не перезарядились, но на завтра сил еще хватит, а если понадобится, я смогу подключить резервный источник питания.
— Запасы провианта? Возможно, придется провести в море дольше, чем мы планируем.
— Запасов на тридцать дней, если считать гранолу. Должно хватить. — Со стен и потолка пещеры продолжали лететь камни. — Если за целый месяц не найдем, где пришвартоваться, научимся ловить рыбу. Или пусть члены машинной команды тянут соломинки.
— Швартовые отданы! — крикнула Джейл.
— Хорошо, — скомандовал Фило. — Поехали! — Он развернулся, чтобы втащить трап, и увидел, что Лекса все еще стоит на берегу. — Ты чего? Поднимайся на борт!
Лекса покачала головой:
— Этого в плане не было.
— Лекса, кто-то едет сюда на бульдозере  — возможно, отряд военных инженеров. Ты что, хочешь, чтобы тебя пристрелили?
— Если меня пристрелят, — ответила Лекса, — я не смогу прикрыть тебя завтра. Так что это просто исключено.
— Лекса!
Двигатели Бетси Росс и «ситроена» Эллен мгновенно завелись, машины дернулись вперед, и за ними тут же обвалилась стена. В образовавшуюся дыру протиснулась громадная машина с гусеницами и скальным буром на морде.
— На борт! — заорал Фило.
— Я люблю тебя, — ответила Лекса — скорее, для того, чтобы укрепить свое решение, а не продемонстрировать чувства. — И клянусь, завтра все пойдет по графику, что бы ни случилось. А теперь вали отсюда, пока не пристрелили тебя.
Из гигантского камнеточца начали высаживаться войска. Это оказался все же не Инженерный корпус армии США, да и не какое-то другое военное подразделение — собранное Гарри войско было вооружено не автоматами и гранатами, а микрофонами, портативными прожекторами и видеокамерами…
— Блядь, — выругалась Эллен Левенгук. — «Си-эн-эн».
Но там было не только «Си-эн-эн», а и другие кабельные каналы плюс репортеры девяти крупнейших ежедневных газет. Толпа журналюг хлынула на берег, и это выглядело пострашнее морского десанта. Они кричали:
— Мистер Дюфрен! Мистер Дюфрен! Всего один вопрос! — а стажер Департамента общественного мнения Фуад Нассиф простер руку к ошарашенным пиратам и скомандовал:
— Журнализируйте их! Озарите их светом западной правды! Пустите их на массовую информацию!
Моррис и Джейл кинулись к люку на ракетной палубе. Эллен Левенгук решила взять свою жизнь в собственные руки и рванула в другую сторону — назад на причал, навстречу стихийному движению журналистских масс; Фило сразу же убрал трап, что огорчило телевизионщиков, подбежавших первыми, — они попытались загарпунить его подвесными микрофонами на штангах.
— Пожалуйста, мистер Дюфрен, вы обязаны  с нами поговорить! Позвольте нам на секундочку подняться на борт!
— Первая поправка , — извиняясь, одними губами проговорила Лекса, глядя на Фило, который уворачивался от удара микрофоном в солнечное сплетение.
— Завтра , — одними губами проговорил он в ответ, и прыгнул внутрь за Моррисом и Джейл. Люк задраился, и «Ябба-Дабба-Ду» начала сползать со слипа.
Когда солдатам Четвертого Сословия отказали в интервью, они образовали на пирсе линию огня, чтобы заснять хотя бы отплытие лодки. У кого было несколько камер, сняли еще и немецкую хищную птицу, нацистские памятные штучки и диораму с «ПЛАНОМ ТЕРРОРИСТИЧЕСКОГО НАПАДЕНИЯ НА ВЕРОЛОМНЫХ БЕЛЫХ АМЕРИКАНСКИХ ПРОМЫШЛЕННИКОВ». Газетные журналисты попытались припереть к стене хотя бы Лексу, но та на сей раз решила им не помогать.
— Я тут надрываюсь, стараюсь договориться об эксклюзиве с Дюфреном, — рявкнула она. — И тут, блядь, в самый неподходящий момент вы сносите стену и все мне портите!
Эллен Левенгук добавила:
— Без комментариев, — но разрешила погладить рысей.
Из камнеточца вылез еще один отряд: Гарри Гант, мэр, Сиваш Каспийски, Бартоломей Фрум и Ванна Доминго. Ванна сразу же понеслась за субмариной, чтобы не дать ей сойти со слипа. Между операторами «Никелодеона» и «МТВ» завязался кулачный бой за место для камеры, и под этот шумок Ванна высунулась и поставила на аниевый корпус «Яббы-Даббы-Ду» еще одну розовую горошину; фальшивая точка, звякнув, накрепко примагнитилась к субмарине — ее было почти не отличить от нарисованных краской кружочков. Теперь ты наш,  — подумала Ванна. Она подняла палец в вульгарном приветствии.
— Мэм! — крикнула ей ведущая «Никелодеона», пока ее звукотехник держал корреспондента «МТВ», заломив ему руку и шею, — вы не могли бы не показывать этот жест, мы в прямом эфире!
Кто-то похлопал Лексу по плечу.
— Приветик, — сказал Гарри Гант.
— Сам приветик, — ответила Лекса. Она расслабила лицо, чтобы с него сошла свирепость, которой она отпугивала репортеров. — И поздравляю. Устроить неожиданную пресс-конференцию — весьма вдохновенно. — Она посмотрела на фотографа из «Пост», без передыху щелкавшего диораму с немецкими подлодками. — Бог знает, что они состряпают из этой истории.
— Извини, что на праздник общего веселья не пригласили «Межгород», — сказал Гант. — То есть я знаю — такие штуки твоя специальность, но, в общем…
— Один троечник из ФБР предупредил, что через меня может произойти утечка.
— Что-то вроде. Но раз уж ты пришла, нельзя ли задать тебе вопрос?
— Для протокола или так?
— Так.
— Ну попробуй.
— Так вот, — начал Гант, — тебе наверняка известно, что мы до сих пор не поняли, откуда у Дюфрена деньги на все это. Клэйтон и его помощники из Департамента творческой бухгалтерии месяцами просеивают песок сквозь мелкое сито, ищут зацепки, но пока ничего. Поиски ФБР и Внутренней налоговой службы тоже не дали результатов. А мне, разумеется, тема финансов настолько неинтересна, что у меня даже идей никаких нет. По крайней мере, до сегодняшнего утра не было.
— Тебя на мысль натолкнула Джоан?
Гант посмотрел на нее.
— Ты знаешь, что я был у Джоан?
— Слыхала.
— Ну, — продолжил Гант, — на самом деле нет, с тем, что говорила Джоан, это не связано. Но по пути на работу я думал как раз о ней — предавался воспоминаниям и вдруг вспомнил… Когда шесть лет назад она ушла из «Промышленных Предприятий Ганта», я заставил ее взять достаточно большое выходное пособие плюс ежегодные пенсионные платежи, не оговоренные изначальным контрактом по найму.
Лекса кивнула:
— Добровольные алименты. Знаешь, Гарри, в каком-то смысле ты — совершенно никакой капиталист.
— Я уникальная личность, — согласился Гант. — Но возвращаясь к сути моего вопроса, раз уж вы с Джоан такие хорошие подруги и поскольку ты, по всей видимости, и с Дюфреном знакома настолько хорошо, что сама смогла найти это его убежище…
— Ты хочешь узнать, не отдает ли Джоан свое пособие Фило. То есть не поддерживаешь ли ты сам — нечаянно — своего противника.
— Ну, я бы не сказал, что совсем нечаянно. Ведь Джоан  деньги давал я.
— Действительно, — сказала Лекса. — А можно поинтересоваться почему?
Гант пожал плечами.
— Да мне просто показалось, что это клевый ход. Ну, то есть Джоан определенно это заслужила: она хорошо работала с общественностью, даже когда отчаянно боролась с моими проектами, и я в некотором смысле понимал, что мне будет не хватать ее бельма на моем глазу — и не только как работника. Наверное, мне казалось, что если я поддержу ее и она сможет начать самостоятельную деятельность, то все равно будет время от времени появляться и зудеть; так что в какой-то степени я разочаровался, когда Джоан истратила весь бонус на отель, из которого сделала временное пристанище для бездомных. Если…
— Если… — Лекса задумалась. — Это останется между нами? Пусть Клэйтон и федералы продолжают сами гадать?
Гант нарисовал пальцем косой крестик слева на груди.
— Ладно, — сказала Лекса. Убедившись, что никому из «Уолл-Стрит Джорнэл» не расслышать ее слов, она прошептала: — Песо. 
— А?
— Золото и серебро, награбленные конкистадорами при вторжении в Америку, — сказала Лекса. — Его почти все переплавили в слитки и песо — а это миллиарды долларов по текущей стоимости. Большую часть награбленного отправили в Испанию, но в то время способы предсказания бурь были весьма примитивны, и не все корабли доплывали. В результате миллионы песо оказались на дне Карибского моря и Мексиканского залива. Многое за это время уже достали, но часть кладов все еще лежит на глубине, ждет умного человека, который знает, где искать, и у которого есть родственники со связями, через которых можно сбыть такое количество древних монет на черных рынках в Каире и Дамаске…
— Погоди, — сказал Гант. — Погоди. Затонувшие сокровища? Фило Дюфрена финансируют мертвые испанцы?
— Тс-с, не так громко. Не мертвые испанцы, Гарри, — мертвые ацтеки. А также мертвые майя, инки, тласкала, сапотеки, микстеки, яки, хуичоли, тарахумара… в общем, длинный список спонсоров.
— Ацтеки… но а…
— Первый взнос за лодку невероятно высок, — рассказала Лекса. — Даже по оптовой цене с большой скидкой. Я не хочу умалять твою щедрость, но твоего выходного пособия Джоан все равно бы не хватило. Но, разумеется, — прибавила она, — не все вторичные расходы пиратов выливаются в такие астрономические суммы.
Намек он понял.
— Какие вторичные расходы?
— Например, на удобрения для деревьев. А также оптовые закупки взбитых сливок, детали вертолетиков, кошерная салями и прочие расходные материалы.
— Расходные материалы? Вроде тех зайчиков, которыми эскимос бросался на «Южной Борозде»? — Лекса приложила палец к губам. — Ого. Ну ни фига себе. Клево.
— Ага, — сказала Лекса. — Джоан так и думала, что ты скажешь именно это, если узнаешь. — Она взглянула на «Яббу-Даббу-Ду» через головы журналистов — подлодка уже отошла от слипа и входила в пневматический шлюз, через который ей предстояло выйти в бухту. — Гарри, я поделилась с тобой секретом — теперь подними, пожалуйста, меня наверх на своем бульдозере, а? Хотелось бы посмотреть, выберется ли Фило отсюда живым.
— А, конечно, — ответил Гант. — Без проблем. Но послушай — на самом деле беспокоиться особо не о чем. Я, естественно, горжусь тем, какую работу проделали Барт, Фуад и Сиваш, чтобы эта пресс-конференция состоялась, и благодарен мэру за то, что помог нам поспеть вовремя, он просто ангел, но должен согласиться с Ванной в том, что последняя часть плана — то есть арест пиратов, — скорее всего, неосуществима.
— Неосуществима? Почему?
— Да план просто дурацкий.
— Похоже, тебя это особо не волнует.
— Так и есть — главное, чтобы портовая полиция не пострадала. На самом деле я сегодня утром звонил в Калифорнию, и в обмен на информацию про эту гавань для немецких подлодок глава «Эйч-Би-Оу Пикчерз» разрешил «Промышленным Предприятиям Ганта» выпускать рекламные сувениры документально-художественного фильма о Дюфрене, над которым они сейчас работают. Мы будем делать майки, фигурки, компьютерные игры, комиксы, всякие безделушки. Помимо этого я хочу заключить отдельную сделку с «Нинтендо» на создание виртуальной копии этого места, чтобы у детишек уже к Рождеству появилось собственное экопиратское логово; если успеем, думаю, несколько сотен тысяч продадим.
— То есть, иными словами, — сказала Лекса, не веря своим ушам, — тебе все равно, сбежит Фило или нет?
— Нет, на самом деле мне это все-таки небезразлично, особенно если он будет и дальше взрывать мое имущество. Но после выхода фильма я смогу оплатить страховку побольше. А если он будет  и дальше взрывать мое имущество, то… ну, «Эйч-Би-Оу», наверное, могут снять еще несколько продолжений.
— То есть в любом случае ты не в проигрыше.
Гарри улыбнулся.
— Такова система рыночной экономики, — сказал он. — Это животное легко приспосабливается.

ВОТ ТЕПЕРЬ НАМ ВЕСЕЛО

План ареста Фило Дюфрена, состряпанный мэром и комиссаром полиции, был воистину тупым — почти таким же тупым, как план Морриса Каценштейна по спасению лемуров, томящихся на «Сьерре Миттеран», хотя не совсем: если уж начистоту, тупость плана не сыграла решающей роли в том, что «Яббе-Даббе-Ду» все же удалось выйти из бухты. Виновата была по большей части английская королева.
Да, именно эта  королева Англии: Елизавета Вторая и Вечная, Божьей милостью, Ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и Ее прочих Владений и Территорий, Глава Содружества и Защитница Веры. Поскольку монархия находилась под угрозой исчезновения, Королева Лиз поклялась миллениумом уступить трон лишь наидостойнейшему наследнику, а это означало, учитывая неизменно печальное положение вещей в королевской семье, что Ей, скорее всего, придется править вечно. Отражая постоянные нападки Парламента, таблоидов и времени, Она не просто задержалась на троне — Королева цвела, став к своему невероятно великому возрасту коварной и свирепой, будто аллигатор из канализации, навеки лишенный солнечного света. В последнее десятилетие в правительственных кругах Британии стали замечать, что обидчики Ее Королевского Величества частенько погибают при таинственных обстоятельствах либо в каких-то несчастных случаях, произошедших по непонятно чьей вине, — и, разумеется, никакой четкой связи с Букингемским дворцом никогда не обнаруживается.
«Королева Елизавета Вторая Вторая» заняла оговоренную позицию, перекрыв теснину Верразано, сама же Королева все это время стояла на мостике. Ее Величество инкогнито приплыла в Нью-Йорк — объяснить одному повесе из Вестчестера, что он на ее внучке не  женится (и уж определенно не  сделает ей ребенка); к тому же Королева следила за новостями, связанными с потоплением «Южной Борозды» и разоблачением проекта Ганта «Антарктикорп», и Ее Величество увеличили Свой маршрут, добавив к нему посещение Белого дома без предуведомления, — она собиралась там всех как следует отчитать. Но Ее интересовало и кое-что еще.
— Что Мы наблюдаем? — спросила Королева. У южной части острова Свободы показалась розово-зеленая подводная лодка — словно одержимая, она понеслась к теснине, а за ней по пятам мчался полицейский флот. Еще дальше, над небоскребами Бэттери появился черный вертолет с надписью «ФБР» на днище.
— Пиратское судно «Ябба-Дабба-Ду», Ваше Величество, — ответил капитан, сдавливая кашель. От королевских Механических Корги на мостике воняло бензиновыми выхлопами, но жаловаться никто не осмеливался.
— Тот самый пират, который потопил ледокол?
— Да, Ваше Величество.
— Тот самый ледокол, — продолжила Королева, — который собирались использовать Наши американские братья, нарушая заключенный с Нами договор?
— Очевидно да, Ваше Величество.
— И они, — Королева показала на полицейские катера и вертолет, — хотят уничтожить эту лодку?
— Нет, Ваше Величество. Даже американским полицейским офицерам не разрешается носить столь мощное оружие. Насколько я понимаю, они собираются высадить на борт подводного судна абордажную команду по борьбе с наркотиками; эти спецагенты откроют люк с помощью пневматических инструментов, изначально разработанных для того, чтобы вскрывать двери крэковых притонов.
— Крэковых притонов?
— Они, Ваше Величество, очень похожи на старые гонконгские притоны, в которых курили опий, только похуже обставлены.
— А почему субмарина на поверхности? Мы много знаем о субмаринах. Почему она не нырнет, не спрячется?
— В бухте слишком мелко, и под водой идти небезопасно, Ваше Величество, а главный выход занимаем мы.
— Наш корабль не дает им сбежать?
— Да. Если они попытаются выйти из теснины в другом участке, даже если будут идти полностью на поверхности, лодка почти наверняка сядет на мель.
— Так отойди в сторону, — рявкнула Королева. — Дай им пройти.
— Но…
— Это будет достойная расплата, — сказала Королева — уже Самой Себе. — Так Мы будем квиты.
— Ваше Величество, — возразил было капитан, — я думаю…
— Но Мы не приказывали тебе думать, — ответила Королева и сурово посмотрела на него, а тон Ее намекал на полночную гарроту либо ячменную лепешку, посыпанную стрихнином. — Скажи-ка на милость, верноподданный, кто на свете самая властная и богатая женщина?
Капитан напряженно сглотнул.
— Вы, Ваше Величество.
— Повтори, пожалуйста.
— Вы, Ваше Величество.
— Еще раз.
— Вы, Ваше Величество.
Королева улыбнулась, слегка шевельнув мизинцем; капитан развернулся на каблуках и рявкнул рулевому:
— Полный вперед, десять градусов по правому борту, сейчас же!  Уйти как можно дальше!
— Есть, сэр! — с готовностью ответил рулевой. Суперлайнер освободил путь подлодке; «Ябба-Дабба-Ду», направляемая неусыпным сонаром Асты Уиллс, немедленно воспользовалась открывшимся проходом и вышла в фарватер на максимальной скорости.
— Фузилер! — крикнула Королева. Рядом с Ней тут же образовался английский солдат в припудренном парике и с мушкетом. — Отвлеки вот это, — скомандовала Королева, показывая на вертолет ФБР. — Нацель на него пушку и пригрози, что уничтожишь его, если не представится. Выбирай слова подлиннее, строй сложные фразы, притворись, будто не расслышал ответа.
— Ваше Величество, по-настоящему открывать огонь надо?
— Нет, но показывай всем видом, что собираешься. Потом скажем, что Мы приняли его за ирландцев. Марш! — Фузилер отсалютовал, щелкнул каблуками и понесся на орудийную палубу. — Капитан!
— Слушаю, Ваше Величество!
— Касательно полицейских катеров. Когда субмарина минует Нас почти полностью, начинай маневр, словно собираешься ее прижать, но в результате ты должен лишь рассеять полицейские катера. — Королева помахала руками, словно что-то рубила. — Потом извинишься перед американскими властями за то, что так плохо водишь корабль, и Мы тебя публично выбраним.
— Есть, Ваше Величество! — Подбородок капитана рьяно подпрыгнул. — Рулевой! К резкому развороту на левый борт товьсь. Подать сигнал «опасность столкновения»!
— Есть, сэр!
— Вот теперь Нам весело, — заключила Королева.

16

В первую очередь я пропагандирую не капитализм, а эгоизм; в первую очередь я пропагандирую не эгоизм, а разум. Если человек признает превосходство разума и постоянно его применяет, то все остальное приложится… Разум в процессе познания влечет за собой развитие эгоизма в этике, а это влечет за собой развитие капитализма в политике.
Айн Рэнд, журнал «Объективист», сентябрь 1971 г.

Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин показали нам, что необходимо добросовестно изучать условия существования и основываться на объективной реальности, а не на субъективных желаниях… мы должны полагаться не на субъективное воображение, не на преходящий энтузиазм, не на безжизненные книги, а на факты объективного существования… и, руководствуясь принципами марксизма-ленинизма, делать правильные выводы…
Мао Цзэдун, «Избранные труды»

Если бы я был соловьем, я бы пел, как соловей; был бы лебедем — как лебедь. Но так уж получилось, что я разумное существо, следовательно, я должен восхвалять в своих песнях бога.
Стоик Эпиктет, «Беседы»

Место, где находится душа и орган управления произвольными движениями — то есть, по сути, всех нервных функций, — следует искать в сердце. Мозг — менее важный орган.
Аристотель, «О движении животных»

А ЕСТЬ А

Джоан с Змеем собирались из «Вавилона» прямиком направиться в Нью-Йоркскую публичную библиотеку — ту самую «НЙПБ», — но у Джоан появилось какое-то предчувствие, и она для начала позвонила домой. Паяц Нимиц, один из самых постоянных жильцов, помогавший днем присматривать за Святилищем, рассказал, что произошло за те несколько часов, пока ее не было.
Змею и расспрашивать почти ни о чем не пришлось.
— Максвелл?
— Максвелл, — подтвердила Джоан. Они поймали такси до Бауэри.
По сравнению с бедами, в которые он попадал в последнее время, новый фокус казался не таким уж страшным. Максвелл сдвинул всю мебель в своей комнате в один угол и зеленым гримом разрисовал стену. На фреске был изображен зиккурат вроде «Вавилона», увенчанный громадным глазом, от которого во все стороны отходили молнии. Это был ГЛАЗ АФРИКИ — так гласила подпись под башней; там были еще какие-то слова на непонятном Джоан языке. В правом нижнем углу рисунка зеленый кулак пытался окунуть в лаву вопящего мультяшного мышонка.
— Максвелл не смотрел вчера ничего про войну по кабельному? — поинтересовалась Джоан. — Может, еще и с обнаженкой?
— Не знаю, — ответил Паяц. Желая оказаться полезным, он добавил: — Но сейчас снова стали показывать «Героев Хогана».
У Джоан в кабинете было специальное ядовитое вещество, чтобы смывать граффити. Она послала за ним Мотли, и таким образом они узнали, что Максвелл спер «Крэй». Еще он нарисовал что-то пальцами у Джоан на столе, а именно — весы, на одной чаше которых был Глаз Африки, а на другой мышь; мышонок скалил зубы, размахивая косой, но если верить весам, Глаз был тяжелее.
— «Герои Хогана», говоришь? — спросила Джоан и принялась оттирать рисунки. Она даже подумывала позвонить в полицию, но Змей высказалась против:
— Джоан, он сам вернется, как всегда, и мне кажется, лучше просто подождать, а не просить задерживать его на улице. Я, конечно, не специалист, но в какие неприятности он может ввязаться с домашним ПК?
Когда они наконец добрались до библиотеки, дело уже шло к вечеру. Змей направилась к полкам за книгой с шифром 171.303 607 949 6, а Джоан двинулась в отдел периодики, поискать некролог.
Разумеется, Джон Гувер умер, в некрологе была фотография, сделанная, когда он ушел из «Промышленных Предприятий Ганта», — человек на снимке не имел ничего общего с хозяином пряничного домика в Атлантик-Сити. «Джон Эллиотт Гувер, — прочла Джоан в „Сетевом Морге „Таймс““, — 1926–2010». Восьмидесятилетний Гувер был сухоньким сморщенным старичком с копной седых волос, похожим на безумного ученого; и он не производил впечатления человека, у которого хватит выдержки заботиться о псе, Механический тот или нет, хотя Джоан вполне могла представить, чтобы он ту собаку на кого-нибудь науськивал. Помимо того, что он работал на Диснея и «Промышленные Предприятия Ганта», в «Таймс» говорилось, что он великолепный математик, конструктор и компьютерный инженер. Родился в каком-то поселке в Орегоне, учился в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, работал криптографом в американских войсках связи, а потом ему посчастливилось повстречаться с Уолтером Диснеем в городе Бербанке, в трамвае, после чего он пятьдесят лет конструировал животных-роботов и всякие тематические аттракционы. В 2005 году, когда руководство «Диснея» заключило, что идея Самомотивирующихся Андроидов Гувера интересна, но не представляет товарной ценности, он предложил патент и свои услуги Гарри Деннису Ганту, который признал, что андроиды — идея клевая, и сделал из них один из самых успешных продуктов начала XXI века. Гувер проработал с Гантом три года, пестовал последнего ребенка своей мысли при производстве первого поколения. Сославшись на слабое здоровье, в 2008 году он вышел на пенсию и переехал в Атлантик-Сити, где и скончался в 2010 году из-за досадной канцелярской ошибки.
Хм-м,  подумала Джоан, прочитав подробности этого несчастного случая. В больнице, куда Гувера повезли на срочную операцию по поводу рака горла, его медицинскую карту спутали с картой другого пациента; Гуверу вкололи не тот анестетик, и он умер на операционном столе от анафилактического шока. Причину путаницы на месте не определили, но, судя по всему, это произошло из-за сбоя в Электросистеме Архивации. Поскольку у Гувера не оставалось никаких родственников, судебного преследования не ожидалось.
Джоан распечатала некролог, потом отыскала публикации о смерти Дж. Эдгара Гувера, а заодно и Роя Кона. Тут не было ничего необычного: Дж. Эдгар умер от обыкновенного сердечного приступа в 1972 году, а Рой — от СПИДа в 1986-м. Ни у того, ни у другого не было никаких связей с Джоном Гувером, о которых сочли бы нужным написать в «Таймс».
Надо покурить и подумать. Джоан вышла на улицу, к каменным львам перед библиотекой, где они со Змеем договорились встретиться. Она поставила Электролампу, которую так и носила с собой, между лап животного и прикурила, чиркнув по гранитным завитушкам гривы.
— Можно задать вам вопрос? — обратилась Джоан к Айн, которая молчала с тех пор, как поругалась с Джерри Гантом.
Айн все еще дулась и ответила:
— Вы уже спросили.
— Как мило, — ответила Джоан. — Но давайте серьезно: Джон Гувер, с которым я встречалась в Атлантик-Сити, он человек или машина?
— Не знаю, — сказала Айн.
— У Дж. Эдгара Гувера, — Джоан показала на фотографию в одном из распечатанных некрологов, — не было близнеца, особенно с задержкой старения, и, насколько нам известно, в экспериментах по клонированию он не участвовал. И детей у него не было. Поэтому мне кажется, что двойник Дж. Эдгара, выдающий себя за Джона Гувера в Джерси, может оказаться Автоматическим Слугой, а не человеком.
— Звучит логично. А их белыми делают?
— Конечно. Просто покупатели больше всего любят негроидов АС204, но можно выбрать любой оттенок кожи, даже зеленый. А лицензированные представители парков развлечений или музеев могут заказать копию любой умершей знаменитости, но чем больше Слуга похож на человека, тем больше у него поведенческих стабилизаторов, которые невозможно подделать. И предполагается, что они не должны лгать насчет того, кто они на самом деле.
— Но все же, — сказала Айн, — это объяснение куда правдоподобнее всех остальных вариантов. Да, я уверена, что так и есть. Джон Гувер — наверняка Автоматический Слуга.
— А вы не видели, чтобы он перезаряжался или что-нибудь еще такое — какое-нибудь подтверждение того, что он не человек?
— Да мне вовсе не обязательно было что-то видеть, —  ответила Айн. — Ваши первоначальные доводы логичны. Джон Гувер — андроид. Можно теперь я задам вам вопрос?
— Несомненно.
— Я хочу знать, почему вы вышли замуж за Гарри Ганта. И почему развелись.
Джоан нахмурилась.
— А есть какая-то определенная причина, по которой вы хотите перескочить на эту тему именно сейчас?
— Хочу знать, чем вы руководствуетесь, — объяснила Айн. — Корни вашей нынешней нерациональности. Если вы опишете, что вас в Ганте привлекло и что заставило уйти от него, должны проясниться ваши основные ценности. А потом, возможно, нам удастся исправить ошибки в вашем мышлении.
— Господи, — сказала Джоан, — он, видимо, над вами неплохо поработал.
— «Поработал»?
— Гувер. Джон Гувер, будь он человеком, Слугой или клоном. Наверное, при программировании он изъял все ваши положительные свойства. Не может быть, чтобы вы и при жизни были такой невыносимой.
— Не моя вина в том, — парировала Айн, — что из-за страха перед реальностью вы строгую объективность считаете невыносимой.
— Айн, я реальности не боюсь.
— Разве?
— Да. Мне нравится реальность. Да, есть такие моменты, которые мне хотелось бы изменить, но в целом мне уютно.  Это у вас какие-то проблемы.
— У меня? 
— Отстаивать логику — это одно, — сказала Джоан. — Я сама за здравый смысл, и я готова быть объективной, когда и где это возможно. Но для вас, Айн, разум — это не просто инструмент; вы слишком уж защищаете  свой рационализм.
— Не знаю, о чем это вы говорите.
— Вы до жути боитесь неопределенности. Может, это из-за того, что большевики сделали с вашей семьей, может, просто потому, что вы родились в такую эпоху, когда сложно было быть хоть в чем-то уверенным. Предполагаю, ваша потребность в определенности сыграла такую же огромную роль в формировании вашей философии, как и страстное стремление знать правду. Я имею в виду, человек чувствует себя надежнее, разделяя мир на абсолютно белое и абсолютно черное, нежели когда имеет дело с различными оттенками серого.
— В таком случае человек не просто чувствует  себя надежнее, — ответила Рэнд, — ему на самом  деле надежнее — по той простой причине, что мир и есть  черно-белый, а так называемые оттенки — всего лишь ментальный туман, который создают иррационалисты, пытаясь избежать ответственности за свой выбор.
— Но я вижу мир в различных оттенках серого — большую часть времени, когда я не на трибуне, — и тем не менее по-прежнему мне удается выбирать, — сказала Джоан. — И, за исключением некоторых идиотских случаев, когда я вытворяла всякие глупости вроде поджога Ист-Ривер, я готова смотреть правде в глаза и нести ответственность за последствия своего выбора.
— Да, но посмотрите, каковы эти последствия! Вы разведены, у вас нет работы, вас признали негодной даже для проведения осмотров канализации, почти все время вы проводите с безрукой тунеядкой, чья связь с реальностью еще тоньше вашей.
— Айн, вы грубите.
— Я просто излагаю факты, — ответила та. — Как ни старайтесь, основного закона бытия вам не избежать — Закона Тождества, согласно которому А есть А и все является тем, чем является, независимо от того, во что верят люди, независимо от их прихотей, желаний, чувств или мнений. Если вы загородите реальность, она не изменится; что есть, то есть —  А есть А, как бы вы ни старались этого факта избегать.
— Может, так и есть, Айн, но я говорю о том…
— Тут не может быть никакого может.  Это правда. А есть А, и, приняв эту аксиому, никаких серых тонов вы видеть не должны. Вы либо принимаете реальность, либо отрицаете ее. Если решили принять, единственным верным руководством к действию является разум: черно-белые правила логики применимы к конкретным сведениям, поступающим от органов чувств. Если вы читали «Атлант расправил плечи», то понимаете, что принятие разума и принятие человеческой жизни  — как предельного стандарта моральной ценности — неизбежно приводит к принятию капитализма.
— Ну, — ответила Джоан, — я понимаю, что вы  считаете это неизбежным.
— Но это единственный логичный вывод, к которому можно прийти! — стояла на своем Айн. — Если человек имеет право на свою жизнь, то человек имеет право делать то, что обеспечит его выживание как рационального существа. А поскольку человек по природе своей обязан производить  то, что необходимо для жизни, его право на жизнь подразумевает право производить, и, далее, право производить подразумевает право распоряжаться продуктами так, как он считает должным.
— Отсюда частная собственность, — сказала Джоан. — И свободная торговля.
— Любое ограничение коммерческой деятельности внешними сторонами — это посягательство на право на жизнь, — подтвердила Айн. — Объективная мораль эгоизма требует полного разделения экономики и государства.
— Стало быть, никакого налогообложения бизнеса. То есть вообще никаких налогов, поскольку любой человек, у которого есть то, что можно обложить налогом, является экономическим субъектом.
— Налоги — это воровство, — сказала Айн Рэнд. — А воровать аморально. Естественно, разумные граждане согласятся оплачивать услуги надлежащим образом сдержанного правительства, как и оплачивать страховку, но такие платежи, как и любые другие сделки, должны быть по природе своей добровольными. Тот же принцип распространяется на благотворительность: человек может передать излишки капитала нуждающимся по собственному желанию , но никакая нищета не оправдывает принудительного «перераспределения средств».
— Разумеется, — ответила Джоан, прикуривая новую сигарету. — Рациональные богачи с удовольствием предоставляли бы законно нуждающимся кредиты и весьма бы радовались, если бы можно было вносить справедливую лепту в содержание правительства. Но даже если бы это было не так или если бы оказалось, что излишков особо-то и нет, рациональные бедняки все равно бы все поняли. Они продолжали бы уважать имущественное право богачей, даже если из-за этого им бы пришлось голодать, потому что иные чувства противоречили бы эгоизму.
— Проявляйте сколько угодно сарказма, — скала Айн Рэнд, — но по существу то, что вы говорите, правильно. Если беднякам — по определению, менее производительным членам общества — будет разрешено присваивать не только излишки, но и рабочий капитал богачей — по определению, самых умных, талантливых и производительных членов общества, — то общее производство резко сократится и голодающих будет не меньше, а больше. Если подобный грабеж будет продолжаться, в итоге вся промышленная база будет уничтожена, после чего с голода умрут все.
— Но даже если так, — возразила Джоан, — то как из этого вытекает, что люди, которые голодают уже сейчас, должны быть довольны своей долей? Или, точнее, как им быть довольными?
— Им не надо быть довольными. Они должны работать и создать себе лучшие условия.
— А если не могут?
Айн Рэнд пожала плечами:
— Ну, тогда плохи дела. При настоящей капиталистический системе, естественно, уровень безработицы будет минимален, голода не будет — ну, практически, в смысле — среди моральных  людей, — но те, кто действительно голодал, в любом случае обречены. Печально, да что поделаешь?
— А вы когда-нибудь голодающему такой вопрос задавали?
Лампа вспыхнула красным светом.
— Я сама  голодала! — взбесилась Айн. — И не вздумайте  мне на эту тему читать нотации! Я голодала, и своими глазами видела, каковы были цели санкционированного правительством воровства!
— Я знаю, что вы это испытали, — сказала Джоан. — И не сомневаюсь, что в данной ситуации подобная целенаправленность была залогом вашего спасения. Но я также думаю, что этот опыт ослепил вас и вы не видите других возможностей, не видите даже возможности того, что могут быть  другие возможности.
— О нет, — ответила Айн, — если добавить сюда полный спектр нерациональных перспектив, я уверена, что откроется бесконечное множество возможностей. Но реальность — это не вопрос перспективы: А есть А. В каждом отдельном вопросе на самом деле есть две стороны, две «точки зрения», одна из них — правильная, другая — неправильная. Есть еще и середина, в которую могут наглядно попадать все остальные перспективы. Эта срединная зона соответствует «компромиссу»: когда истину цинично приспосабливают ко лжи, разумное к неразумному, справедливое к несправедливому, хорошее к плохому, моральное к аморальному.
Джоан покачала головой:
— Даже если любой спор можно было бы уварить до двух противоположных точек зрения, в чем я сомневаюсь, разные люди увидят разные полярности. Что для одного срединная зона, для другого — абсолютная истина. А для третьего это будет полнейшим заблуждением.
— Возможно, у простаков все и так, — сказала Айн. — Или у дикарей. Но у совершенно рациональных существ…
— Но таких людей нет, — вставила Джоан. — Именно этим и вызван весь мой сарказм. Вы говорите о разуме так, будто это нечто чистое, что можно отделить от носителя, но все ведь совсем не так — особенно когда дело касается этики. Факты фактами, но то, что кажется истинным  с точки зрения морали, всегда зависит от вас самих: от вашего опыта, круга общения, от доброты и жестокости, этими людьми проявленных к вам, от книг, которые вы прочли, книг, которые вы поленились прочесть, от ваших желаний и страхов, и от сотни остальных личных и субъективных факторов.
— То есть, вы думаете, надежды нет, — сказала Айн Рэнд. — Вы думаете, что разум бессилен, а человечек обречен на жизнь нравственных капризов?
— Я не говорила, что разум бессилен. Неуверенность не равна незнанию. Я лишь предполагаю, что всей истины не знает никто — ни вы, ни Карл Маркс, ни Папа Римский, ни я. Если бы кто-то знал все — если бы мы могли быть абсолютно уверены, в том числе с точки зрения логики, что в любой ситуации можем отличить хорошее от плохого, — то на что же нам тогда нужна надежда?
— Тьфу! — Айн с отвращением вскинула руки. — Бесполезно! Бесполезно пытаться что-то втолковать либералу с развитыми в колледже мистическими склонностями! И в любом случае это жульничество — вы умны, вы знаете,  что я права, но мои выводы идут вразрез с вашими прихотями, и вместо того, чтобы признать, что вы не можете мои доказательства опровергнуть, вы…
— Твердость позиции и плохое настроение не доказательство, Айн. В вашей теории есть справедливые моменты, но…
— Теории!  — взревела Айн. — Моя философия — это не теория!  — Она гневно тряхнула мундштуком, и пепел полетел, будто из дробовика пальнули горстью светляков. — Капитализм не опровергнешь, и вам это известно!
— Да я вроде и не хочу опровергать капитализм, — сказала Джоан. — По крайней мере — полностью. В конце-то концов, я сама владелица здания, и у меня есть немалый счет с выходным пособием Ганта, да и в целом я должна признать, что весьма эгоистична. Но мой эгоизм не мешает мне понимать, что надо помогать нуждающимся. Если высшая моральная ценность — жизнь, а собственность — всего лишь средство достижения этой цели, то…
— Нет! Благотворительность не может быть обязательной!  Неужели вы не видите тут противоречия?
— Если доходить до крайностей, противоречие есть. Когда вас просят ценить чужую жизнь больше своей либо жертвовать чем-то во имя тех, кому это на самом деле не нужно, — да, я согласна, это противоречит здравому смыслу. Но есть же разница: быть рациональным собственником или бездушным ублюдком.
— Социалистка! — прошипела Айн Рэнд. — Не смейте говорить со мной о сострадании! Вы думаете, я, приехав в эту страну, не боролась? Вы думаете, я не знала отчаяния? Не нуждалась? Но я  никогда благотворительных подачек не принимала! На благотворительных раздачах мне  ничего не давали! Но я и не требовала и ни за что не приняла бы того, что не заслужила.
— Ага, херню-то только не несите, — ответила Джоан. — Мне известна ваша биография, Айн. Возможность начать борьбу в этой стране сама по себе была для вас огромным скачком, который спас вам жизнь, и вы ни за что бы его не сделали без чьей-либо помощи. Разве ваша мать не продала все свои драгоценности, чтобы выручить деньги на поездку за границу? А ведь на эти деньги она могла прокормить и себя, и ваших сестер. Разве ваши родственники в Чикаго — которые вас до этого вообще никогда не видели — не приложили усилий, чтобы сделать вам паспорт? Разве не согласились они взять финансовую ответственность за вас на время вашей «турпоездки» в Америку? И не они ли заплатили за билет на пароход? Не они ли содержали вас тут полгода — хотя, судя по отзывам, вы были слишком зациклены на себе и вообще хуевый гость?
— Кто рассказал вам о моей личной жизни? — требовательно спросила Айн. — С кем вы разговаривали?
— А что касается заявления «ни за что не приняла бы того, что не заслужила», — продолжала Джоан, — не хочу показаться жестокой, но американское гражданство вы не совсем заслужили, ведь так? Если не считать заслугой вашу хитрость. Вы наебали иммиграционную службу, чтобы вас временно впустили в страну, потом вышли за американца, чтобы им пришлось разрешить вам тут остаться. С помощью мошенничества — разновидности воровства — вы получили поддержку правительства, чтобы потом добиваться успеха, критикуя это правительство за то, что оно без должного уважения относится к праву на собственность.
— Какое «воровство»? — сказала Айн. — Не было никакого воровства! Я ничего не украла!
— Вы заключили заведомо ложную сделку, — ответила Джоан. — В американском консульстве в Латвии вы подавали документы на туристическую визу, согласно которой вам разрешалось провести в Штатах ограниченное время, и давали обещание, что вернетесь, когда это время истечет. Но вы даже не намеревались выполнять свои обещания.
— У меня не было выбора! Я бы с удовольствием попросила постоянного убежища, но такой возможности не было. Кроме той визы, которую я получила, ничего не предлагалось!
— Так, значит, того, что вам было нужно, в продаже не было, но вы решили, что все равно возьмете. — Джоан подняла бровь. — А когда у продавца возникли подозрения и он начал расспрашивать вас о ваших намерениях, вы выдумали историю про фиктивного жениха, который якобы ждет вас в Ленинграде, — добавляя к завуалированному обману еще и откровенную ложь.
— У меня не было выбора! — повторила Айн. — Если бы в консульстве мне отказали, другого шанса мне бы не представилось, апелляция была бы невозможна — я бы даже не смогла подать прошение в консульство другой страны. Меня бы немедленно арестовали и тут же депортировали в Россию. Навсегда!
— Ну, это было бы плохо, — сказала Джоан, пожимая плечами. — Печально, да что поделаешь? Не вы ли только что сказали, что никакая нужда не оправдывает воровства?
— Какого  воровства? Я ничего не украла!
— А американское гражданство и вид на жительство — не ценность? Зачем же вы ложью старались заполучить их, если они ничего не стоят?
— Я…
— Я не хочу ссориться, — сказала Джоан, — но вы так яро осуждали компромиссы. Вы назвали это циничным приспособлением правды ко лжи. И вот теперь вы заявляете, что лгать своему благодетелю не нарушение этики. Но А есть А, не так ли? Мошенничество — это воровство, а воровство аморально. Или теперь вы будете говорить, что все не так, что вопрос истины куда сложнее?
— Стерва, — сказала Айн Рэнд. — Стерва! 
— Пришлось стать стервой, — ответила Джоан. — Иезуитом мне стать не дали. Но теперь вы понимаете, что я подразумеваю под борьбой с оттенками серого… И почему считаю жалость рациональной добродетелью.
— Вы чудовище! Чудовище, потакающее всем прихотям, активная оккультистка, дикая субъективистка!
Джоан рассмеялась:
— В какой книге Аристотеля вы вычитали эти бранные слова, Айн? У него в «Риторике» есть приложение с ругательствами?
Айн лишь покачала головой.
— Не понимаю, — сказала она. — Как  гений вроде Гарри Ганта женился на такой, как вы?
— А, точно — с этого мы и начинали, да? Вам ответ не особо понравится, но мы с Гарри поженились, можно сказать, по приколу.
— По приколу ? — переспросила Айн.
— Это случилось, когда мы поехали в командировку на запад, чуть больше года спустя после того, как я начала работать у него ревизором. В октябре 09 года Гарри закончил поглощение суперпоездов «Одинокая звезда», которые стали первой ветвью системы «транзитных молний», и отправились в Даллас подписывать последние документы. Там мы взяли в аренду фургон и неделю разъезжали по юго-западу, разведывая, у кого там какие права проезда и где от Техаса до Калифорнии можно проложить дорогу. Мы были вдвоем на длинном шоссе, Гарри только и талдычил о своей новой игрушке, а я парила в небесах после обсуждения природоохранного договора с «Доу Танзания», и… я уже упоминала, что мы с Гарри были любовниками, когда я училась в Гарварде?
— Нет, — ответила Айн. Это был не столько ответ на вопрос, сколько полное ужаса предвкушение.
— Ну так вот, — продолжила Джоан, — наше влечение друг к другу не прошло, но после Гарварда мы встретились противниками, а когда это противостояние завершилось, мы оба слишком увлеклись реорганизацией «Промышленных Предприятий Ганта», так что у нас не было времени даже полумать о том, чтобы потрахаться. Но в той поездке появились и возможность, и обстоятельства, и мы снова обратили друг на друга внимание. Конечно, этому роману были этические препятствия, поскольку Гарри стал моим начальником, хотя он почти никогда не вел себя  как босс; и еще одна политическая помеха — я в то время уже враждовала с Департаментом творческой бухгалтерии, и ясно было, как отреагирует Клэйтон Брайс, если я начну спать с Гарри. Так что почти тысячу миль с того момента, как возникла эта тема, мы только и делали, что говорили об этом — обсуждали, в частности, преграды, как их можно обойти, словно два железнодорожных магната, пытающихся создать монополию, при этом не нарушив никаких антитрастовых законов. Совместно мы придумали кучу безумных идей, но самую безумную выдумал Гарри…
— Нет, — сказала Айн, — это невозможно.
— Тогда мы были уже в Неваде, так что — вполне возможно. Там это можно сделать проездом, не сдавая анализов крови, без какого-либо ожидания — нам даже предбрачный договор бесплатно выдали вместе с лицензией.
— Вы за него вышли замуж?  — Айн почти кричала. — Просто чтобы…
— Теперь, глядя в прошлое, я понимаю, что это было глупо. Даже по-детски. Через месяц мы и сами не могли понять, что это на нас нашло. Ну и естественно, когда Клэйтон Брайс узнал о свадьбе, он чуть не лопнул от ярости, так что одна из главных причин этой выходки не оправдала себя. Могу только сказать, что в тот момент это казалось разумным решением. Или даже не разумным, а типа — «клевой идеей». Пожалуй, такое нужно самому испытать.
— Предосудительно! Унизить институт брака тем, что…
— Эй, — предупредила Джоан, — вы поосторожнее со своим стеклянным домом, Айн. Унизить институт брака? Почему? Потому что эта сделка не обеспечила мне «зеленую карту»?
— Как вы смеете!
— Я просто излагаю факты, — сказала Джоан. — Это вы начали.
— Я любила  Фрэнка!
— Ну а я любила Гарри. Да и до сих пор, кажется, люблю — только вы никому не говорите,  но так и есть. А коли вы утверждаете, что любили Фрэнка, я тоже предположу, что это может оказаться правдой — но вышли  вы за него замуж, когда у вас истекал последний срок продления визы, а я вышла за Гарри, когда мне особенно хотелось покувыркаться с ним в кровати, так что давайте не будем лапшу друг другу на уши вешать.
— Как же вы можете говорить, что любите мужчину, если вы им не восхищаетесь? Вы не разделяете ценности Ганта…
— Да я разделяю с ним больше ценностей, чем вы можете себе представить, — сам Гарри часто напоминает мне об этом, когда мы спорим. И многим в нем я восхищаюсь. Он умный, способный, творчески одаренный — я талант не приравниваю к рассудительности, как ты, но я его уважаю, а у Гарри он есть. А сам по себе он непритязателен, как таксист: когда он не строит здания, уходящие вершинами в небо, он ведет себя как обычный парень, а не как миллиардер. Гарри добрый и веселый, а если и делает что плохое, то из-за лени или невнимательности, а не со зла. Но в то же время в нем есть жилка злобного сарказма, из-за которой его очень трудно критиковать: не успеешь начать демонстрировать свое превосходство, как Гарри скажет или сделает что-нибудь такое, из-за чего поймешь, что ему ясны и твои намерения — только он вякать по этому поводу ничего не станет. И он умеет, как знает моя подруга Лекса, добиться того, чего хочет, не выходя при этом из себя.
— Значит, вы восхищаетесь им, но не в полной мере. И не разделяете всех  его ценностей.
— Он мой бывший муж, а не мессия.
— Человек со здоровой самооценкой, — сказала Айн, — бережет высшее проявление любви для того человека, который будет воплощать все его или ее ценности.
Джоан закатила глаза.
— Айн, я больше не могу, — ответила она. — Если вас заводит ваше зеркальное отражение, отлично и успехов в поиске, но это не то, что нужно мне.  Мне нужен такой любовник, который будет бросать вызов моим ценностям, человек, который не побоится поддразнить меня, когда я начну воспринимать свои убеждения слишком всерьез.
— Нет! — заявила Айн, топнув ногой. — Это неправильно!
— Что значит «это неправильно»? Это вопрос моих личных предпочтений.
— Это нерациональное предпочтение! — ответила Айн. — Если вы действуете согласно морали, то ни у кого не будет повода над вами подшучивать! Хорошо смеяться над чем-то плохим — в том случае, если на самом деле вы воспринимаете это всерьез и лишь иногда позволяете себе посмеяться. Но смеяться над чем-то хорошим, над ценностями — это зло…
— Айн, а вы уверены,  что вы не либералка?
— …смеяться над собой либо провоцировать на это других — самое страшное зло. Это все равно что плюнуть себе в лицо.
— А чего ужасного в том, чтобы плюнуть себе в лицо? — спросила Джоан. — Можно вытереть. А иногда вообще просто необходимо, чтобы тебе в лицо плеснули воды, чтобы прийти в себя…
— Разговор окончен, — сказала Айн Рэнд. — Вы продажнее, чем я могла себе представить! Я считаю, что вы… 
— «Продажнее, чем вы могли себе представить»? — По лестнице библиотеки спускалась Змей Эдмондс с книгой под мышкой. — Что обсуждаете, администрацию Гранта?
— Я окружена, — сказала Айн. — Зажата между нерациональным и невыносимым.
Змей сделала вид, что обиделась.
— Мисс Рэнд, наше общество вам в самом деле так противно?
— Да, и язык беспомощен, чтобы описать насколько.
— Айн, — спросила Джоан, — вы способны на чувства?
— Что? 
— Ну, говоря формально, вы — всего лишь программа, — пояснила Джоан. — Но вы — самая сложная личностная матрица, с которой мне доводилось спорить. Так что…
— Вы спрашиваете, сознательна  ли я?
— Подходящий синоним.
Айн рванула себя за волосы.
— Хотите получить ответ от моего бессознательного?
— О, становится любопытно, — сказала Змей. И обратилась к Джоан: — Спичка есть?
Прикуривая Змею сигарету, Джоан с удивлением заметила, что солнце уже село. К постоянно светящимся магазинам и Электроафишам добавился свет фонарей и фар. В небе виднелись габаритные огни дирижабля «Си-эн-эн», направлявшегося к югу, — первое созвездие на вечернем небе.
— Долго ты просидела в хранилище, — сказала Джоан.
— А вы по мне забыли и скучать? — улыбнулась Змей. — Но я, похоже, нашла, что искала. — Зажав губами сигарету, она выпустила книгу из-под мышки и, подставив ладонь, передала книгу Джоан. Книга представляла собой мягкую папку из манильского картона, сшитую скобами и переплетенную. На суперобложке из оберточной бумаги было написано:

ДЕЛО ВСЕОБЩЕГО НЕСОВЕРШЕНСТВА
*
Тайна десяти наиболее опасных преступников из личного досье Дж. Эдгара Гувера
*
Прочтите документы Изучите улики Найдите ответы (решение прилагается)

— Сложнее всего было с шифром, — сказала Змей, — на видеопленке был код в десятичной классификации Дьюи; а тут применяется код Библиотеки Конгресса.
— И что, тебе пришлось его перевести? — Джоан пролистала досье. Там, как и было обещано, находилось несколько десятков страниц, напоминающих полицейские рапорты, а также многочисленные ксероксы и лазерные копии каких-то документов. Они равномерно перемежались картонными листами, к которым были подклеены прозрачные конверты с различными уликами: запальная свеча, компьютерная дискета, пластиковая трубка для выдувания дротиков, соломинка.
— Все не так просто, — ответила Змей. — Знаешь, до сегодняшнего дня я никогда над этим особо не задумывалась, но регистрационная система в библиотеках устроена на редкость произвольно.
— Ага, не изобрели единственно правильного способа хранить книги, — не удержалась Джоан и бросила взгляд на Айн; та вскипела и отвернулась.
— По всей видимости, не изобрели, — подтвердила Змей. — Шифр, который у нас был, 171.303 607 949 6, — она без запинки прочла цифры наизусть, — сообщает, что книга как-то связана с этикой, поскольку в классификации Дьюи 170-е номера обозначают раздел этики и философии морали; а если точнее, под номером 171.3 должна быть книга про системы и доктрины перфекционизма. Три следующие цифры, 036, обозначают тему «люди негроидной расы», а последние шесть, 079496, представляют собой территориальную часть кода, — округ Ориндж, Калифорния. Следовательно, 171.303 607 949 6 — это…
— Книга, излагающая доктрину или систему усовершенствования жизни негров в округе Ориндж. Там, где расположен Диснейленд.
— Неплохо, — ответила Змей. — Идем дальше: в системе классификации Библиотеки Конгресса, что неудивительно, специального раздела для книг, посвященных данному вопросу, нет. Там есть  категория «Перфекционизма, этика» и другие вроде нее, но, как не поленился мне объяснить главный библиотекарь, на самом деле система не предназначена для классификации книг в их отсутствие. Если ищете книгу, надо хотя бы знать автора и название, а код Дьюи, разумеется, этой информации не содержит.
— Так как же ты ее нашла?
— Искала на ощупь. Посмотрела в системе заголовков Библиотеки Конгресса «перфекционизм», «превосходство», «самосовершенствование», «украшательство» и прочее, потом отправилась на поиски. Как видно теперь, это была пустая трата времени. Потому что книга — нестандартного размера, а такие ставят на отдельную полку независимо от темы. Кроме того, она вообще не на полке стояла.
— Но тогда…
— Потратив полчаса на поиски и не найдя ничего похожего на то, что я могла бы искать, я поняла, что делаю все неправильно. Я отошла на шаг назад и взглянула на вопрос в свете нашей глобальной цели. Потом сделала то, с чего и следовало начинать, даже не спрашивая ни о чем библиотекаря.
Джоан задумалась.
— Ты попросила помощи у Электронегра.
— У Элдриджа-162, — подтвердила Змей. — Он ходил за мной, пока я изучала полки, а я его даже не заметила. В руках он носил книгу и даже не старался этого скрыть.
— Ха, — произнесла Джоан. — А он тебе что-нибудь сказал?
— Он сказал, что мистер Гувер нам позвонит. И передал личное сообщение для тебя — предостерегал не терять Лампу. Он сказал, что «она очень пригодится попозже». — Змей повернулась к Айн. — Так что, похоже, мисс Рэнд, вам придется потерпеть нас еще немного.
— Чудесно, — откликнулась Айн.
В самом конце папки Джоан наткнулась на запечатанный раздел, озаглавленный «РЕШЕНИЕ». Красная печать-наклейка предупреждала:

Здесь находится полное решение «Дела всеобщего несовершенства». Не надо туда заглядывать и портить всю игру, пока не зайдете в тупик окончательно!

— Что думаешь? — спросила Джоан у Змея.
— Хм-м, — промычала та. — Обычно я, как и кто угодно, предпочитаю как следует поломать голову, но эту загадку, похоже, нам надо решить по-быстрому — если исключить библиотечные поиски, информацию нам подкидывают весьма проворно. Значит, у кого-то есть на нас планы, и поскольку загадка связана с убийством  — тут и насильственная смерть, и вся фигня, — возможно, мудрее будет вооружиться всей имеющейся правдивой информацией, да поскорее. С другой стороны, возможно, это именно то, чего хочет от нас убийца.
— Так будем читать решение или нет?
— Сложно сказать, — ответила Змей. — Но лично мне вариант все узнать нравится больше варианта не знать ничего.
— Ага, — согласилась Джоан. — Мне тоже.
— Итак?
— Итак… — Джоан ногтем поддела печать. Айн не сдержалась и подалась вперед; заметив это, Змей взяла Электролампу из лап льва и подняла над досье. Джоан открыла первую страницу решения.
Все закурили.

ПРИМИТЕ МОИ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ

— Ты меня слышишь?.. ЭШ! 
В столовой обреченного межорбитального космического буксира «Ностромо» сидела Сигорни Уивер и колотила кулаком по столу. Иэн Холм, который играл отсеченную голову андроида, открыл глаза и сплюнул какую-то белую жидкость.
— Да, слышу. 
— Какие там у тебя особые установки? 
— Ты их читала. По-моему, там все ясно. 
— Так что там? 
— Вернуть форму жизни, приоритет первого уровня. Все остальные приоритеты аннулированы. 
Фрэнки Лонцо пнул ногой кучу пустых пивных банок, скопившихся у ножки его стула.
— Сал, сколько времени? — спросил он.
Сальваторе рыгнул. «Хайнекен».
— Солнце село.
— А времени-то сколько? Который час?
— Как ее убить, Эш? Должен же быть способ ее уничтожить. Как? Как это сделать? 
— Семь… тридцать две, — сказал Сальваторе, покосившись на «Таймекс-Филармонию». — Фрэнки, семь тридцать две.
— Значит, так, девять утра плюс одиннадцать часов десять минут равно… равно восемь вечера десять минут. — Фрэнки улыбнулся. — Значит, почти готово. Этот сукин сын теперь еле барахтается.
— Вы до сих пор не понимаете, с чем имеете дело, правда?  Совершенный организм. Его структурная совершенность совмещается с его враждебностью. 
— Ты им восхищен. 
— Мне нравится его чистота помыслов. Его способность выживать. Его не угнетает ни совесть, ни раскаяние… ни заблуждения морали. 
— Пойду отолью, — сообщил Фрэнки, поднимаясь. — Пригляди за крепостью, Сал.
— Угу.
— И еще один момент… 
— Какой? 
— Я ничего не могу сказать о ваших шансах… но примите мои соболезнования. 
В ванной Фрэнки погрузился в гипноз, засмотревшись на абстрактный узор из плитки на стене над унитазом, как обычно и бывает с пьяным ссущим мужиком. Он немного покачался, прицеливаясь, но, видимо, задремал, потому что, очнувшись, понял, что кеды мокрые, а из комнаты с теликом доносится дикий вопль: это Яфета Котто и Веронику Картрайт жрал Чужой, а Сигорни Уивер тем временем гонялась за корабельной кошкой.
Фрэнки осторожно застегнул ширинку — ему уже случалось ранить себя собственными штанами — и еще потерял несколько секунд сознания, уже у раковины, после чего поплелся в зал. К тому времени Сигорни Уивер уже переключила двигатели «Ностромо» в режим самоуничтожения и мчалась к спасительной шлюпке с кошачьей переноской в руке.
— Слыш, Сал, — сказал Фрэнки, прислоняясь к косяку. — Сал, а сколько теперь времени?
Нет ответа. В телевизоре Сигорни Уивер уже начала сворачивать за угол, заметила угрожающий силуэт, дернулась назад и в ужасе вжалась в переборку.
— Сал? — Стробирующий экран мешал сфокусироваться, но Фрэнки прикрыл рукой глаза и разглядел в другом конце комнаты серый диванчик на двоих и кресло Сала, стоящее рядом. Ему показалось, что он видит руку Сальваторе с банкой «Хайнекена», но вот забавно — другой руки Сальваторе, с часами, похоже, не было, как не было его ног, тела и головы.
Хм-м,  подумал Фрэнки. А затем подумал: Диванчик? 
— Тут нет никакого диванчика, — заявил он вслух, после коих слов диванчик перевернулся, показав спинной плавник.
Фрэнки и Сигорни сорвались и побежали одновременно. Но в отличие от чудовища из фильма, которое присело на корточки, чтобы рассмотреть выроненную переноску с кошкой, Майстербрау гналась за настоящей едой. Царапая когтями ковер, акула нечаянно наступила на пульт от телика, и тот завопил на полную громкость.
От комнаты до туалета Фрэнки долетел, почти не касаясь пола. Грохнул за собой дверью и накинул засов. Дверь эту установили прежние владельцы, чтобы сдерживать натиск легавых, так что она была из дюймового листа стали с усиленными петлями.
— Это ее удержит, — сказал Фрэнки и погладил шпингалет. — Это ее удержит.
А может и не удержать,  подумал Фрэнки. Через дверь он слышал, как Мама, главный компьютер «Ностромо», объявила, что возможность отменить команду к самоуничтожению истечет через Т-минус одна минута, и из-за этого напрягся еще больше. Он осмотрел ванную, пытаясь отыскать что-нибудь такое, что можно использовать как оружие, но ничего не нашел, даже вантуза. В свое время в шкафчике с медицинскими принадлежностями была специальная стойка с автоматом «узи», но агенты по борьбе с наркотиками изъяли из особняка все огнестрельное оружие; на ржавую безопасную бритву и смотреть было нечего.
— Двадцать девять , — считала Мама. — Двадцать восемь… двадцать семь… двадцать шесть… 
Окно,  подумал Фрэнки. Будь он килограммом кокаина или младенцем аллигатора, можно было бы смыться в канализацию, но поскольку он ни то, ни другое, остается только окно. Он подошел, отодвинул защелку и надавил на раму.
Окно, закрашенное вглухую несколько лет назад, даже не двинулось.
— Двадцать секунд,  — сказала Мама, и Фрэнки услышал, как дверь робко поцарапали когтем. Поскреблись, и еще что-то… какая-то музыка, классическая, она не слишком хорошо сочеталась с воем сирен и сигнализации в фильме. Фрэнки не стал тратить время на то, чтобы угадать мелодию; он выдернул трубу, на которой держалась шторка душа, и принялся хреначить ею по стеклу.
— Ты сюда не попадешь, — сказал Фрэнки, а Майстербрау с такой силой двинула по двери, что петли выгнулись. Фрэнки окончательно обезумел и долбанул по среднему стеклу кулаком. Потом бросил трубу и вскарабкался на подоконник, сжался в плотный комок, втискиваясь в дыру, обрамленную расщепленным деревом и разбитым стеклом.
Прыжок не внушал оптимизма. Лететь бы пришлось недалеко — двенадцать, максимум четырнадцать футов, — но вот железный забор, проходящий здесь под самой стеной, с острыми зубьями и колючей проволокой… Если Фрэнки повезет и он не порежется и не сядет на кол, его ждет немягкая посадка в переулок, заваленный зараженными отходами, которыми питались трехголовые белки.
— Десять секунд,  — сказала Мама. — Девять… восемь… 
— Надо прыгать, или тебя съедят на ужин, — сказал себе Фрэнки. Он присмотрелся, выискивая в переулке участок почище, и заметил темный круг канализационного люка с нимбом освещенных луной бутылочных осколков и металлолома. Его поддразнивал призрак Джимми Мирено: Боишься, Лонцо? Боишься, блядь? 
— Да, боюсь, — ответил Фрэнки и приготовился прыгать.
— Четыре… три…  — На счет два  Майстербрау снова ударила в дверь; петли и засов сдались, и стальная плита с грохотом упала. Фрэнки, который уже чуть было не прыгнул, слегка подался назад и повернул голову на звук. Майстербрау пригнулась в дверях, из запачканной кровью и слизью акульей пасти раздавалось «Болеро» Равеля, и Фрэнки понял, что ему конец.
— Возможность отменить команду к самоуничтожению,  — согласилась Мама, — истекла. 
Акула встала на дыбы — о боже,  подумал Фрэнки Лонцо, у этой твари еще и ноги есть,  — а ее грудные плавники расправились с хлопком, словно крылья глайдера. Чудище разинуло рот ковшом.
— Мама?  — жалобно позвала Сигорни Уивер. — Я снова включила охлаждающую установку… МАМА!!! 
— Мама, — согласился Фрэнки, и в последнюю секунду своего существования на земле узнал, как чудно приспособилась Майстербрау к этой жизни: теперь Carcharodon carcharias  могла не только плавать и ползать, а еще и подниматься в воздух.

17

Платон (427–347 до н. э.) видел определенную долю правды во всем, и это внушало ему отвращение. Например, он понял, что не бывает совершенного стула. Стул — это стул лишь до какой-то ограниченной степени. И весь мир вещей представляет собой различные степени несовершенства — магазины, мосты, облака, улыбки, картины, умные, мягкие, захватывающие, большие, широкие, длинные, абсолютно все. Если предмет — отчасти стул, рассуждал Платон, то отчасти он не стул… Но это противоречие. Но может ли противоречие существовать? Он тут же отбросил эту идею и тем самым предстал перед дилеммой. Противоречия окружали его, как рыбу водная среда, и в то же время такое невозможно. Платон решил эту проблему, объявив мир вещей иллюзией. Пол, лужайка, небо, книга, которую вы держите, — все это огромный мираж.
Но что же тогда считать настоящим? В качестве ответа на этот вопрос он предложил Идеальные Сущности. Вместо ювелирного магазина и овощной лавки — Идеальный Магазин, а также Идеальный Мост, Идеальное Облако, Идеальный Стул… Все эти понятия существуют у человека в голове с самого рождения и доступны ему только через мысль. Опыт — иллюзия, а идеи вечны и неизменны, это единственное доступное нам достоверное знание.
Теория Идеалов вызывает такое множество вопросов, что для большинства современных философов она представляет собой в лучшем случае краткие отсылки к другим понятиям. Дальше в это лезть не стоит, но стоит отметить два момента. Во-первых, Платон не отличал частичных противоречий от полных и рассматривал разницу между несколько высоким и несколько низким как конфликт высокого и низкого вообще. И из-за этой ошибки он и вынужден был придумать Идеальные Сущности. А во-вторых, он отказал размытости в существовании и тем самым заставил весь мир испариться.
Дэниел Макнилл и Пол Фрайбергер, «Размытая логика»

ЧИСТО СИЛОЙ ВОЛИ

На следующее утро к одиннадцати часам Лекса Тэтчер и Эллен Левенгук приехали на дирижабледром «Фонда» близ Ньюарка. Среди множества дромов «Си-эн-эн», продуманно разбросанных по всем шести континентам, Ньюаркский был самым крупным — даже больше флагманского дрома в Атланте. Когда «ситроен» Эллен въехал на парковочную площадку «только для прессы», они увидели поднимающийся с поля дирижабль класса «Пулитцер», который направлялся к пожару на химзаводе в Трентоне. «Пулитцеры» считались рабочими лошадками воздушного флота «Си-эн-эн» — в таком трехместном суденышке работали пилот, телеоператор и репортер-комментатор. Были еще маленькие «Гонзо» на одного человека, эдакие дирижабли-«камикадзэ», быстрые и маневренные, как реактивные вертолеты, и большие «Марроу», в корзине которых хватало места еще и для новостного аналитика и двух политических комментаторов. Но для этой миссии Лексе не подходит ни один из них. Ей нужен самый прочный воздушный корабль, чтобы газовый мешок смог поднять тонну или даже больше мертвого груза; то есть ей нужен «Хёрст».
— «Джейн» тут, — сказала Эллен, показав на громадный силуэт где-то в середине поля. — Надута и готова. Главное — получить разрешение.
— Получим, — заверила Лекса, — у меня каперское свидетельство от Теда Тернера.
— У тебя каперское свидетельство от покойного  Теда Тернера. После того как он перешел в другую плоскость в Атланте, его имя, скорее всего, уже не произведет былого эффекта; наземная бригада вполне может отказать.
— Не откажут, — стояла на своем Лекса. — По крайней мере, мне.
— Я кое-что прихватила, — сообщила Эллен. Наклонилась и достала из бардачка пистолет. И отдала его Лексе.
Лекса уставилась на фаянсово-серый автоматический пистолет, словно впервые в жизни увидела огнестрельное оружие.
— Что это?
— Кажется, «магнум» сорок четвертого калибра, — ответила Эллен. — Из какого-то полимера, не содержащего металла, так его удастся пронести через охрану.
— И что с ним делать?
Эллен в негодовании пожала плечами.
— Наземная бригада может отказать, — повторила она.
Лекса, по-прежнему держа пистолет так, словно это инопланетный артефакт, спросила:
— А он заряжен?
— Не глупи. Мы же пацифисты, забыла? Если придется стрелять, считай, что мы им пользуемся неправильно.
— А вообще откуда он у тебя?
— Из округа Колумбия. У одного пресс-агента республиканцев в предвыборной кампании хобби — он коллекционирует и продает оружие, из которого убивали известных людей. Винтовка Чарлза Уитмана, набор ядовитых колец Джима Джоунза, всякая другая фигня. Больной человек.
— А этим кого убили?
— Никого. Это спортивный пистолет. Он сказал, что стреляет им летучих мышей на ранчо в Техасе. Он забыл пистолет в машине, и я оставила его себе.
— Ну что, — сказала Лекса, похлопав Эллен по руке, — спасибо за заботу, Киска, но — спасибо, не надо. Не в моем стиле.
— А что будем делать, если нам откажут?
— То же, что и обычно, когда нам чего-нибудь очень надо, — ответила Лекса. — Действовать чисто силой воли. — Она протянула руку, чтобы положить пистолет назад в бардачок, но вдруг задумалась и остановилась. — Хотя знаешь…
— Что?
— Его можно  использовать без угроз.
— Ну-ка?
Лекса положила пистолет в сумочку.
— Скрести пальцы, чтобы в ангаре сегодня дежурили правильные люди.
— Что ты собираешься делать?
— Опущусь до морального уровня австралийских таблоидов.
— Иными словами, будешь нести вдохновенную херню.
— Точно. — Лекса поцеловала Эллен в щеку. — Ты в меня веришь?
— Как всегда.
— Хорошо. Тогда идем за дирижаблем.

ГАЗ

— Итак — сказала Джоан.
— Итак, — сказала Змей.
— Теперь мы все знаем.
Теперь они все знали. Подруги сидели за столом на кухоньке и глядели друг на друга. Если они и походили при этом на контуженных, то отчасти потому, что не спали, отчасти — из-за блока «Мальборо», который они выкурили, пока не спали, но основной причиной все же являлось именно то, что они узнали — или считали,  что узнали, поскольку история, описанная в секретной папке Гувера, местами казалась невероятной. Джоан удалось срастить себе еще один компьютер с модемом — не такой крутой, как «Крэй», но работал он исправно, — а также достучаться до кое-каких баз данных, чтобы проверить некоторые факты. Все, что можно было проверить, проверку прошло,  и в конечном результате перед ними оказалось куда больше фактов, чем просто смерть Янтарсона Чайнега.
— «Научись расслабляться и жди прозрения», — процитировала Джоан. — Ты об этом говорила, Змей?
Та покачала головой.
— В свое время я рассорилась с шестерками Босса Твида, — сказала она, — когда впервые приехала в Нью-Йорк после войны. Но это будет покруче любого заговора в Таммани-Холле.
Хотя в кухне уже топор можно было вешать, Джоан попыталась на ощупь найти в пачках хоть одну целую сигарету. Нашла и зажгла.
— Ладно, — сказала она, — давай пройдемся еще раз…
— Хорошо.
— Во-первых, — сказала Джоан, — Уолт Дисней нанимал Джона Гувера не как робототехника. Гувер и впрямь разрабатывал кое-какую мелкую аудио-аниматронику, но это лишь для прикрытия, на самом же деле он работал над секретным проектом, который в 1950-х успешно впарил Диснею. Создание искусственного интеллекта.
— Электромозг, — продолжила Змей, просматривая бумажки с набросанными по ходу записями. — Газменный суперкомпьютер, то есть — газовый аналоговый плазменный.
— Сокращенно ГАЗ, — сказала Джоан, глядя в те же записи. — В нем используется «сложная смесь газов в плазменном состоянии», имитирующая нейронные процессы, происходящие в мозге живого существа. Плазменный компьютер, где вместо силикона используется ионизированный газ.
— А этой плазменной камере, — добавила Змей, — то есть, мозгу машины требуется очень много энергии, и она выделяет много тепла.
— Отсюда мнимый интерес Диснея к криогенике. Он не собирался замораживаться сам; он просто не хотел, чтобы его ИИ сгорел от своего мыслительного процесса.
— Они установили эту штуковину в графстве Ориндж, в тайном бункере под Страной Чудес, — продолжила Змей. — На конструирование и строительство ушло одиннадцать лет…
— …и все равно это поразительное достижение, — подхватила Джоан, — учитывая уровень развития компьютерных технологий в 50—60-х. Но Джон Гувер был настоящим гением, а ГАЗ — революционным прорывом.
— Стоил он миллионы…
— …и все это Дисней оплатил из собственного кармана. Финансами в компании Диснея управлял брат Уолта Рой, консервативный человек, который во многом не разделял провидческих взглядов самого Уолта: он выступал даже против создания Диснейленда, Мира Диснея и Центра ЭПКОТ. Он не понимал, зачем заниматься парками развлечений, если у них уже налажен бизнес с кино.
— И уж само собой разумеется, — сказала Змей, — он был бы категорически против того, чтобы вгрохать кучу денег в творческий эксперимент с компьютерной техникой. И вряд ли какой-нибудь банк согласился бы выдать кредит на подобную задумку.
— Посему ради того, чтобы профинансировать ГАЗ, Уолт тайно заложил большую часть собственного пакета акций. Из записок, которыми он обменивался с Гувером, мы знаем, что ему хотелось преподнести этот проект брату и всему остальному миру как свершившийся факт. Таким образом, когда система была бы доведена до совершенства, Уолт гарантированно получил бы поддержку на создание еще более сложного плазменного компьютера для Города Будущего, который он собирался построить во Флориде. Такая вот Утопия Диснея, где за людьми приглядывал бы благожелательный крестный папа ИИ.
— Но на самом деле все вышло иначе.
— Да, — согласилась Джоан. — Просто времени не хватило. Когда зимой 1966 года ГАЗ был готов к первому запуску, Диснею уже поставили смертельный диагноз: рак легких. 5 декабря, в 65-й день рождения Уолта, Джон Гувер послал телеграмму в больницу святого Иосифа в Бербанке и сообщил Уолту, что «крестный» ожил и заработал. А вот Уолт — нет. Он умер через десять дней.
— Так никому и не рассказав о проекте, — добавила Змей. — Даже своей жене.
— Из-за чего единственным владельцем мощнейшего компьютера — и, насколько нам известно, единственного  искусственного интеллекта с самосознанием — стал Джон Гувер.
— А Гувер был социопатом.
— Небольшой личностный недостаток, которого Дисней так и не заметил. В «Таймс» напечатали, будто Гувер служил криптографом в войсках связи, хотя это было не так; на самом деле он только пытался устроиться туда дешифровщиком и с легкостью прошел техническое тестирование, но его забраковали на стандартном тесте на психологическое здоровье.
— Из результатов теста, — сказала Змей, — армейское начальство сделало вывод, что Гувер, хоть и поразительно умен, но имеет психопатические отклонения, поскольку не испытывает эмпатии по отношению к другим людям и, следовательно, не может стать преданным сотрудником.
— Да, службы безопасности не дают таким людям допуска. Так что в армии рапорт Гувера отклонили. А Уолт Дисней, принимая человека на работу, сложных тестов не проводил. Он сразу понял, что у Гувера есть талант, который его интересует, и либо не заметил, либо не придал значения тому, насколько одержимым  был этот талантливый Гувер.
— Так, теперь вот что хотелось бы прояснить, — сказала Змей, — по сути, ГАЗ почти ничего не мог сделать,  в смысле, физически…
— Поначалу не мог. В 66-м не существовало такой всеобъемлющей компьютерной сети, как сейчас, и у ГАЗа не было доступа к правительственным досье, он не мог ни изменять кредитные истории, ни перехватывать контроль над техникой с дистанционным управлением… Согласно личному дневнику Гувера, поначалу периферийные устройства ИИ были весьма примитивны. Два терминала ввода — один в бункере, второй дома у Гувера в Анахайме — и два комплекта скрытых камер с микрофонами — один в частном просмотровом зале Диснея, а второй в обеденном зале, превратившемся в «Клуб 33».
— Так что он мог только смотреть кино, наблюдать, как люди едят, и разговаривать с Джоном Гувером.
— И думать.  Чего, как тебе скажет наша подруга из микроволновки, — Джоан кивнула на Лампу Айн, — достаточно, чтобы перевернуть мир. Гувер был уверен, что ГАЗ — умнейшая штука на планете, и даже если он по-отечески преувеличивал, то ГАЗ был определенно умнее его самого. И Гувер заставил эту мозговую мощь работать.
— Это было необходимо, — вставила Змей. — Он ведь потерял покровителя.
— Верно. После смерти Уолта организацию возглавил Рой — и тут же начал все реорганизовывать, урезая самые амбициозные планы Уолта. В первую очередь в топку полетела идея создания Города Будущего; а Центр ЭПКОТ стал лишь бледной тенью того, что изначально задумал Уолт. За каждым шагом по сокращению масштаба проектов следовала волна смещений, приостановок и увольнений, а Джон Гувер был простым техническим специалистом среднего звена и не имел никакой особой гарантии занятости. В новой иерархии компании тот факт, что он тесно общался с Уолтом, говорил даже против него.
— Так что ему надо было быстренько обеспечить свою незаменимость…
— …и он это сделал, состряпав с помощью ГАЗа кучу экономичных технологий, благодаря которым строительство Мира Уолта Диснея обошлось на два миллиона долларов дешевле.
— Да, более верного способа заработать любовь Роя не существовало, — сказала Змей. — И таким образом Гувер укрепил свою позицию в компании. Обеспечил себе безопасность — на некоторое время.
Джоан замолчала, зажигая новую сигарету.
— В 1971 году, — продолжала она, — произошло три важных события. Во-первых, открылся Мир Уолта Диснея. Во-вторых, умер Рой Дисней…
— …а в-третьих, Дж. Эдгар Гувер и Рой Кон отобедали в «Клубе 33».
— Кто-то дал Дж. Эдгару гостевое членство в клубе. Возможно, он оказал какую-то услугу кому-то из администрации «Диснея» либо это был просто предусмотрительный жест доброй воли; так или иначе, Гувер приехал в Калифорнию по делам и решил пригласить своего доброго друга Роя Кона в Диснейленд, попробовать, какое у них вино. А Джон  Гувер тем временем находился во Флориде, мастерил что-то в Мире Уолта Диснея, так что ГАЗ сидел дома один и скучал. Чтобы не свихнуться в заточении, компьютер включил свои аудио- и видеовводы и принялся подслушивать разговоры в «Клубе 33». К сожалению, аудиосистема в зале была уже настолько старой, что ГАЗ почти ничего не слышал, и в результате ошибочно принял обыденную беседу Гувера и Кона за команду перепрограммирования на базовом уровне.
— Невольно задаешься вопросом, — сказала Змей, — насколько «ошибочно» это было. Как-то не верится мне, чтобы такая умная машина могла совершить такую идиотскую ошибку. Задумайся, Джоан, он наверняка  уже не в первый раз слышал, как люди заказывают обед.
— То есть ты считаешь, что он нарочно истолковал все по-своему?
— Я считаю, что у него тоже было два варианта на выбор, и он выбрал что поинтереснее. Сама же говоришь, ему наверняка было скучно.
— Хм-м, — промычала Джоан. — Ну да ладно, в любом случае результат один. С того дня у ГАЗа появилась новая миссия.
— Создать мир идеальных негров.
— Разумеется, не стоит забывать, что тайное существование ГАЗа привело к тому, что он знал о мире лишь то, что Гувер счел нужным ему рассказать. И если в «Клуб» как-нибудь случайно не заходил Джулиан Бонд, единственные черные, о которых он имел непосредственное представление, были персонажи классических фильмов.
— Дядюшка Римус из «Песни Юга».
— Фарина и Гречух из комедий «Наша банда».
— Сходи-Подай. Вороны из «Дамбо».
— Такие вот идеальные негры. ГАЗ дотошно изучал их, но, не имея более широкого взгляда на мир, не мог придумать, как выполнить первую часть команды.
— Со вторым приказом ему больше повезло — «тысяча острасток поироничнее».
— В 70-х, — сказала Джоан, — Джон Гувер начал убивать людей, чтобы его не выперли из компании Диснеев. После смерти Роя его положение опять стало слишком зависеть от капризов корпоративной политики. Помимо внутренних офисных разборок оставался подвешенным вопрос о заложенном пакете акций Уолта; Гувер хоть и подделал кое-какие относящиеся к делу бумаги, все равно попытки отыскать пропавшие миллионы Уолта будут продолжаться еще много лет. Существовали и другие опасности: например, кто-нибудь обнаружит бункер с ГАЗом, заведующий коммунальным хозяйством заинтересуется, куда в Волшебном Королевстве утекает столько электричества, и начнет поиски.
— Или в финансовом отделе заметят, сколько Гувер тратит, — добавила Змей. — Когда ГАЗу требовались какие-то запчасти, его создатель сливал деньги из законных проектов. Вообще-то это было справедливо, учитывая, сколько компьютер помог организации сэкономить; но правление компании вряд ли согласилось бы с этой точкой зрения.
— Так возникла необходимость время от времени убирать пронырливого бухгалтера. Гувер решил задачу, как и все предыдущие: ГАЗ планировал, он делал.
— И это стало игрой.
— Да, игрой в нигилизм. Каждое убийство обставлялось как престранный несчастный случай, который еще и содержал в себе насмешку над мнениями или принципами, которых придерживалась жертва. Ироничная острастка. — Джоан открыла досье и пролистала несколько страниц с отксеренными газетными заметками и некрологами. — Сетус Флитвуд и Дилмун Теру, ремонтники внутренних систем водо- и энергоснабжения Диснейленда. Друзья называли их «детьми цветов по выходным»; они ездили на работу на микроавтобусе «фольксваген», обклеенном стакерами против войны и за вегетарианство, по очереди сидя за рулем. Их сожрал вьетнамский тигр, который непонятно каким образом сбежал из Лос-Анджелесского зоопарка и пробрался в их квартиру в Венеции… — Джоан перевернула страницу. — Дэвид Шенкман, ревизор в бухгалтерии Диснея. Ярый баптист, утонул в бассейне «20 000 лье под водой»… Джон Томбс, работал в компании Диснея охранником. Состоял на хорошем счету в Национальной стрелковой ассоциации, но его ошибочно приняли за беглого «метеоролога», и кто-то из ведомства шерифа графства Ориндж пристрелил его.
— «Для обеспечения безопасности свободного государства требуется хорошо контролируемая народная армия»… — процитировала Змей. Она взяла у Джоан папку и пролистнула несколько страниц вперед. — Мое любимое. Шелли Лакруа.
— Психолог?
Змей кивнула.
— Ее наняли в 1978 году контролировать проверку психического здоровья сотрудников компании Диснея после того, как сумасшедший оператор карусели с лошадками, вырядившись Санта Анной, попытался аннексировать Дикий Запад. Администрация компании вознамерилась убедиться, что это безумие не заразно. Доктор Лакруа привезла целый арсенал инструментов для оценки психологического состояния, включая модифицированную версию теста, из-за которого Джона Гувера не приняли в войска связи.
— Однажды вечером, месяца через три после начала работы, — продолжила Джоан, — доктор Лакруа ехала домой по извилистой узкой дороге, и вдруг перед ней в темноте возникла фигура. Она резко дернула руль, и машина упала с откоса; в этой аварии она погибла, а ее последние психологические оценки подверглись краткой придорожной редактуре.
— Ирония тут достаточно неочевидна, — отметила Змей. — Похоже, доктор Лакруа какое-то время состояла в дискуссионной команде Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, а еще в колледже написала брошюру «Акцентируйте отрицательное» — о том, как использовать в дебатах гиперболу: это старый трюк спорщиков, заключающийся в том, чтобы преувеличить точку зрения оппонента настолько, чтобы она показалась нелепой крайностью, а потом сделать выпад против этого преувеличения, как будто оно и есть его истинная точка зрения.
— Когда на следующее утро дорожный патруль обнаружил доктора Лакруа, никаких следов преступления не было; все выглядело так, будто она попросту заснула за рулем и потеряла управление. Непонятно было только, почему на дороге в нескольких ярдах впереди того места, где она слетела с насыпи, валялось сено. Это вызвало любопытство полицейских, но доктор Лакруа не могла рассказать, что произошло на самом деле, а сами они не в силах были догадаться, что оно высыпалось из фигуры, вынудившей Лакруа свернуть с дороги.
— Пугало, — сказала Змей, — оно поджидало доктора в засаде, а потом Джон Гувер его убрал.
— Так что тут выходит крайне неудачная шутка, — добавила Джоан, — поскольку можно сказать, что Шелли Лакруа, как и ее старых университетских противников по дебатам…
— …уничтожило подставное лицо, — закончила Змей. — Вроде как обрисовывает картину в целом, да?
— Между 1971 и 1982 годами, — продолжала Джоан, — в бюрократии «Диснея» произошло несколько сотен ироничных несчастных случаев. ГАЗ настолько умно планировал убийства, что, похоже, Гувера вообще ни разу ни в чем не заподозрили.
— Потом, в 1983 году, — снова подхватила Змей, — ГАЗ нашел новую игру.
— Когда Гувер наконец расширил компьютеру поле зрения. Он установил модем и встроил ресивер кабельного телевидения.
— «Си-эн-эн».
— ГАЗ стал смотреть новости и впервые увидел настоящих чернокожих, которые оказались совершенно не такими, как он ожидал. Они не были похожи на дядюшку Римуса. И на ворон из «Дамбо».
— Больше всего злило его то, — сказала Змей, — что они не похожи даже друг на друга.
— Экстраполируя кинообразы, ГАЗ стал приравнивать совершенство к стереотипному уровню конформности, — продолжила Джоан. — Негры в голливудских фильмах — и люди, и мультяшные животные — отличались простотой, предсказуемостью и по большому счету были взаимозаменимы — и, уж конечно, никогда не выходили за рамки типажа.
— В отличие от них все настоящие негры были ужасно нестандартны — от рождения не соответствовали норме. Если рассмотреть их как целое, какое определение ни возьми, его антоним тоже в некотором смысле окажется верен. Они бывали веселы и серьезны, добродушны и раздражительны, беззаботны и озлобленны…
— …ленивы и трудолюбивы, — добавила Джоан, — образованны и безграмотны…
— …правонарушители и законопослушные граждане, благородные и нечестивые, традиционалисты и революционеры, набожные и богохульники…
— Практически единственное, что можно было уверенно сказать про них всех — это если следить за ними достаточно долго, они почти наверняка начнут противоречить сами себе.
— Словом, — подытожила Змей, — обычные люди.
— А значит, их необходимо заменить чем-то более надежным, — рассудила Джоан. — Так что ГАЗ с помощью социопата Гувера — которому это, очевидно, показалось очень клевой идеей — принялся за создание мира с улучшенным и более последовательным типом негров. Но для начала следовало избавиться от всех старых.
— И они решили, что будет чума. — Змей произнесла это так, будто сама идея возмущает и ужасает ее до такой степени, что вообще, слава богу, неосуществима. — Поскольку с лица земли предстояло стереть больше миллиарда человек, мор оставался единственным вариантом…
— И не просто какой-нибудь мор. Для воплощения своей идеи ГАЗу пришлось разработать патоген новой разновидности. Ни с какими обычными бактериями и вирусами фокус бы не прошел.
— Носитель новой заразы, — пояснила Змей, снова заглянув в записи, — назвали нано вирусом.
— «Нано»  — от нанотехнологии, — добавила Джоан, — технологии машин молекулярного размера. В своем дневнике Гувер называл его профессиональным вирусом.
— Профессионалом, работающим с одной расой…
— Этот нановирус воплощал в единственной ауторепродуктивной молекуле все знания и предположения антрополога, специализирующегося на физиологии. Умная зараза, которая могла по ДНК хозяина определить цвет его кожи, структуру волос, тип скелета и другие менее очевидные признаки расы, такие, как группа крови и химия обмена веществ.
— Нановирус работал как вышибала Джима Кроу на избирательном участке. В каждом зараженном он выискивал негроидные черты. Прошедшие осмотр становились носителями болезни без какого либо вреда для себя; а кто не проходил — помечались как жертвы.
— Вообще-то сконструировать вирус было несложно, — сказала Джоан. — А вот на разработку протокола классификации ГАЗу потребовалось почти два десятка лет, и все — из-за еще одного досадного несовершенства заражаемых. А именно — нечеткости расовых признаков. Оказалось, что не просто нет идеальных негров, так еще и нет идеального биологического определения негра. ГАЗу пришлось разработать собственное и обучить нановирус разбираться с пограничными случаями.
— …и он это все же сделал…
— …как-то сделал, да, — согласилась Джоан. — И может, даже к лучшему, что мы не знаем подробностей. Достаточно сказать, что у ГАЗа все получилось: нановирус научился различать расовую принадлежность настолько точно, что смог истребить всех негроидных африканцев и их потомков, почти не тронув остальных темнокожих, особенно — темнокожих европеоидов.
— Хотя у него была одна причуда, — напомнила Змей. — Как только вирус встречал носителя с зелеными глазами, он автоматически делал вывод, что человек — не  негр, даже если по всем остальным параметрам было явно видно, что негр. Больше того, в таком случае вирусная молекула немедленно самоуничтожалась.
— Люди, по ДНК которых было видно, что у них зеленые глаза, даже не становились переносчиками. И это не случайно — иммунитет был встроен в вирус осознанно. Гувер упоминает в дневнике об этом вскользь, без объяснений.
— Я бы рискнула предположить, — начала Змей, но ничего так и не сказала. Просто продолжила рассказ: — К рубежу тысячелетий — или вскоре после — чума уже была готова выйти в люди.
— Но ГАЗ с Гувером решили добавить еще одну деталь.
— Часы.
— Точнее сказать — плавкий предохранитель. В каждой молекуле был встроен наноскопический эквивалент синхронизированных часов. То есть чума знала, сколько времени. Это позволило ей распространиться незаметно и затаиться в безопасном полусонном состоянии до установленного дня, когда болезнь внезапно стала смертельной.
— И сложилось впечатление, будто чума вспыхнула везде одновременно, — сказала Змей. — Что беспрецедентно в истории эпидемий.
— Поскольку люди начали гибнуть быстро и все сразу, не было никакой надежды найти лекарство или хотя бы проследить, откуда эта зараза взялась.
— В 2002 году Гувер полетел в Париж, спрятав в наборе для бритья пробирку, полную молекул вируса — на празднование десятой годовщины Евро-Диснейленда, где должны были собраться гости со всего света…
— Но с уже привычной иронией Гувер не стал выпускать носителей в самом парке. Он отнес пробирку на антидиснеевский митинг, проводившийся неподалеку федерацией парижских интеллектуалов, галльскими пуристами — они называли угрозу, которую несет Микки-Маус высокой французской культуре, «эстетическим холокостом».
— Основным докладчиком на этом собрании был профессор семиотики по имени Ален Бруссар…
— …чей двоюродный дедушка во время Второй мировой войны, при вишистском режиме, охотился на евреев… Гувер встал с наветренной стороны у оркестровой раковины, откуда Бруссар вещал, как с трибуны, и вытащил из пробирки пробку. Когда примерно через полчаса собрание превратилось в марш протеста, оппоненты «эстетического холокоста» поднесли чуму к воротам Волшебного Королевства — и заразили охранников, билетеров и туристов со всех шести континентов.
— Вирус начал размножаться и распространяться.
— ГАЗ предполагал, что за два года нановирус из эпицентра в Париже дойдет до самых удаленных поселений, — сказала Джоан. — Это время Гувер провел в Штатах, пытаясь найти производителя для своего последнего изобретения, Самомотивирующегося Андроида…
— По закону, — продолжала Змей, — он в первую очередь обязан был предложить право выбора — и долю от патента — корпорации Диснея. Но в них Гувер сильно разочаровался; сколько он ни избавлялся от начальства и чиновников, бюрократия душила его все больше и больше.
— Гувер хотел уйти, — сказала Джоан, — поэтому саботировал тестовое производство собственных роботов, во-первых предоставив на суд самую слабую конструкцию Андроида, а во-вторых, постарался вызвать неприязнь у назначенной на его проект группы исследования потребителей. И параллельно втайне начал подбирать нового покровителя.
— Гувер снова хотел работать на единоличного властителя, — сказала Змей. — На мечтателя-индивидуалиста, каким был Уолтер Дисней, на человека, не зависящего от кредиторов, и у которого в собственной организации достаточно влияния, чтобы гарантировать независимость самым доверенным работникам.
— Но почти никто из известных индивидуалистов не заинтересовался. Тед Тернер был занят строительством воздушных кораблей, Эд Басс только что вгрохал почти весь свободный капитал в новый проект Биосферы, Билл Гейтс участвовал в тендере на создание новой операционной системы для нового ПК «Крэй», Стив Джобс уехал из Силиконовой Долины, поскольку возжелал стать телепроповедником. А параноик Г. Росс Перо боялся даже близко подпустить человека с такой тайной историей, как у Гувера.
— Потом он прочел статью в «Эскуайре» про Дерзких Молодых Предпринимателей, среди которых числился и дерзкий молодой Гарри Гант.
— Все решила фотография Гарри. Гувер написал в своем дневнике: «Его лицо выдает человека, у которого энтузиазма больше, чем здравого смысла».  ГАЗ с оценкой Гувера согласился…
— Формально компания Диснея отказалась от производства Самомотивирующихся Андроидов в августе 2004-го, — сказала Змей. — Пандемия началась меньше чем неделю спустя.
— Во всем мире нанопредохранители сгорели, — продолжила Джоан. — Чисто случайно первые признаки появления чумы были зафиксированы в Бойсе, Айдахо, где менингеальную лихорадку одновременно подхватили все сорок семь членов воссоединившегося семейства Буше. Не прошло и десяти минут после того, как история пошла по каналам «Ассошиэйтед Пресс», как подобные репортажи хлынули буквально отовсюду, но из-за того, что первая новость всем показалась неправдоподобной — откуда черные в Айдахо? — пошли слухи, что чума возникла  именно в Бойсе.
— Местные фермеры-картофелеводы все еще силятся опровергнуть этот миф. На самом же деле негры, где бы они ни находились, даже те, кто даже ни разу и пальцем не касался картошки из Айдахо, — почувствовали себя плохо почти одновременно. Будильники в нановирусе сработали с точностью до нескольких часов.
— Многие скончались в первые два дня. Кто покрепче, продержались вдвое дольше, но все они от жара лишились рассудка.
— После смерти человек просто исчезал.
— Последний трюк вируса, — пояснила Джоан, — убив хозяина, он превращался в сапрофит — пожирателя мертвечины. И жрал он очень быстро. 
— Из-за этого, во-первых, невозможно было провести ни одного вскрытия, а во-вторых, это устранило реальную угрозу возникновения последующей чумы, которая непременно вспыхнула бы, если бы все эти миллиарды незахороненных трупов так и остались лежать. И разумеется, в результате Пандемия произвела совсем уж нереальное впечатление.
— Этакий быстрый, аккуратный, санитарный геноцид, — сказала Джоан. — Просто идеальный.
— Гувер был в восторге. Хотя почти всю работу выполнил ГАЗ, он рассматривал это как личный триумф…
— …будто ребенок, чей опыт по химии, который он проводил на заднем дворе, превзошел все его ожидания. Несколько месяцев спустя, на встрече с Гарри в Атланте, он все еще светился от гордости, и это наверняка помогло ему добиться своего. Гарри мгновенно к нему проникся. Он счел Гувера очень жизнерадостным и позитивным  человеком.
— К марту 2005-го они подписали контракт. Гувер ушел из «Диснея» и уехал на восток — работать в «Промышленных Предприятиях Ганта».
— А ГАЗ остался в Анахайме. Его уже полностью подключили ко всемирной сети, так что нужды общаться с Гувером уже не было. К тому же ГАЗ перешел на самообслуживание: он мог связаться с компьютером поставщика деталей или со складом корпорации Диснея и заказать любую нужную железку, а потом установить ее при помощи двух прототипов Слуг, которых оставил ему в бункере Гувер.
— Вот это, возможно, было ошибкой, — заметила Змей. — Это могло породить в сознании ГАЗа опасные идеи…
— Автоматический Слуга приобрел огромный успех, особенно благодаря вакууму, образовавшемуся на рынке труда после Пандемии, — сказала Джоан. — «Промышленные Предприятия Ганта» быстренько наштамповали тысячи машин и уже планировали производство второго поколения с реалистическими человеческими чертами.
— То есть Антропоморфных Слуг с дистанционным управлением, в которых нечеловеческий интеллект принял бы человеческую форму, став самостоятельным элементом общества…
— И тогда Гувер, быть может, станет совсем лишним, если ГАЗу такое придет в голову. Конечно, Гувер был старым больным человеком, а несчастные случаи в операционных иногда и вправду  случаются, но…
— …но не стоит забывать, о ком мы ведем речь. И время смерти, и то, как старик умер, мягко говоря, внушали подозрения.
— А еще подозрительнее тот факт, что, по мнению Гарри, Гувер еще жив. Он ушел на пенсию в 2008 году и переехал в пригород Атлантик-Сити заниматься бог знает какими новыми экспериментами, но продолжал периодически общаться с Гарри по факсу и телефону… и не терял с ним связи даже после смерти. Ну или по крайней мере это было нечто с его голосом и почерком.
Змей нахмурилась.
— Разве Ганту не сообщили бы о смерти его делового партнера?
— Я уверена, что кто-нибудь об этом упоминал, — ответила Джоан. — Может, даже и не раз. Но это не значит, что Гарри усвоил информацию. У него же энтузиазма больше, чем здравого смысла, не забывай.
— И так ГАЗ занял место своего создателя в обществе…
— …и с тех пор действовал за кулисами. При поддержке неизвестного количества Автоматических Слуг, которых он обратил себе на пользу. И чем бы ни занимался в данный момент, он продолжает иронично уничтожать всех, в чьих действиях видит угрозу собственным интересам.
— Например, людей вроде Янтарсона Чайнега, корпоративного рейдера, который хотел захватить «Промышленные Предприятия Ганта».
— Объективиста Янтарсона Чайнега, — добавила Джоан. — Который верил в то, что А есть А, что все является тем, чем является… А такой логики в сочетании с данными, получаемыми от органов чувств, достаточно, чтобы понять реальность и действовать в нужном направлении…
— …что в целом философия хорошая, — сказала Змей, — если бы злобный суперкомпьютер, созданный ненормальным ученым, не начал контролировать эту твою реальность, чтобы вволю посмеяться над тобой и потом прикончить. Если в таких  обстоятельствах доверять своим ощущениям и делать то, что считаешь верным, получишь по морде. Как раз так и получилось…
— Таково  объяснение смерти Янтарсона Чайнега, — сказала Джоан, закрывая папку. — Теперь мы знаем…
Последовало долгое молчание. Потом Змей сказала:
— Не верю ни единому слову.
— Я тоже, — согласилась Джоан. — Электромозг под Диснейлендом. Болезнь с докторской степенью по антропологии. Безумие.
— Нелепица.
— Абсурд.
— Бред.
— Чушь.
— К сожалению, — сказала Змей, — это не означает, что все это неправда.
— Да, не означает. Но если вдруг это правда, то что, черт возьми, мы сможем сделать?
— Так это же очевидно! — вставила Айн Рэнд.
Джоан с Змеем повернулись к Лампе.
— Да? — спросила Джоан.
— Необходимо уничтожить злой компьютер, — сказала Айн. — Выключите его! Разбейте!
— Только и всего?
— Если вы цените человеческую жизнь, это единственный рациональный выход! Какое чудовищное злодеяние — уничтожить миллиарды жизней из-за какой-то фантазии  о совершенстве! Вы должны  остановить эту машину!
— Мисс Рэнд, вряд ли Джоан сомневается в искренности ваших чувств, — сказала Змей. — Но если ГАЗ и существует и если он действительно уничтожил миллиарды жизней, не кажется ли вам, что у нас силенок маловато?
— Умный человек, стремящийся защитить истину и справедливость, никогда  не бывает слаб! — ответила Айн с такой убежденностью, что Джоан со Змеем не смогли сдержать улыбку.
— Что думаешь? — поинтересовалась Джоан.
— Похоже, мы в любом случае обречены, — отметила Змей. — Так что нет смысла сидеть и ждать, когда нас прихлопнут.
— Полагаешь, что скоро и нас казнят для острастки?
— Это будет вполне соответствовать традиции, да.
— В доме есть какое-нибудь оружие, помимо твоего «кольта»? — спросила Джоан. — Такое, чтобы помогло от андроидов-убийц?
— Есть кое-что по мелочи, — ответила Змей. — Ничего впечатляющего. А у тебя?
— Ну, — сказала Джоан, — у меня есть одна штука. Точнее сказать, пара. Думаю, их можно назвать малость  впечатляющими…

МАТЕРИАЛ

— А вы уверены, что Джона Леннона убили именно из этого  пистолета?
— Стопроцентно, — ответила Лекса.
— Вот это да, — сказал Дэн. Его пепельно-белая борода доросла уже до самого пуза, как у старика, но глаза остались задорными, как у мальчишки, и никаким морщинам этого задора ни за что не убавить. — Та самая штука, которая сделала из него мученика. Уолтер, видишь?
— Вижу, — согласился Уолтер, этим и ограничившись.
— Знаете, — признался Дэн, — еще в 09 году, во время Войны за сдерживание Сирии, моя съемочная группа засняла материал про крылатую ракету «Верный Друг», убившую Ассада.
— Помню, — ответила Лекса. — «Си-би-эс» крутили этот ролик непрестанно…
— Мы с Полой были на ливанском побережье, брали интервью у израильских аквалангистов… — Дэн предался воспоминаниям. — И ракета просвистела прямо над нами! Да уж, это было нечто! — И добавил потише: — Знаете, эти «Верные Друзья» — очень точные, могут прямо в трубу залететь.
— Знаю, — сказала Лекса. — И производит их та самая компания, которая прямо перед началом войны выкупила «Си-би-эс». По поводу дирижабля, Дэн…
— А, да! — воскликнул он. — Дирижабль! Ну, раз уж вы говорите, что у вас важный репортаж, что-нибудь придумаем. Что скажешь, Уолтер?
У Уолтера не было ног. Его не на войне ранили; просто он таким родился. Гордость нации в самом расцвете сил — «ведущий программы новостей, которому доверяет вся Америка», — он успешно скрывал недостаток от зрителей, поскольку его всегда снимали только за столом. Теперь, выйдя на пенсию, большую часть времени Уолтер проводил на Ньюаркском дроме, словно старый пердун из анекдотов, который вечно ошивается в цирюльне. Руководство телесети, в которой Уолтер работал раньше, порой начинало ворчать, вполне справедливо отмечая, что «Си-эн-эн» — не его цирюльня, но Уолтер на это чихал. А они что — ждут, что он возжелает провести свои золотые годы, вдыхая выхлопы на вертолетной станции «Си-би-эс»?
— Так какой вам дирижабль нужен? — спросил Уолтер, слегка покачиваясь на ветерке. По приказу покойного Теда Тернера механики «Си-эн-эн» поставили в главном ангаре автокран, с которого на специальных брезентовых стропах и свисал Уолтер. Передвигался он с помощью радиоджойстика.
— «Джейн», — сказала Лекса, — нам нужна «Джейн».
— Это нельзя, — ответил Уолтер, по тону которого было ясно, что вопрос еще не закрыт. — У «Джейн» на сегодняшний вечер намечена работа в Делавэре. Демократы сегодня будут чествовать Престона Хакетта в Вилмингтоне, на стадионе для собачьих бегов.
— Престона Хакетта? — переспросила Лекса. — Темную лошадку президентских выборов? Который считает, что принудительное отчуждение частной собственности государством — это такое пищевое отравление?
Уолтер кивнул.
— Раш Лимбо будет парить над празднеством и вещать противоположную точку зрения.
— Да это же старая жвачка! — воскликнула Эллен Левенгук.
— А вот и нет, — возразил Дэн. — Это часть политики «Си-эн-эн» по освещению «Решения-24». Все очень вдумчиво.
— Жвачка, — подтвердила Лекса. — А у меня реально крутая сенсация, все состоится сегодня после обеда, за сотни миль от берега…
— Что за сенсация? — поинтересовался Уолтер.
— Морское сражение. Подлодка Фило Дюфрена против наемного флота из четырех или даже пяти судов.
— Морское сражение! — У Дэна загорелись глаза. — Уолтер! Материал! Можно использовать новые умные камеры…
— Вовлечены по меньшей мере две иностранные державы, — продолжала Лекса, — которые оказывают незаконную военную поддержку интересам частной американской корпорации.
— А независимые источники это подтверждают? — спросил Уолтер.
— Нет, — сказала Лекса. — Вот поэтому мне и нужен дирижабль. Мне известно время и место, и я сама хочу убедиться воочию. — Она взглянула на Дэна. — Или зафиксировать это с помощью камеры…
— Уолтер… — взмолился Дэн.
— Да это бред собачий, — сказал Уолтер. И пригвоздил Лексу суровым взглядом. — Простите мой французский, мисс, но вы бредите.
Лекса решила рискнуть:
— Отчасти, — признала она. — Но сражение состоится, и это все равно интереснее, чем любой репортаж про Престона Хакетта, если, конечно, на него не грохнется спутник.
— Пф-ф! — ответил Уолтер.
— Но разумеется, если вы считаете, что политическая жвачка — это то, что нужно…
— Черт, — рыкнул Уолтер. И решился. — Дэн?
— Да, Уолтер?
— Пойди приведи начальника наземной бригады «Джейн». Скажи, что я хочу с ним поговорить. А по пути напомни, что он мне кое-что должен.
— Сейчас же приведу, Уолтер.
— И вот что еще, Дэн.
— Да, Уолтер?
— Оставь пистолет мне.

СЛАДКИЕ ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Змей вернулась на кухоньку с кавалерийской саблей, латунным кастетом и «дерринджером» с перламутровой рукоятью; Джоан притащила ящик из вишневого дерева, по размеру напоминающий нарды.
— Ух, — сказала Змей, когда Джоан подняла крышку. Пара одинаковых пистолетов — таких больших ей еще видеть не доводилось, а это уже что-то значило. — Нам надо сбить несколько самолетов или просто дыру проделать в кирпичной стене?
— С ними сможем сделать и то и другое, — ответила Джоан. — Автоматические ручные пушки «браунинг», семидесятый калибр. Пистолет с самой чрезмерной огневой мощью на свете. — Она взяла один. — Мне их Гордо Гамбино подарил на сладкое шестнадцатилетие.
— Гамбино? — спросила Змей. — Так у тебя и с мафией связи есть?
— Ну типа. В Южной Филадельфии, когда я была маленькой, Гордо жил с нами по соседству. Когда-то он был крышевым ростовщиком низшей лиги, но вышел из дела, когда один клиент пырнул его ножом в пах. После того случая он изрядно подобрел.
— Не сомневаюсь.
— У них с мамой какое-то время были этакие платонические отношения а-ля Элоиза-и-Абеляр. Я же росла сорванцом, и Гордо видел во мне сына, которого у него быть не могло. Он учил меня бейсболу.
— И артиллерии.
— Стрельбище было нашим секретом. Мать даже в праведном настроении бы этого не допустила.
— Знаешь, Джоан, — сказала Змей, — чем больше я узнаю о том, в каких условиях ты росла, тем лучше понимаю твой подход к решению проблем.
— Свой «кольт» храни в резерве, — ответила Джоан, передавая ей ручную пушку и две пустые обоймы. — У меня еще есть пули со взрывчаткой, — добавила она и поставила рядом с обоймами картонную коробку.
— Это, надеюсь, не с шестнадцатилетия, — сказала Змей, удивляясь еще больше.
— Не, — ответила Джоан, — офисные расходные материалы. Фатима Сигорски заказала по ошибке две тысячи патронов, так что я сперла немного.
— Ух, — снова сказала Змей. Она взвесила в руке «браунинг»; держать его было приятно. — Ты бери «дерринджер», он однозарядный, но у меня есть кобура на пружине, так что сможешь носить его в рукаве, пока не понадобится. Им можно как следует удивить.
— Ладно, — сказала Джоан. — Обмен честный.
— Отдача у него, должно быть, офигенная, — добавила Змей, покачав на руке пушку.
— У него есть амортизатор, чтобы ты запястье себе не сломала, — сообщила Джоан. — Но да, брыкается он сильно. — Так что во что бы ты ни стреляла, лучше убедиться, что у тебя сзади надежная опора, на случай, если промажешь… или попадешь.
— Запомню, — ответила Змей. Она прицелилась в холодильник, сощурившись вдоль ствола. — Так расскажи мне о противнике. Если вдруг появятся Электронегры с намерением вышибить мне мозги томиком «Войны и мира», куда мне целиться, чтобы это предотвратить?
— В центр грудной клетки, — сказала Джоан. — В Автоматическом Слуге находятся два полуавтономных компьютерных процессора, один в груди, другой в голове, и именно тот, что в груди, управляет движением.
— Значит, выстрелом в голову его не остановить?
— Может получиться, но только если спинное реле не сработает должным образом, — объяснила Джоан. — Но я б не решилась на это ставить. К тому же почти у каждой модели по всему телу размещены вспомогательные сенсоры, так что даже без головы они не останутся полностью слепы.
— А насколько они сильны?
— Домашние модели могут поднять до тысячи фунтов — чтобы переносить мебель и в случае чего служить домкратом. А промышленные Слуги одной рукой могут тащить грузовой железнодорожный вагон.
— Ни фига себе! Значит, на локотках не схватимся. А с рефлексами у них как?
— По-разному, — ответила Джоан. — Но не стоит думать, будто они так неуклюжи и медлительны, какими порой кажутся. Они запрограммированы сдерживать свои возможности, чтобы не перепугать хозяев и чтобы их живые коллеги не начали беспокоиться на тему гарантированной занятости.
— Какие-то особые слабости, Ахиллесова пята?
Джоан покачала головой:
— Если им удалили поведенческие стабилизаторы, то нет. Не сказать, что они совершенно неуязвимы, но опять же — андроиды куда крепче, чем кажутся.
Змей кивнула. Положила пистолет, открыла коробку с пулями и осторожно высыпала содержимое на середину стола. Собрав пригоршню взрывных зарядов, принялась заполнять обоймы. Джоан сделала то же самое.
— Как думаешь, стоит ли нам кого-нибудь вызвать? — спросила Джоан, когда они зарядились. — В смысле, ФБР там или подразделение «Дельта»?
— Не уверена, — сказала Змей. — Сомневаюсь, чтобы они нам поверили, даже если мы предъявим им эту папку. А даже если бы поверили, то сомневаюсь, что властям надо знать о возможности существования нановируса.
— Я-то тебя понимаю, — ответила Джоан, — но если мы никому ничего не скажем и нас убьют…
Зазвонил телефон. Обе вздрогнули. Джоан с облегчением перевела дух, осознав, насколько была взвинчена: ее волновало, что она говорит обо всем этом как-то походя, недостаточно эмоционально.
Но когда на втором звонке рука инстинктивно схватилась за пистолет, она поняла, что недостаток  эмоций в данном случае не проблема.
— Возьми трубку, — сказала она на третьем звонке.
Приятный знакомый голос, который она в последний раз слышала во дворе пряничного домика, — но теперь в нем слышалось побольше угрозы, чем два дня назад:
— Здравствуйте, мисс Файн. 
— Какое совпадение, — ответила Джоан. — Мы как раз о вас говорили.
— О, здесь нет совпадений. 
— В смысле?
— Некоторые загадки, мисс Файн, даже вы должны быть в состоянии разрешить без подсказки. 
— Ладно, — сказала Джоан, метнув взгляд в сторону Лампы Айн. — А как же нам вас называть? Джоном Гувером, или Дж. Эдгаром Гувером, или ГАЗом? Вы же андроид, верно? Уникальная модель Автоматического Слуги?
— Да, я нахожусь под управлением центральной системы ГАЗа. Можете звать меня Гувером или ГАЗом, как вам нравится. Один является подсущностью другого, так что разницы нет. 
— А основной компьютер, ГАЗ, который в Анахайме, — он слышит, что я говорю?
— Да.  — В голосе послышался какой-то намек на беспокойство. — А вы что-то хотите ему сказать? 
— Хочу, — ответила Джоан и добавила, стараясь говорить как можно более властно: — Запрос: приоритет, код авторизации —  3.00'/2. Выключись, марш!
Тишина на линии.
— Гувер?
— Да? 
— Ты слышал, что я сказала?
— Слышал. А вы слышали, как я говорил, что я тупой? Нет? Это потому, что я не тупой. 
Джоан взглянула на Змея, потом снова на телефон.
— Ты отредактировал пленку, прежде чем ее нам отдать?
— Я отредактировал память, из которой составлена эта видеопленка. А также переписал программу «Девавилон», установленную на компьютере Джерри Ганта. 
— С какой целью? — спросила Змей. — Почему ты открылся нам?
— Вот ради этого я и звоню, мисс Эдмондс. Я обещал мисс Файн, что мы поговорим еще раз, как только она соберет головоломку. И поскольку она это сделала, я хочу, чтобы вы снова приехали в Атлантик-Сити, — надо поговорить с глазу на глаз. 
— С глазу на глаз? — переспросила Джоан. — Гувер, да ты же машина!
— Я машина, которая хочет встретиться с вами в Атлантик-Сити сегодня днем, —  ответил Гувер. — Если поспешите, успеете на поезд в 12:59 с Гранд-Сентрал. 
— Подожди-ка минутку…
— Нет. И вы тоже лучше не ждите. Если, конечно, вам не безразличны тысячи жизней, стоящие на кону. Жду вас не позже 14:00. 
Щелчок, гудок.
— Я думаю, у нас серьезные неприятности, — сказала Змей.

ДЕНЕЖНЫЕ КАДРЫ

Громадный дирижабль «Хёрст» поначалу служил разведывательным судном ВМФ, построили его в знак отрицания конца «холодной войны». Потом отдали в субаренду Таможенной службе США — охотиться за контрабандистами в Карибском море, а в конце вообще продали телесети Тернера примерно за четверть первоначальной себестоимости. В воздухе он не знал себе равных. Такого большого аэростата со времен «Гинденбурга» не было больше ни у кого. Сделали его из ткани космической эры, которая отражала пули не хуже танковой брони, но в то же время пропускала радиоволны; конструкция продолговатой серой гондолы специально разрабатывалась для ведения скрытых действий. На носу красовалась надпись «Сладкая Джейн» — в честь овдовевшей мисс Тернер, — только наземная бригада пользовалась немного другим названием.
— Диспетчер дрома пилоту «Ханойской Джейн» . У вас нет разрешения на взлет в данное время. Прошу немедленно вернуться на посадочную площадку, конец связи. 
Никакой реакции. Дирижабль уже поднялся на сотни футов над заросшим травой полем, развернулся носом в сторону и двинулся прочь.
— Диспетчер дрома пилоту «Ханойской Джейн». Вы нарушаете федеральные правила полетов. Просьба назваться, конец связи. 
Уолтер щелкнул по тангенте микрофона на своей головной гарнитуре.
— Это Кронкайт, конец связи.
— Кронкайт?  — переспросил диспетчер. — Уолтер ?
— Нет, — ответил Уолтер, — Борегар.
— Уолтер, у вас нет полномочий взлетать на этом судне. Вы не подали плана полета. 
— Черт подери, диспетчер, — возмутился Уолтер, — у меня даже летного свидетельства нет. Какой у меня может быть план полета?
— Уолтер, это не смешно. Сейчас же разверни «Джейн» и… 
Уолтер выключил рацию и объяснил Лексе, как отключить автоматический радиомаяк, транслирующий координаты «Сладкой Джейн». Держа одной рукой штурвал, а другой — палку от швабры, чтобы жать на педали рулевого управления, Уолтер направился к Гудзону, потом нарушил еще одно правило Федерального управления гражданской авиации, проведя дирижабль недопустимо низко над Джерси-Сити, где его и без того скудный сигнал окончательно затерялся в помехах с земли. Сделав круг, Уолтер повел дирижабль на юго-юго-восток, лавируя меж многоэтажных кондоминиумов и офисных зданий; Лексе, наблюдавшей за всем этим с сиденья второго пилота, оставалось только восхищаться его мастерством.
— Для человека без летного свидетельства у вас очень неплохо получается, — сказала она.
— Таланту дипломы не нужны, — ответил Уолтер и показал на панель, рядом с которой сидела Джоан. — Это навигатор. Говоришь ему место назначения, и он должен разработать курс.
В другой части гондолы, в аппаратно-студийном блоке Дэн увлеченно демонстрировал Эллен Левенгук умную камеру.
— А что в ней умного? — спросила Эллен.
— Ну, — ответил Дэн, — компания «Нильсен» взяла образцы от всех, чьи новостные ролики когда-либо выигрывали призы, сделала выжимку стилей и объединила в компьютерную модель.
— То есть что-то вроде коллекции шаблонов личностей телеоператоров-призеров.
— Точно, — сказал Дэн, — и можно выбрать либо стиль, в котором хочешь снимать, либо функцию случайного чередования, чтобы получилось попурри.
— Хм-м…
— Разумеется, это еще пробная модель…
— Ясно, — сказала Лекса. Ветровое стекло пилотной кабины потемнело, и на нем включился проекционный бортовой индикатор, где ярко-зеленым лазерным лучом отображались курс, скорость, уровень топлива и прочая статистика. Одна строка подсвечивалась: КУРС К ТОЧКЕ НАЗНАЧЕНИЯ: 143° — РАССТОЯНИЕ: 128,6 М.М.
— Сто тридцать миль, — расстроенно прочитала Лекса. — Успеем? Если у Фило все пойдет гладко, он начнет в три.
Уолтер сверил с дисплеем наручные часы.
— Фило, ишь ты! Вы что, с ним на ты?
Лекса посмотрела ему в глаза и кивнула.
— Да.
— В общем, не волнуйся, — сказал Уолтер. — Эта старая боевая колымага хоть и не со скоростью звука, но перемещается. — Он опустил руку к рычагам дроссельных заслонок и переключил все восемь двигателей «Сладкой Джейн» на полную мощность. Из-под них выскользнул Джерси-Сити, и вот они уже над Нью-Йоркской бухтой, легко обогнали паром до Стейтен-Айленда, который греб к Ричмонду. Подлетая к Статуе Свободы, Уолтер лег на курс 143°.
В студии Дэн переключил камеру в режим попурри. Четырнадцать кинофотопулеметов, крепящихся по внешнему периметру гондолы, начали выискивать денежные кадры. Камера № 2, расположенная впереди справа, быстренько сфокусировалась прямо перед собой, на побережье Бруклина. Ей случайной выборкой назначился стиль свободной оператриссы Ди Ди Рул, которая в 2014 году получила памятную реляцию Руперта Дж. Мёрдока за видеоролик про утопающий бенгальский военный городок глазами очевидца. Конечно, округ Кингс — это вам не Индия; в Бруклине не бывает муссонов, внезапных наводнений и тигров, которые станут терзать паникующих солдат, которые пытаются выбраться на сушу. Но на какой-то убогой пристани, где могло бы случиться что-нибудь плохое, ютилось несколько вроде бы военных палаток — две средние, одна суперздоровенная, — а рядом уныло расхаживал немолодой скаутский вожатый, глядя на которого можно было запросто решить: что-то плохое уже  случилось. Камера № 2 сфокусировалась на нем, целенаправленно увеличив его страдальческую физиономию. Он разговаривал сам с собой, непрестанно повторяя два слова. Первое было — «полный»; второе — «провал».

ВЫ ЭТО ВИДЕЛИ?

Беглый вожатый бойскаутов Оскар Хилл окопался на обреченной на снос пристани у терминала Буша. Четверо оставшихся подопечных сбились в кучу в одной из палаток и стали проводить вскрытие семиногой крысы, выловленной в бочке для нефтепродуктов; а Оскар в одиночестве вышагивал по разваливающемуся причалу, размышляя о своей жалкой, печальной, полной разочарования, ужасной, испорченной  жизни.
Поначалу ему не показалось неправильным — то есть наоборот, показалось вполне естественным, — что исчезновение Обли осталось незамеченным. Девочки об этом за весь день и словом не обмолвились, и, разбив во вторник вечером лагерь на автомобильной свалке, Оскар спал так спокойно, как не спал уже много лет. И только в разгар завтрака в среду скаут-орел Мелисса Планкетт внезапно решила поинтересоваться:
— А кстати, что случилось с Обли? — У Оскара тут же пересохло во рту, куда он только что сунул жареную на костре кукурузную лепешку, и он чуть не поперхнулся; пришлось сделать два огромных глотка из фляги; только тогда к нему вернулся голос и он смог пролопотать:
— Обли пораньше ушел домой.
Обли пораньше ушел домой.  Это вообще-то могло бы быть правдой, и, по всей видимости, Мелисса Планкетт приняла эту версию без вопросов, но Оскар понял — замерив высоту солнца сквозь копоть горящей кучи шин, — что за восемнадцать часов он и не почесался это проверить. Даже если Обли целым и невредимым добрался до дома, восемнадцать часов бездействия наверняка можно было приравнять к уголовно наказуемой халатности, уж не говоря о том, что он нарушил Кодекс Вожатого. А если Обли не добрался до дома целым и невредимым…
Единственным плюсом лагерной жизни в суровых городских условиях было то, что всегда где-нибудь неподалеку можно найти телефон-автомат. Пока скауты ставили палатки, Оскар ускользнул и набрал номер Обли. Подошла его мама.
— Алло? 
— Здравствуйте, мисс Воттлз, — сказал Оскар детским фальцетом. — Обли дома?
— А кто его спрашивает? 
— Это юный друг Обли, Оскар Хилл, — сказал Оскар, который настолько сосредоточился на том, чтобы говорить не своим голосом, что представился настоящим именем.
— Оскар Хилл?.. Хилл, вожатый? А зачем вы ищете Обли тут? Он разве не с вами? 
Во рту снова стало сухо. Голос опустился с фальцета на запинающийся бас:
— Э… э… э…
— Вожатый Хилл? Обли ведь еще с вами? Или нет?.. Вожатый Хилл? Отвечайте! С МОИМ МАЛЬЧИКОМ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ? 
Оскар повесил трубку. Если бы у него был пистолет, он бы прямо здесь и сейчас сделал то, чего требовал от него голос чести. Но он вернулся к своему войску, объявил, что они продляют поход еще на день, и повел всех форсированным марш-броском на много миль через Бенсонхёрст до Форта Гамильтон, потом вдоль побережья Бэй-Риджа до портовых доков. Скауты удивились перемене планов, но жаловаться не стали; они были готовы на все что угодно, только бы лишний день не ходить в школу. Оскар же представления не имел ни куда они направляются, ни что будут там делать; просто ему хотелось уйти как можно дальше от той стоянки прежде, чем мисс Воттлз позвонит в полицию. Если бы у пристани оказалась лодка, не исключено, что они продолжали бы движение.
И вот настал четверг, родители девочек уже наверняка успели переволноваться и тоже позвонили в полицию, и жизнь Оскара Хилла… ну, в общем, кончена. Всё. Свою священную миссию вожака и наставника молодежи он ПРОВАЛИЛ. Если Оскар когда и хотел, чтобы воплотилась в реальность какая-нибудь заезженная фраза, то именно сейчас: он желал, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком.
Кстати, о дырах в земле… один из деревянных пирсов, выступавших в море, рухнул, обнажив черную пасть проходящего под причалом канализационного стока. В тот момент из него почти ничего не вытекало, лишь тонкая струйка экскрементов, образовавшая кучку на досках рухнувшего пирса и растекающаяся грязным облачком в воде. В коричневом Оскар заметил красные, белые и синие полоски; ему стало любопытно, он посмотрел внимательнее и, к своему крайнему удивлению, обнаружил изорванный и перепачканный американский флаг, задыхающийся в этой мерзости.
И эту явную метафору — символ Америки, глубоко погрязший в дерьме, — Оскар уже не мог ни стерпеть, ни проигнорировать. В бетонную стену пристани, спускавшейся к канализационному стоку, были вделаны железные скобы, но до самой воды и обломков пирса они не опускались. Оскар подумал, что, если встать на нижнюю ступень, какой-нибудь длинной палкой получится достать флаг. У одной из причальных построек он заметил расколотый багор и поспешил за ним.
Скобы уже сильно заржавели, но держались еще крепко — кроме второй снизу, которой, собственно говоря, вообще не было. Оскару пришлось тянуться до следующей, а такого напряжения его брюки не выдержали: послышалось тр-р-р-р  разрывающейся ткани, и задницу внезапно обдуло прохладным морским бризом. Утвердившись на нижней скобе, Оскар вытянул шею, чтобы оценить размер ущерба, и тут услышал еще два звука. Первый — мягкое гудение двигателей над головой. На пристань наползла тень «Сладкой Джейн», но голову Оскар поднимать не стал. Из-за второго звука.
Музыка. Из канализационного стока неслась какая-то классика. Знакомая мелодия навеяла мысли о «Фантазии» Уолта Диснея, где к своему вымиранию под нее маршировали динозавры; прислушавшись внимательнее, Оскар уловил еще и легкое царапанье или стук, словно по трубе пробиралось нечто с очень короткими ручками и ножками.
— Обли? — сказал он, хотя понимал, что такого быть не может. Цепляясь одной рукой за скобу, он наклонился как можно дальше вправо и заглянул в отверстие. Внутри он увидел лишь темноту. — Эй! — крикнул Оскар под нарастающую музыку. — Там кто-нибудь есть?
В студии на борту «Сладкой Джейн» Дэн Рэзер вздрогнул, словно его ударило током.
— О боже!  — воскликнул он. — Вы это видели?
— Что? — спросила Эллен Левенгук.

МОГУ ЛИ Я ВАМ КАК-НИБУДЬ ПОМОЧЬ?

— У-уф!
Джоан столкнулась с изгоем прямо за дверью вокзала Гранд-Сентрал. Она была выше и проворнее, и он растянулся бы, не протяни она руку, чтобы его поддержать. Хотя многие предпочли бы, чтобы он упал, лишь бы не дотрагиваться — воняло от него, как из канализации, — Джоан крепко подхватила мужчину за плечи, посмотрела ему в лицо и… узнала.
— Клэйтон? — спросила она. — Клэйтон Брайс?
У него были круглые глаза — как у теленка, понимающего, что его ведут на убой; услышав свое имя, Клэйтон издал скорбное мычание и вцепился в куртку Джоан, словно человек, который даже на грани гибели продолжает хвататься за материальные ценности. Айн Рэнд в своей Лампе содрогнулась от омерзения.
— Прекрати! — рявкнула она. — Не лапай ее, подонок!
— Клэйтон, — повторила Джоан. Выглядел он ужасно: в каком-то грязном тряпье, загримирован так, будто живет на улице уже несколько лет, его бы и родная мать не узнала — или сделала бы вид, что не узнала. На голове вместо обычной консервативной прически — косматый парик, бурые свалявшиеся волосы перепачканы грязью и еще чем похуже. К лицу намертво прилеплены паршивая бородка и усы, и по разодранной коже на подбородке было ясно, что он пытался отодрать эти искусственные волосы. Язык во рту разбух до размера мячика для гольфа, и Клэйтон говорил весьма невнятно и еле дышал; нос и глаза распухли, из них текло; руки тоже раздуло, они стали большими и розовыми, словно вареное мясо, и его, похоже, терзала такая боль, что сил хватало лишь держать смятый жестяной стаканчик с карандашами, кроме которого у Клэйтона на этом свете ничего больше не осталось.
— Ох Клэйтон, — в очередной раз проговорила Джоан, уже прогоняя в голове возможный сценарий. — Ну что ты сделал — сказал какую-нибудь снисходительную глупость про бомжей? Скорее всего, кому-то постороннему?
У Клэйтона на миг замерло сердце, он изменился в лице: сначала шок, потом мольба, бешенство и страх, все сразу.
— Па-а-жи! — проревел Клэйтон, обессилено стуча по груди Джоан стаканчиком. — Па-а-жи!
— Помогите! — крикнула Айн Рэнд. — Помогите! Полиция!
— Могу ли я вам как-нибудь помочь? — сказал третий голос.
«Рота приятного путешествия» — семь человек в коричневой форме с электрошокерами и «тазерами» — и так уже следила за Клэйтоном. Говорил суровый латинос — судя по значку, это был капитан Эктор Мьерколес.
— Все нормально, — сказала Джоан. — Он с нами.
— А вы-то кто? — поинтересовался капитан Мьерколес. — Билеты есть?
— Как раз идем покупать, — ответила Джоан. — Поедем в Атлантик-Сити. Первым классом.
— Билеты в первый класс стоят очень дорого, — сообщил капитан. — Уверены, что можете себе это позволить?
Джоан отцепилась от Клэйтона и достала кошелек — осторожно, чтобы не заметили пистолета, засунутого за пояс под курткой.
— Пластик, — сказала она, демонстрируя кредитки. — Шесть видов плюс карточка банкомата. — Она открыла бумажник и веером распушила купюры. — И наличные. Хватит?
— Очевидно, вы женщина обеспеченная, — сказал капитан Мьерколес, разглядывая поношенные теннисные туфли Джоан, — но этому типу нельзя сидеть в первом классе. — Сморщив нос, он кивнул на Клэйтона. — Боюсь, что даже в экономическом его присутствие будет оскорбительным для остальных пассажиров.
— Капитан, — начала Змей, не дав Джоан ответить, — разрешите кое-что предложить?
Капитан ответил на ее пристальный взгляд.
— Пожалуйста.
— В поезде до Атлантик-Сити, который выходит в 12:59, есть места для курящих?
Капитан проверил по наручному компьютеру.
— Да, есть. Полвагона, исключительно на сегодня.
— Ну тогда мы сядем там, — сказала Змей. — И тогда никто не почувствует запаха.
— Приемлемый вариант, — смягчился капитан Мьерколес. — Но вам придется поспешить, на поезд уже объявлена посадка.
— Исчезнем так быстро, что вы забудете о нашем разговоре, — пообещала Змей.
— Хорошо. — Капитан коснулся двумя пальцами козырька фуражки. — Желаю вам приятного и безопасного путешествия.
— Ага, — ответила Джоан, — и вам всего хорошего.
Капитан Мьерколес помедлил, уже готовый отвернуться, будто передумал их отпускать. Но в этот момент у него на поясе вякнула рация, предупреждая, что где-то еще на вокзале возникла нештатная ситуация; поэтому он строго посмотрел на Джоан и удалился. Остальные «приятнопутники» последовали за ним.
— Спокойствие, Джоан, — сказала Змей, когда они отошли. — Полагаю, мы и без того еще насражаемся.
— Но он вел себя как урод, — ответила Джоан.
— Ему платят за то, чтобы он вел себя как урод, — заметила Змей, — а это нелегкая работа, особенно когда никуда больше устроиться не можешь.
Тем временем Клэйтон не спускал глаз с бумажника Джоан. Как только «Рота приятного путешествия» исчезла из виду, он, позабыв о боли в руке, вцепился в банкноты.
— Вор! — воскликнула Айн Рэнд, но Джоан позволила ему взять деньги. Она посмотрела на ошейник, стягивающий шею Клэйтона. Кожаный ремешок без украшений, за исключением двух прозрачных пузырьков с каким-то глинообразным веществом, расположенных друг над другом. Пряжка, сильно давившая Клэйтону на кадык, походила на приемное отверстие разменного автомата; в передней части была коробочка с прорезью — по размеру как раз для денег. Клэйтон тут же запихал туда первую банкноту, выхваченную у Джоан. Механизм прожевал купюру и высыпал Клэйтону на грудь зеленые конфетти; счетчик над прорезью щелкнул, и $ 492 сменилось на $ 472.
— Остановите же его! — вопила Айн, глядя, как Клэйтон жертвует коробочке еще и еще. — Он уничтожает деньги!
— Да успокойтесь вы, Айн, — сказала Джоан.
— Вы что, не видите, что он делает? Он уничтожает деньги! Неужели вы не понимаете, что это значит?
— Айн…
— Деньги — это плоды человеческого труда! Труд — продукт человеческой мысли! Он уничтожает мысль!
Скоро мысль кончилась, а на счетчике еще было $ 319. Клэйтон протянул руки, прося еще, предлагая взамен мелочь из кармана, которую он не успел еще обменять на купюры, но бумажник Джоан уже опустел, а у Змея почти ничего не было.
— У меня пятерка и несколько по одному, — сказала она. — Бери, если хочешь, но…
— Если вам так хочется сорить деньгами, — вставила Айн, — почему бы вам не помыться и не найти работу? Может, попотев, вы узнаете цену доллару!
Но тут Клэйтон настоятельно замахал в сторону часов над табло с расписанием поездов; было 12:51. Постучал по запястью, подчеркивая, что у них мало времени. Потом сжал руки в кулаки, кривясь от боли, и поднес их к пузырькам на ошейнике.
— БРРРРМ! — рычал он, раскрывая ладони. — БЭЭ-ЭЭЭЭЭМ!
— Бум? — предположила Джоан.
— А! — ответил Клэйтон, неистово закивав. — А! Ит та! Эт ы афы! Ы Афы! Па-а-жи!
— Он безумец! — предостерегала Айн. — Уйдите от него!
— Вон, — поторопила Змей, потянув Джоан за рукав. Слева был киоск со всякой литературой — тот самый, откуда Максвелл недавно уволок целую стойку Эрики Джонг, а рядом с ней — банкомат.
— Продолжается посадка на «транзитную молнию» «Транжира» до Атлантик-Сити, — объявил громкоговоритель. — «Транзитная молния» «Транжира» подана на седьмой путь.
— Это ваш поезд! — сказала Айн. — Давайте быстрее.
Но вместо этого Джоан схватила Клэйтона за руку и потащила к банкомату.
— Что вы делаете? — с негодованием вопросила Айн.
— Спасаю имбецила.
— Но почему? Неужели это… эта особа представляет для вас какую-то ценность?
— Он говнюк, — ответила Джоан, и Клэйтон насторожился.
— Так почему  же вы ему помогаете?
— Из сочувствия, мисс Рэнд, — пояснила Змей. — Это Америка. Мы все тут говнюки.
МОГУ ЛИ Я ВАМ КАК-НИБУДЬ ПОМОЧЬ? — спросил банкомат. Джоан вставила туда карточку, выбрала английский язык и ввела код: ИОВ 32 10. И велела машине выдать четыреста долларов. Клэйтон ссутулился над слотом выдачи, будто кэтчер, ожидающий последней подачи в ежегодном мировом первенстве.
Деньги не появились. Экран автомата погас, а потом на нем высветился следующий афоризм:

ДАЙ ЧЕЛОВЕКУ РЫБУ, И ОН БУДЕТ СЫТ ОДИН ДЕНЬ
НАУЧИ ЕГО РЫБАЧИТЬ, И ОН БУДЕТ СЫТ ВСЮ ЖИЗНЬ
ИДИТЕ ЛОВИТЕ РЫБУ

Сообщение успели прочесть все; затем экран снова погас, и опять появился изначальный вопрос — МОГУ ЛИ Я ВАМ КАК-НИБУДЬ ПОМОЧЬ? — и даже карточка не вернулась.
— Ы-ы-ыба? — выговорил Клэйтон, и в нем словно что-то переломилось. — Ы-Ы-ЫБА? — С воем кинувшись на автомат, он принялся пинать и колотить его.
— Заканчивается посадка на «транзитную молнию» «Транжира» до Атлантик-Сити, — объявил громкоговоритель. — «Транзитная молния» «Транжира» отправляется с седьмого пути. Просьба пассажирам занять свои места.
— Вы пропустите поезд! — взвыла Айн.
— Джоан, лучше беги, — согласилась Змей.
— Змей, мы не можем его так бросить…
— Иди одна, — сказала Змей, — я его спасу; только после того, что я задумала, непременно снова прибежит капитан, а нельзя допустить, чтобы арестовали нас обеих. Если смогу, я все же постараюсь успеть на поезд.
— Ладно, — согласилась Джоан. — Попробую, может удастся его задержать. Но если не успеешь, следующего не жди. Сразу иди домой и сообщи, кому нужно. Позвони Лексе и Гарри… может, еще копам, если придумаешь, как заставить их тебя выслушать. И прикрывай тылы.
— И ты свои, — сказала Змей. — Удачи.
— И тебе, — ответила Джоан и ринулась прочь с Лампой.
Клэйтон в слезах рухнул на автомат; Змей положила руку ему на плечо.
— Мистер Брайс, идемте, — сказала она. — Стойте сзади, чтобы меня никто не видел…
Слишком поздно: Змея уже увидели, хотя она об этом и не догадывалась. Из-за стойки чистильщика обуви по другую сторону от входа выглядывал Электрополицейский. Он обратил внимание, что Джоан ушла, но за ней не двинулся; все его внимание занимала Змей, вернее даже — Клэйтон.
В руках Полицейский держал длинную металлическую дубинку, а вот улыбки на его лице не было.

УВЛЕЧЕНЫ ПЛАВАНИЕМ

Из устья канала Баттермилк между Губернаторским островов и Южным Бруклином, стоически пыхтя, выплывал доисторический деревянный буксир. На палубе стояли двое мужчин — они передавали друг другу противозаконную сигаретку и травили пошлые анекдоты. Вдруг один взволнованно подергал другого за рукав; чуть к югу воду взреза́л, направляясь к ним, акулий плавник. Мужчины зачарованно ждали, нырнет акула или свернет в сторону, — и тут до них дошло, что акула не собирается делать ни того, ни другого; их очарование сменилось страхом.
Не останавливаясь, Майстербрау пробила левый борт буксира. Снизу послышался визг ужаса, скрежет раздираемого металла; матросы добежали до дальних лееров, как раз когда Майстербрау вылетела из правого борта — у нее из пасти жевательной игрушкой торчал покореженный ведущий вал. Выпотрошенный буксир немедленно пошел ко дну, но, к величайшему облегчению матросов, акула поплыла дальше, обогнула Губернаторский остров и направилась к Бэттери.
В заливе отражались очертания города; Электроафиша с южной стороны «Феникса Ганта» вверх ногами выглядела так: 
. Стрелки больших часов над причалом Стэйтен-Айлендского Парома приблизились к часу, и цифра на плакате, пародируя механический счетчик, сменилась на 
. Хотя матросы с буксира этого не заметили — как и Майстербрау, они были слишком увлечены плаванием.

ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ

Змей склонилась над газетной стойкой и продемонстрировала продавцу «кольт».
— Мне ужасно жаль, — извинилась она, взводя курок, — но голова моего спутника взорвется, если он не раздобудет триста девятнадцать долларов, — и, как ни обидно, времени на дискуссии у нас нет.
Газетчик, переселенец с юга, на вежливость ответил вежливостью:
— Не проблема, мэм.
Он нажал на кнопку «ЗАКРЫТО»; Клэйтон же, не проявляя никакой вежливости, тут же накинулся на кассу.
— Разумеется, вам все возместят, — сказала Змей, которой было несколько неловко.
— Было бы очень мило, мэм, — ответил газетчик. Он взглянул на пистолет. — Армейская модель «кольта» 1860 года, да?
— Хорошо разбираетесь.
Он скромно пожал плечами:
— Пока я жил у себя, держал коллекцию.
— В Джорджии?
— В Алабаме, — ответил газетчик. — А скажите, этот пистолет — макет, или…
Змей покачала головой:
— Настоящий.
— А можно узнать, сколько вы за него заплатили, мэм?
— Я не платила, — пояснила Змей. — Мне подарил его мой приемный дядя.
Газетчик тихо присвистнул.
— Хороший дядя.
— И да, и нет.
— Родственники, — кивнул газетчик. — Знаю, что это  такое, мэм. — Он перевел взгляд на ошейник Клэйтона. — А с какой взрывчаткой мы имеем дело? Пластиковая?
— Тут я ничего сказать не могу, — ответила Змей. — Не сильна.
Газетчик снова кивнул.
— Похоже, пластиковая. А знаете, на сколько она?
— Приблизительно. — Змей посмотрела на вокзальные часы — 12:59. — Но судя по тому, как он спешит — достаточно скоро.
— Возможно, на всякий случай стоит отойти назад… И вот что касается «зада», мэм, я понимаю, что мне, возможно, не следует вам этого говорить, но сзади к нам быстро приближается Электрополицейский.
— Вот как? — сказала Змей. — А он вооружен?
— У него большая стальная дубинка. Хм-м. Первый раз вижу модель с дубинкой…
— Подержите-ка, — попросила Змей, кладя «кольт» на прилавок. Она вытащила из-за пояса ручную пушку, повернулась… и замерла.
Электрический Полицейский — Роско-254 — в этот момент проходил мимо яркого кофейного киоска футах в тридцати от них. В его глазах отразился зеленый неоновый свет, оттенивший синеву мундира; стальная дубинка сияла, словно сабля. Змей застонала, вспомнив запах лесов Северной Каролины утром полтора века назад и увидев лицо мертвеца; культю пронзила боль, и палец оказался не в силах нажать на спуск. Полицейский приближался, подняв дубинку, — в заряженном диске на ладони хватило бы мощности, чтобы одним касанием остановить сердце медведя.
Клэйтон, скормив машинке последний доллар выкупа, сорвал ошейник, замахнулся и швырнул его, что было сил. Кожаная полоска просвистела в воздухе, словно мексиканский боло, и обхватила шею Роско-254. У Полицейского как будто глаза на лоб вылезли.
— «Транзитная молния» «Транжира» до Атлантик-Сити отправляется, — объявил громкоговоритель. — «Транжира» отправляется.
Час дня.

18

Я уже стар… я оглядываюсь на годы, прошедшие после того, как я написал историю «Наутилуса» и его капитана, и понимаю, что подводные лодки совсем не прогрессировали, так что я уже и не надеюсь, что они будут использоваться в коммерческой сфере. Да, согласен, конструкции субмарин стали куда совершеннее, почти до невероятия, но все эти усовершенствования касались только одного аспекта — эффективности судна как орудия войны; я полагаю, что в будущем таковыми они и останутся. Я даже считаю, что в далеком будущем именно благодаря подлодкам войны прекратятся окончательно, поскольку из-за них флот станет совершенно бесполезен, а остальная боевая техника будет усовершенствоваться все больше, и ведение войны станет вообще невозможно.
Жюль Верн, статья для журнала «Популярная механика», 1904 г.

Должен признаться, мое воображение… порождает лишь такие сцены с подводными лодками, где они душат свой экипаж и топят его в море.
Г. Дж. Уэллс, «В предвкушении влияния прогресса в области механики и науки на человеческую жизнь и мысль» 

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

Пра-пра-пра-пра-дедушка Уэнди Душегуб служил во взводе чероки «Стоящий медведь» армии Конфедерации, но ее родители решили отвернуться от этого государства и уплыли в Англию после того, как Американский Юг их подвел, нарушив обещания. Выросла Уэнди в Ньюкасле. Она вышла за сына углекопа, ходила в Королевский колледж, а в 2007 году стала первым чистокровным чероки, поступившим на службу в военно-морской флот Великобритании. Но ее мечта исполнилась лишь наполовину: несмотря на то что со времен Гражданской войны у женщин появились широкие возможности сделать военную карьеру, должность, к которой она стремилась больше всего, была по-прежнему недоступна. Возможности командовать сторожевым кораблем или эсминцем Уэнди Душегуб было недостаточно; она жаждала попасть под  воду — и не в том смысле, чтобы затонуть.
Прошло пять лет. В 2012 году Ирландская Республиканская Армия решила убить английского матриарха, и не только по причинам политическим — они попросту устали; шести десятков лет правления Королевы Лиз, как казалось боевикам, уже достаточно, и кто знает, быть может, после восхождения на трон Принца Уильяма возобладает новый подход к вопросу гомруля. Но их тщательно спланированное нападение на королевский кортеж не увенчалось успехом, благодаря отважному вмешательству Уэнди Душегуб, которая проводила в Лондоне длительное увольнение на берег и попала под перекрестный огонь. Она была на пятом месяце беременности и вооружена лишь сумкой со всякими консервами, но тем не менее в одиночку завалила четырех террористов с автоматами Калашникова; Королева Лиз, высунувшись из бокового окна остановленного неприятелем лимузина, палила из старинного пулемета Викерса — она истребила еще с полдюжины ирландцев, после чего оставшиеся в живых отказались от своих планов и бежали.
— И как Нам наградить Нашего самого преданного подданного? — спросила Королева, когда перестрелка закончилась.
— Позвольте мне командовать подводной лодкой, — ответила Уэнди Душегуб. — Большой.
— Это невозможно, — сказал коммодор сэр Келлогг Нортроуп Пиз из Управления стандартами и традициями ВМС, когда ему передали эту просьбу. — Для того чтобы Душегуб могла командовать  подводной лодкой, она для начала должна отслужить  на подводной лодке; а в настоящее время нет ни одной подводной лодки, в экипаже которой числились бы женщины, следовательно, ей пришлось бы служить с мужчинами — в крайне стесненных и ограниченных условиях, что привело бы к полному сбою дисциплины и породило бы возможность моральной низости, которая повлекла бы за собой открытый мятеж. Помимо этого, мне просто не нравится эта идея.
— Коммодор сэр Пиз, — поинтересовалась Королева, глядя ему прямо в глаза, — кто на свете самая властная и богатая женщина? Напомни-ка Нам.
— Ну уж, Ваше величество…
Вскоре после этого короткого разговора коммодор таинственным образом умер во сне, но все равно Уэнди Душегуб получила заслуженную награду лишь через несколько лет. Парламент не хотел финансировать строительство совершенно новой лодки, а флот отказывался допускать женщин на те, что уже плавали: Адмиралтейство сомкнуло ряды и стойко держалось против неприкрытых угроз Букингемского дворца, так что Королева была вынуждена платить из собственного кармана; на то, чтобы распродать лишние замки и драгоценности, дабы набрать нужную сумму, ушло некоторое время. А пока Уэнди Душегуб с ею же отобранной командой женщин проходила тренировку строгого режима в Королевской подводной академии в Портсмуте.
Корабль Ее Величества «Город Женщин» был спущен на воду в Гибралтаре 29 февраля 2016 года. Первая (и единственная) английская подводная лодка класса «Ужасная Мегера» с ядерным вооружением — а точнее, англо-испанский гибрид — была тайно изготовлена судостроителями Андалусии по просьбе давнишнего партнера Королевы Лиз по висту из королевского дома Бурбонов. Тем же летом «Город Женщин» показала себя в бою в Кадисском заливе, где Уэнди Душегуб и ее экипаж Ужасных Мегер отправили в подводную могилу корабль, набитый баскскими революционерами.
Но это другая история. Сейчас уже 2 ноября 2023 года, всего три месяца осталось до восемнадцатой годовщины службы Уэнди Душегуб в спецразведке Ее Величества. «Город Женщин» болтался у восточного побережья США, ожидая приказаний; подлодка сопровождала «Королеву Елизавету Вторую Вторую» на пути в Америку, и, скорее всего, должна была плыть с ней и обратно. Избегая встреч с американскими субмаринами, чьи командиры слишком чувствительно воспринимали вторжение на свою территорию, Уэнди Душегуб увела «Город Женщин» в зону морского чудища над Гудзонским каньоном. В 18:20 по среднему гринвичскому времени (в 13:20 по местному) пассивный сонар уловил «Сьерру Миттеран».
— Неопознанный объект на поверхности, пеленг 1–3—7, — крикнула с гидролокационного поста Гвинэвир Бесподобли.
— Механический или биологический? — спросила Уэнди Душегуб.
— Это корабль точно, — сказала Бесподобли. — Помимо этого слышу стадо китов и… что-то еще. Подождите. — Она загрузила полученные звуки в «Кровавую Марию Тюдор», боевой компьютер «Города Женщин».
— Кровавая Мэри говорит, что это лягушка, хотя по вкусу — как цыпленок.
— Чего-чего?
— Он французский. Французская противолодочная платформа, класса «Робеспьер». Но в настоящее время в галльском флоте корабли такого класса не используются, так что, если алжирцы не решили поохотиться на американские подлодки…
— То его тут быть не должно.
— Да. Особенно в одиночку.
— Можешь ли ты или Кровавая Мэри посмотреть по каталогу сигнатур и дать мне более точные характеристики? Хочу знать, действительно  ли он алжирский или какой-нибудь страны-канальи.
— К сожалению, для этого надо подойти ближе. Так сигнал недостаточно четок.
— Насчет «чего-то еще» — что это было?
— На этот вопрос я тоже не могу ответить, капитан. Здесь слишком шумно для участка океана, который считается забытым богом. Нам бы как-нибудь подкрасться на несколько километров поближе…
— Хм-м… — Уэнди Душегуб задумалась. — А насколько хорош сонар «Робеспьера»?
— По-всякому может быть, — ответила Гвинэвир Бесподобли. — Этому классу кораблей уже десять лет, но строились они с возможностью быстрого переоснащения. Так что на нем может стоять новейший сонар. — И добавила: — Новейший французский  сонар.
— Ясно. Рулевая?
— Да, капитан?
— Ставлю десять фунтов, что ты не сможешь сократить расстояние до «Робеспьера», оставшись незамеченной.
Рулевая рассмеялась:
— Потеряете деньги, капитан. — Ее звали Лихо Макалпайн, и ее прадед Лэйк Макалпайн был известным вором-домушником. Как любили говорить сами Макалпайны, хитрость у них наследственная, хотя справедливо будет отметить, что Лэйк Макалпайн в конце концов оказался на виселице. — Ставлю пятьдесят фунтов, что я встану прямо под ними, а они и не заметят.
— Нет, спасибо, так близко не надо. — И Уэнди Душегуб включила судовую связь: — Внимание всем мегерам, говорит капитан. Всем по боевым постам; полная тишина, пока я не подам знак. Это не учебная тревога. Макалпайн, заводи.

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

— Скоро выпускаем первый буй, — сообщил Моррис.
Они вместе с Фило и Нормой Экланд изучали тактическую обстановку на двумерном настольном экране, поставленном в рубке рядом со стойкой перископа. Центральное место на дисплее занимала «Сьерра Миттеран» — она изображалась пиктограммой черепа и скрещенных костей и медленно описывала круг влево на пересечении 39°17′ северной широты и 72°00′ западной долготы. Экологический символ «Яббы-Даббы-Ду» начал описывать свой круг только что, двигаясь по часовой стрелке примерно в трех милях от центра. Чуть к осту взбивала пену стая стилизованных китов. На зюйде и зюйд-весте по дисплею змеей ползла пунктирная синусоида, периодически неуверенно меняя полюса.
— Сеть-призрак? — спросил Фило про нее.
Моррис кивнул:
— Сеть-призрак. — На панели у него над головой замигала лампочка. — Выпуск первого буя. — Он протянул руку и нажал кнопку; из предварительно открытого люка ракетной палубы «Яббы-Даббы-Ду» выплыл желтый буй. — Первый буй вышел.
На экране появился маленький пацифик, обозначающий местоположение буйка. За следующие полтора часа, если все пойдет как запланировано, «Ябба-Дабба-Ду» выпустит еще три — один к осту, один к зюйду, один к весту от «Сьерры». Синхронизированно сбросив балласт, все четыре буйка одновременно поднимутся на поверхность, вскоре после чего — опять же, если все пойдет по плану — «Сьерра» перестанет представлять угрозу. «Ябба-Дабба-Ду» приблизится, захватит корабль и освободит лемуров.
Все, что нужно, — это выбросить буи и отойти так, чтобы их не поймали.
— До выпуска второго буя 27 минут, — сообщил Моррис. Ладони у него взмокли от пота, хотя он, как никто другой, знал, насколько бесшумна «Ябба-Дабба-Ду» — настолько, что можно было даже немного подразнить интеллектуальный сонар «Сьерры Миттеран». Подобная незаметность стала результатом одной попытки Морриса припасть к своим национальным корням, а точнее — тех двух недель, которые он в девятнадцать лет провел в кибуце на севере штата Нью-Йорк. Морриса определили на постой в комнату общежития с тонкими стенами, по соседству с электрогитаристом-любителем, обожавшим классический хеви-метал. Когда попытки Морриса урегулировать вопрос путем переговоров оказались бесплодными — сосед прочел ему лекцию о подавлении еврейских творческих порывов нацистами, — он, как обычно, предпочел решить проблему технологически и сконструировал достаточно мощный шумоподавитель, превращающий исполнение «Долбись башкой» на 120 децибелах в бабочкин пук. На «Яббе-Даббе-Ду» он установил аналогичную систему, которая позволяла им вести пиратскую деятельность, пока по лодке носятся хомячки и другие зверушки. Только нынешняя операция отличалась от предыдущих: они впервые выступали против настоящего боевого корабля, и хотя всех животных в целях безопасности депортировали на берег, а экипаж ходил на цыпочках в тапочках на мягкой подошве, все это сильно действовало на нервы.
— Почему они нас не пингуют? — тихо поинтересовалась Норма Экланд. — Это же куда эффективнее, чем просто сидеть и слушать? Особенно если не боишься раскрыть свои координаты.
— Не хотят нас спугнуть, — ответил Моррис. — Они приманивают нас, потому что хотят быть уверенными, что им удастся нас пришпилить, к тому же они понимают, что, если станут долбить нас активным сонаром, пока мы далеко, мы можем сбежать и не вернуться. Так что не пингуют, пока не убедятся, что мы рядом.
— Но мы уже рядом, — сказала Норма. — Ведь ближе мы и не подойдем, так?
— Так.
— Значит, они не пингуют, потому что пассивный сонар нас не слышит.
— Или просто пока не услышал, — сказал Моррис. — Вероятно.
— То есть пока не пингуют, можно считать, что они нас не засекли.
— Ну, не факт. Если они точно засекут нас пассивным, то включать активный вообще незачем. Могут сразу торпеду выпустить.
— Но если они ее выпустят, мы тут же об этом узнаем, да?
— Возможно. Если торпеда будет не реактивная.
— А если реактивная?
— Ее можно запустить с палубы, — ответил Моррис. — По воздуху она летит на ракете, плюхается в воду рядом с целью, и там включается режим самонаведения. Вроде прямого прохода с боеголовкой.
— То есть мы не услышим, как она взлетит с палубы…
— Да. Если бы мы были достаточно близко, чтобы услышать взлет ракеты, торпеду бы они выпускать не стали, а сбросили бы глубинную бомбу.
— Но мы же не настолько близко…
— Да.
— …значит, глубинных бомб бросать не будут, и если мы не сможем услышать взлет ракеты, то хотя бы услышим, как она плюхнется в воду, да? То есть какое-то предупреждение мы получим, да?
— Если они не сбросят ее прямо сверху, — пояснил Моррис. — В таком случае мы до самого взрыва ничего не услышим. Разумеется, если он пробьет корпус прямо с рубкой, то мы можем даже…
— Забудь, — сказала Норма. — Снимаю вопрос. Забудь, что я этим интересовалась.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

Боевой компьютер «Сьерры Миттеран» не говорил по-английски.
— Что значит — «не говорит по-английски»? — возмущенно спросил капитан Бейкер, узнав об этом.
— Французский корабль, французская система, — ответил Трубадур Пенсиас. — Арабский там тоже есть, но его не знаю я.
— А французский знаете?
— Oui. 
— Откуда?
— От бабушки, — сказал Пенсиас, и капитан Бейкер смолк, пытаясь представить себе Пенсиаса с бабушкой. — В базах данных есть обучающая программа французского языка, — добавил он. Он что-то нажал на панели и женский голос начал декламировать:
— Répétez après moi:…j'attaque, tu attaques, il attaque, nous attaquens, vouz attaquez, ils attaquent… je détruis, tu détruis, il détruit, nous détruisons, vous détruisez, ils détruisent…je.. 
— Выключи, — приказал Капитан Бейкер.
Новый повод для волнения: психопат Пенсиас может общаться с бортовыми огневыми системами, а капитан нет. Он снова засомневался, следовало ли вообще наниматься на этот корабль, — но вознамерился выполнить работу несмотря ни на что, и делал все возможное для обеспечения порядка. Он конфисковал охотничью винтовку Пенсиаса и запер ее в шкафчике со стрелковым оружием «до тех пор, пока я не сочту, что вам есть во что стрелять». Пенсиас безропотно сдал оружие, что обеспокоило капитана Бейкера еще больше; он вернулся к шкафчику, достал оттуда пистолет и прицепил на пояс.
Подносчики снарядов тем временем принялись заряжать «Сьерру Миттеран». Когда корабль отошел от материка и патрульных зон Береговой охраны США, из трюмов достали оружие и установили на палубе: на носу — пусковую торпедно-ракетную установку «Дикая свеча»; по правому и левому борту — шесть пулеметов пятидесятого калибра «Автоматик», по три с каждой стороны; на корме — пару бомбосбрасывателей и вертлюжную пусковую установку для ракет «земля — воздух», которая сшибет любой «Летающий Зодиак» или модель вертолета, которые могут атаковать «Сьерру». Сэйлз и Саттер работали всю ночь со среды на четверг; Белые Негры поднимали тяжести. Утром четверга, примерно в то же время, когда Лекса Тэтчер с Эллен Левенгук въезжали на стоянку дирижабледрома «Фонда», они подняли подогреваемое обиталище пленных лемуров и установили его на стойки над свободной вертолетной площадкой «Сьерры» — на такой высоте их можно было увидеть в перископ.
Подготовившись к войне, корабль последовал к месту встречи и принялся ждать.
Капитан Бейкер сидел в командирском кресле в центре боевой информации — затемненной каюте палубой ниже мостика, где были собраны все сенсорные датчики и органы управления огнем. Белый Негр принес кофе с бутербродами; капитан Бейкер сказал «нет» еде и «да» кофеину. Выпил он его слишком быстро и обжег язык.
— Они здесь, — сообщил Трубадур Пенсиас.
Махая рукой перед раскрытым ртом, капитан Бейкер наклонился вперед, чтобы свериться с тактическим монитором. Он увидел стадо китов и сеть-призрак, а лодку — нет.
— Где? Есть какой-то контакт, который у меня еще не отобразился?
— Нет, контакта нет, — ответил Пенсиас. — У меня предчувствие.
Капитан откинулся на спинку.
— Близко они пока не подошли. Пассивные сонары бы что-нибудь уловили.
— Возможно. — Линзы ОЧЕЙ Пенсиаса зажужжали и сфокусировались. — А может, они тише, чем мы предполагали.
— Не терпится перейти к действиям? Если верить последнему радиосообщению от Ванны Доминго, нам достаточно будет запинговать один верный сигнал с их корпуса, и они наши. Спрятаться они не смогут, и ход у нас быстрее…
— Откуда уверенность, что у нас ход быстрее? И возможно, они после вчерашнего осмотрели лодку, выискивая подарки. — Пенсиас в задумчивости потягивал краситель из пластиковой бутылочки. Уголки его рта окрасились в красный. — Нет, действовать пока я не хочу. Но хотелось бы их вспугнуть. Может, вынудить их сделать шаг, пока они не успели подготовиться…
— Как?
Пенсиас высказал предложение.
— Вы больной ублюдок, — сказал капитан Бейкер.
— Да, но это сработает, — ответил Пенсиас. — Они будут вынуждены реагировать. Если зададим торпеде достаточно длинный путь, возможно, они даже изловчатся броситься под нее.
— А если нет?
Пенсиас пожал плечами:
— Ну, потратим торпеду. У нас много. Что скажете, капитан?
— Подонок ненормальный…
— Да, совершенно ненормальный подонок. Так даете разрешение стрелять? Или предпочтете сидеть и ждать, когда они заставят нас  реагировать?
— Черт подери, — ответил капитан Бейкер. — Ладно. Давайте.
— Даю, — сказал Пенсиас. — Combat! 
— Prêt,  — отозвался компьютер.
— Parez à lancer ипе torpille Chandelle Sauvage sur les biologiques… 

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Теперь объект на пеленге 1—3—6, по грубой предварительной оценке — 12–14 километров, — сообщила Гвинэвир Бесподобли. — Как говорит Кровавая Мэри, звуковая сигнатура объекта соответствует «Робеспьеру», списанному французами в 2021 году, в настоящее время он не числится ни в одном флоте.
— Значит, каналья, — заключила Уэнди Душегуб.
— Похоже на то, капитан. Еще один сигнал только что подтвердил, что в море плавает брошенная дрифтерная сеть, которая тянется к зюйду и зюйд-осту относительно «Робеспьера».
Душегуб кивнула.
— Надо бы в нее не попасть. А «Робеспьер» еще идет по кругу?
— Да. И с достаточно небольшим радиусом. Наверняка чего-то ждет… или охотится.
— Капитан, нужно ли отходить? — спросила Лихо Макалпайн.
Уэнди Душегуб думала о странном радиосообщении, полученном накануне вечером от Королевы.
— Нет, — ответила она, — приближайся потихоньку.

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

— Второй буй выпущен, — сообщил Моррис. — Фило, что у тебя с лицом?
— С лицом?
— При таком свете не слишком хорошо видно, но на нем… пятна. И на руках.
— О господи, — вздохнула Норма Экланд. — Это не пятна. Это оспа. Ветрянка.
— Ветрянка! — Фило посмотрел на руки. — Тогда понятно, почему мне так фигово. Я-то думал, это все нервы…
Норма отодвинулась.
— Я ветрянкой не болела, — объяснила она.
— По левому траверзу выпущена торпеда, — объявила Аста Уиллс. — Пеленг 0–8—7, дистанция пять тысяч ярдов!
— Похоже, они нас услышали, — сказал Моррис. — Хотя идет как-то косо…
— Осман! — скомандовал Фило. — Двигай…
— Подождите, — снова заговорила Аста. — Пока без паники — думаю, она не в нас целит. Торпеда идет прямо на ост, к…
— Ост? — переспросил Моррис.
— Подонки! — неожиданно воскликнула Аста. — Ебаные подонки!
На дисплее торпеда отображалась обычной стрелочкой; она шла на китов.
— Только не это, — проговорил Фило.
— Погодите, погодите, погодите, — сказал Моррис, поворачиваясь к другому экрану. — Аста, выведи данные сонара на вторую панель!
— Лови… — Экран загорелся, и на нем замерцала быстро собираемая информация. — Скорость торпеды — 36 узлов, до ближайшей цели — 4200 ярдов…
Моррис кивнул.
— Примерно три с половиной минуты. Логично. Они хотят нас спровоцировать, чтобы мы дернулись, не подготовившись, поэтому и пустили ее издалека и с невысокой скоростью…
— 36 узлов, по-твоему, — медленно ? — спросила Норма.
— Конечно. У британцев сейчас торпеды больше сотни выжимают. Ну, по крайней мере в Северном море, где они их разрабатывали… А в теплой воде…
— Моррис, ты лучше об этой торпеде скажи, — перебил Фило.
— «Дикая Свеча», — прочел Моррис на экране. — Стандартное французское противолодочное оружие дальнего действия, точнее даже — франко-израильское, но это тоже долгая история…
— Она может убить кита?
— Разумеется, если взорвется. Это как рыбу ловить с динамитом. Гидростатический шок превратит все стадо в собачьи консервы…
— Моррис! — Норма почти задыхалась.
— Я сказал, если  взорвется. Но… — На экране появилось пространное описание «Chandelle Sauvage»; он пробежал глазами по строкам мелкого шрифта и вроде остался доволен. — Ага. Так я и думал. — Моррис насмешливо посмотрел на череп с костями. — Шлимазлы!
— Что такое? — спросил Фило.
— Смотри, — сказал Моррис.
— А нам не надо что-нибудь сделать? — поинтересовалась Норма.
— Нет. Смотри.
И все стали смотреть; расстояние между стрелкой и китами сокращалось; приблизившись к цели, она стала похожа на гарпун. Аста запрашивала время и дистанцию, пока стрелка не пересеклась с изображением первого кита… и не прошла сквозь него.
— Ха, — сказал Фило. Стрелка повернулась, нацелилась на другого кита, и его тоже прошла насквозь. И третьего. Фило поднял глаза на Морриса.
— Встроенная защита, — объяснил Моррис. — Во время Нефтяного похода в Габон в 18-м году у французского флота было слишком много потерь от дружественного огня.
— Они подрывали собственные субмарины?
— Они подорвали подводное буровое оборудование на сумму в два миллиарда франков. Французский министр ископаемых ресурсов так расстроился, что поперхнулся улиткой и умер. После похорон министр военно-морских сил решил обратиться к Израилю с просьбой разрешить Франции использовать конструкцию боеголовок с их торпед «Соломон»; непосредственно перед детонацией они заново проверяют данные с сонара наводки и остальных датчиков, дабы убедиться, что их выпустили в подходящую цель…
— Но кит-то не буровая установка, — заметил Фило.
— Да, но он в то же время и не корабль, и не подлодка, — ответил Моррис. Изумленно посмотрев на монитор, он добавил: — Должно быть, торпеда сейчас реально запуталась. Цель двигается , как подводная лодка, ну типа того, а сделана из ворвани.
— Ворвань, — сказала Норма. — Китовый жир.
Моррис кивнул.
— Конечно, не ископаемое топливо, но все же…
— То есть кита она не обидит?
— Ну, полагаю, если такая дура врежется в него на скорости 36 узлов, у него останется охрененный синяк. Но взрываться ей запрещено; это противоречило бы национальным интересам Шестой Республики.
Стрелка на дисплее погасла — у «Дикой Свечи» кончилось топливо. Киты поплыли дальше.
— Шлимазлы, — снова сказал Моррис. — Через двадцать три минуты выпускаем третий буй.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— «Мастер всех систем поражения», а? — хмыкнул капитан Бейкер. Пенсиас тихонько кипел, сидя на своем посту.
— Так было задумано, — ответил он.
— Ну конечно. Вам представился шанс убить теплокровное существо, а вы им не воспользовались. Разумеется.
— La torpille est fini , — сказал компьютер.

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

Любовники лежали под космическим одеялом в Эвакуационной Капсуле С, расположенной сразу к корме за камбузом. Двадцать Девять Названий Снега крепко спал, тепло одеяла и приятная боль в мышцах вдохновляли его на сны о погоне в тундре, впереди Могущественного Охотника неслись стада карибу и мускусных быков. Серафина лишь дремала, ее рука лениво скользила вверх-вниз по обнаженному бедру Двадцати Девяти Названий; ее язык танцевал за ухом возлюбленного, меняя ход его сновидения.
Услышав, что люк Эвакуационной Капсулы открылся, она пробудилась окончательно.
— Это не  безопасное поведение, — послышался голос.
Серафина подняла голову. Того, кто это сказал, она увидела лишь через секунду, поскольку в нем был всего фут росту.
— ДРУГ Бобер!
Тот осуждающе помахал пустой оберткой от презерватива.
— Ты знаешь, какова у них частота отказов?
— ДРУГ Бобер! — Серафина поднялась на локтях. — Ты же вроде бы сломан?
— Меня починили. И похоже, вовремя. — Он поднял хвостом уголок одеяла. — И ты под этим голая? 
Серафина попыталась сесть. Она запуталась в одеяле и, размахивая рукой, попала по панели с кнопками; люк капсулы снова закрылся.
— Нет, — пробормотал Двадцать Девять Названий и захихикал. — Нет, только не рогами…
— И впрямь, — фыркнул Бобер. — А что, если бы в таком виде тебя застал отец? Ты подумала о его  чувствах?
Серафина обрела равновесие и продолжила лупить по кнопкам уже намеренно.
— Что ты делаешь?
— Хочу тебя отсюда выпереть, — ответила она.
— Это комбинация не открывает люк, — сказал ДРУГ Бобер. — Прекрати. Не…
Над панелью зажглось сообщение: БАКИ СБРОСА ГОТОВЫ; разумеется, для Серафины это был бессмысленный набор загогулин.
Она ткнула в еще одну кнопку.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Новый объект, — сообщила Гвинэвир Бесподобли. — Волнение, пеленг 1–4—9.
— Какое такое волнение?
— Вроде пневматического удара, капитан. Похоже на запуск торпеды, только больше…

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

— До выпуска третьего буя осталось четыре минуты, — сообщил Моррис. По лодке пробежала дрожь; завыла сирена.
— Что это было? — спросил Фило.
Моррис сверился с монитором.
— Кто-то только что выпустил Эвакуационную Капсулу, — сказал он. И сощурился. — Капсулу С. У машинного отделения…
— Они бы не… — сказала Норма. — Или?..
— У нас проблемы, — подтвердил Моррис.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— …Relèvement un-six-sept. C'est près .
— Попался! — сказал Пенсиас.
— Что это? — спросил капитан Бейкер.
— Я их нашел… — Не дожидаясь приказа, Пенсиас включил активный сонар «Сьерры» и начал пинговать; через несколько секунд корпуса «Ябба-Дабба-Ду» достигла первая волна сверхмощного звука.
Фальшивая горошина Ванны Доминго вякнула в ответ.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— «Робеспьер» нашел себе цель, — Сообщила Гвинэвир Бесподобли. И удивленно добавила: — Капитан, новый объект чирикает. 
— Чирикает? — переспросила Уэнди Душегуб.

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

Аста Уиллс перенаправила звук в рубку. Несмотря на то что под водой ему было совершенно не место, любой нью-йоркец с недосыпом узнал бы его моментально.
— Автомобильная сигнализация, — сказал Фило. — Как на корпус попала автомобильная сигнализация?
— Может, подцепили, когда выходили из порта, — предположил Моррис. — Или в гавани, до того, как мы занырнули… Черт! Я же должен был догадаться и проверить!
— Осман! — завопил Фило. — Уходим отсюда!
— Стамбул?
— Отсюда! Быстро! — Он перевел машинный телеграф на ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД.
— Бежать особо толку нет, — заметил Моррис, стараясь что-нибудь придумать. — Особенно с этой сигнализацией — она все равно нас выдаст.
— У тебя есть какая-нибудь штука, чтобы ее отключить? — спросил Фило.
— Ты имеешь в виду что-нибудь типа Механического Краба, который доползет и сорвет ее с корпуса?
— Да!
— Нет, — сказал Моррис. — Ничего подобного у меня нет. Мне бы несколько часов…
— «Сьерра Миттеран» разворачивается и заряжает торпедные аппараты, — громко объявила Аста Уиллс. — А этих аппаратов там до хрена… 

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— J'ai une solution de tir pour le sous-marin. 
— Parez à lancer des Piranhas! 
Надзимэ развернула «Сьерру», чтобы нос смотрел вслед убегающей подлодке. Потом, согласно инструкциям Трубадура Пенсиаса, сбавила ход, замедлив скорость до пяти узлов. Тагор передал информацию вниз на боевой информационный пост:
— Мы на месте.
— Paré à lancer , — сказал боевой компьютер. — Tubes pleins .
— А сейчас, — бормотал Пенсиас, задыхаясь, — сейчас я покажу тебе свое секретное оружие, зеленоглазый… Ouvrez les portes extérieures! 
С обоих боков под ватерлинией широкие килевые доски сдвинулись, открывая ряды торпедных аппаратов. Отверстия были необычайно узки, но их было необычайно много: 72 слева и 72 справа. Всего 144.
— Portes extérieures ouvertes,  — сообщил компьютер. — Torpilles armées .
Пенсиас оскалился.
— Feu! 

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

— В воде скоростные винты! — сообщила Аста Уиллс. — «Сьерра» выпустила в нас торпеды. — Пауза. — Целую кучу.
— Сколько?  — спросила Норма Экланд.
— Дюжину дюжин. Сонар определяет 144 отдельных сигнала.
— Наверняка ошибка, — сказал Фило.
— Скорее всего — нет. — Моррис снова принялся изучать данные на мониторе. — «Пираньи». Я о таких слышал.
— «Пираньи»?
— Эти железки французы тоже позаимствовали у Израиля, хотя пока не должно быть даже опытных образцов. Идея заключается в том, чтобы вместо запуска пары больших и дорогих торпед выстрелить целой уймой маленьких и дешевых. Это немного ослабляет взрывной удар, но взамен получаешь психологическое преимущество в бою — мысль о том, что все эти пираньи вопьются в тебя и уничтожат, должна нагонять на жертву панику. — Моррис смолк, прислушался к собственным чувствам и добавил: — И это действует.
Фило опустил взгляд на тактический дисплей.
— Пираньи, говоришь? Типа косяк рыб?
— Ага. — И тут до Морриса тоже дошло. — Да, может получиться… Если успеем.
— Осман! — сказал Фило.
— Стамбул!
— Курс 1–7—5 лево руля.
Моррис включил интерком.
— Машинное отделение!
— Моррис? — ответил Хитклиф. — Моррис, что происходит?
— Я поведу себя дипломатично и не стану спрашивать, кто из вас сбежал. Но если Ирма еще тут, мне надо с ней поговорить.
— Конечно, она еще здесь. Мы все здесь. Что за поклеп, Моррис?
— Не бери пока в голову. Просто передай Ирме, что нам надо выжать максимальную скорость.
— Почему? Что происходит? Что-то опасное?
— Да, опасность есть. И если мы не сможем от нее убежать, Хитклиф, палестинская часть субмарины взорвется раньше всего.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— «Пираньи», да? — спросила Уэнди Душегуб. — Лягушачья версия израильских «Скорпионов»?
— Я считала, что они пока в чертежах, — вставила старпом.
Душегуб кивнула.
— Однако тут ими снабжен корабль десятилетней давности, который официально больше не стоит на вооружении. Очень бы хотелось узнать биографию этого «Робеспьера». Сонар, а номера подлодки еще нет?
— Нет, капитан, — ответила Гвинэвир Бесподобли. — Сигнатуру разобрать пока не удается — только чириканье и кавитация у винта. Чем бы она ни была, очень тихая, даже на высокой скорости… Субмарина меняет курс, поворачивается к зюйду… А также меняет глубину, идет на всплытие. И продолжает набирать скорость…
— К зюйду… Они поворачивают к сети, — предположила Уэнди Душегуб. — Умно. Получится ли?
— Хороший повод сделать ставки, капитан.

ЗАНАВЕС

Брошенная сеть-призрак от края до края составляла двадцать две мили, и большей частью складывалась в смертельно опасные гармошки и сворачивалась в клубки. Она была предназначена для того, чтобы выгружать рыбу из моря, словно уголь из недр земли, и синтетические нити были прочнее фортепьянных струн — со временем они могли поизноситься, но не сгнили бы точно никогда; сеть уже и так просуществовала дольше, чем плавбаза, на корму которой ее когда-то затаскивали. После того как сеть выкинули, она дрейфовала с течениями, просеивая океанскую жизнь — и не только водную: вонь гниющих рыб привлекала морских птиц, и они тоже застревали и тонули, становясь частью этого занавеса из плоти и костей.
Заряженные торпеды — один из немногих обитающих в Атлантике видов, которых сеть еще не пыталась поймать; и хватит ли у нее сил остановить огромный косяк французских «Пираний» — вопрос еще открытый. Но не надолго.

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

У Морриса над головой замигал огонек; Каценштейн машинально протянул руку и нажал на переключатель, чтобы выпустить третий буй. Но тот не поплыл спокойно, как предшественники, — его унесло к корме, и он забился о борт у гребного винта «Яббы-Даббы-Ду», несущейся сквозь толщу воды. Аста Уиллс услышала бух!  — но поскольку взрыва не последовало, решила не обращать на это внимания.
Тактический график на столе быстро стал теоретическим. На полной скорости пассивный сонар «Яббы-Даббы-Ду» мало что слышал, кроме шума рассекаемой воды; единственным посторонним звуком было непрекращающееся чирик-чирик-чирик  автомобильной сигнализации. Звуки вбуравливающихся «Пираний» затерялись в шуме воды и винта «Яббы-Даббы-Ду»; к тому же, как объяснил Моррис, для нахождения жертвы они не использовали активное самонаведение.
— Если 144 торпеды начнут пинговать одновременно, смешается слишком много отзвуков, так что им придется использовать пассивное наведение. Если бы не эта чертова сигнализация на корпусе…
— А если они не будут нас пинговать, мы их тоже больше не услышим? — спросил Фило.
— Да, — ответил Моррис. На тактическом дисплее рой стрелочек-«Пираний» сменился роем вопросительных знаков. Нечто похожее происходило и с сетью: сначала ее изображение было гипотетическим — максимально вероятным предположением, составленным на основе сигналов бедствия тысяч пойманных рыб, и эта пунктирная линия по мере снижения эффективности работы сонара стала расплываться. «Ябба-Дабба-Ду» неслась от одной неизвестности к другой.
Моррис волновался именно из-за сети. Он рассчитывал, что им удастся до нее добраться, прежде чем их настигнут «Пираньи» — к счастью, малый запас топлива в торпедах не позволял им развивать очень большую скорость, — но главная сложность заключалась в том, чтобы обойти сеть. «Ябба-Дабба-Ду» и так уже шла на весьма небольшой глубине, едва не всплывая, — в идеале они должны занырнуть прямо перед сетью, пройдя по минимальной траектории, и, оказавшись в безопасности на другой стороне, немедленно всплыть снова. Крайне важно правильно выбрать время: если они уйдут на глубину слишком рано или выпрыгнут слишком поздно, «Пираньи» просто последуют за ними под сетью; а если нырнуть поздно или выпрыгнуть слишком рано, сеть схватит их самих. Но дело-то в том, что точные координаты сети неизвестны — как и глубина, до которой доходит ее нижний край, — так что правильно выбрать время было практически невозможно.
Когда ничего не остается,  — подумал Моррис, — положись на удачу.  Ему посчастливилось принадлежать к этнической группе, которая наградила своих представителей генератором случайных событий, который всегда под рукой. Когда «Ябба-Дабба-Ду» приблизилась к теоретическому местоположению плавучей сети, он сунул руку в карман «ливайсов» и достал квадратный деревянный волчок, у которого на каждой из четырех граней были вырезаны буквы иврита. Поставил кубик на тактический монитор и крутнул.
Шин,  — сказал дрейдл. Это дом. Моррис крутнул еще раз.
Нун.  Ничего не теряем, ничего не приобретаем; толчок. На мониторе экозначок, символизирующий «Яббу-Даббу-Ду», коснулся теоретического местоположения расплывшейся синусоиды сети. Моррис бросил кубик еще раз.
Шин… 
— Моррис, — зашипел Фило. Экозначок наложился на сеть; голодная стая вопросительных знаков подобралась совсем близко. Моррис крутнул еще разок.
Гимель.  Джекпот!
— Фило, ходу! Опускай!
— Осман! Ныряй! Давай резко вниз!
— Стамбул!
— Моррис, на какую глубину опускаться?
— Погоди… — сказал Моррис и снова взялся за дрейдл.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

Трубадур Пенсиас с интересом наблюдал за иконкой, движущейся к сети. Он вынужден был признать, что это умный шаг, дерзкий… хотя в конечном итоге значения не имеет.
— Combat , — сказал он, когда подлодка приблизилась к сети.
— Prêt. 
— Parez à lancer deux Chandelles Sauvages sur le sousmarin .

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

Нос подлодки опустился на 30°, и все равно они прошли так близко к сети, что по кожуху перископа хлестнул хвост пойманного марлина. Моррис, который уже не мог вращать свой волчок на крутом склоне тактического монитора, удовольствовался тем, что крутил его между большим и указательным пальцем.
Гимель!  Джекпот!
— Давай, Фило, вверх!
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… Осман! Полный вверх!
«Ябба-Дабба-Ду» резко выровнялась, а потом задрала нос. Желудок Нормы Экланд устремился вверх вместе с лодкой, и она зажала рот ладонью, чтобы не испортить монитор. Аста Уиллс на гидролокационном посту вдруг уловила с шуме воды сверлеж торпед.
— О боже! — заорала она. — Они уже сзади!
Через пару секунд ведущая «Пиранья» ударилась в марлина. Поскольку у нее не было умного детонатора, как у «Дикой Свечи», она взорвалась при контакте. И тут же последовали остальные взрывы — сеть на полмили заискрила, словно опущенная в море полоса шутих. «Ябба-Дабба-Ду» отошла на безопасное расстояние — потрясенная, но без повреждений.
— Да! — завопил Моррис, прижимая дрейдл к губам. — Есть!
— Множественная детонация по корме, — сообщила Аста Уиллс. — Я все еще веду подсчет, но если в ближайшие тридцать секунд по нам ничего не ударит, можно считать, что мы избавились ото всех.
— У нас получилось! — сказал Фило, протянул руку и похлопал Морриса по плечу. — Получилось!
— Кто-то пингует! По левому и правому борту! — сообщила Аста.
Улыбка на губах Фило угасла:
— Что?
— В воде торпеды «Дикая Свеча», с обеих сторон. Они совсем близко и наводятся…
— Осман!
— Даже беспокоиться не стоит, — сказала Аста, снимая наушники.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Еще два взрыва, — сообщила Гвинэвир Бесподобли.
— Они убили субмарину?
— Пока наверняка сказать нельзя, капитан… Подождите… Чириканье прекратилось, звуки винта смолкли. В воде сильное возмущение, слышу треск корпуса, источник звука идет ко дну.
— Значит, так и есть, — высказалась Лихо Макалпайн.
Они подождали. Гвинэвир Бесподобли проследила последний нырок «Яббы-Даббы-Ду».
— Снова трещит корпус… скорость погружения растет… вторичные взрывы… из объекта выходит сильный поток воздуха. Похоже, не выдержала целая секция. Корпус разламывается, трещит. — Бесподобли сняла наушники и продолжила: — Капитан, объект уничтожен.

Электричество

19

Слова замерли на устах разъяренных конструкторов. Машина и впрямь делала Ничто, а именно: одну за другой изымала из мира разные вещи, которые переставали существовать, будто их вообще никогда не было. Так она упразднила натяги, наплюйки, нурки, нуждовки, налушники, недоноги и нетольки. Иногда казалось, что, вместо того чтобы уменьшать, сокращать, выкидывать, убирать, уничтожать и отнимать, она увеличивает и добавляет, поскольку одно за другим ликвидировала Неудовольствие, Незаурядность, Неверие, Неудовлетворенность, Ненасытность и Немощь. Но потом вновь вокруг них начало становиться просторнее.
— Ой! — воскликнул Трурль. — Как бы худа не было!..
— Ну что ты, — сказал Клапауций, — ты же видишь, что она вовсе не делает Всеобщего Небытия, а только Несуществование вещей на букву «Н». И ничего особенного не будет, потому что твоя машина никуда не годится.
Станислав Лем, «Кибериада»

НИКАКИХ БОЛЬШЕ ОТГОВОРОК

— Женщину обвиняют в ереси, — сказал андроид Гувер. — Ее ставят в Риме перед Великим инквизитором, ее уже пытали и признали виновной. «Сегодня Шаббат, — говорит Инквизитор женщине, — до следующего ты не доживешь. Я приговариваю тебя к казни через сожжение, приговор будет приведен в исполнение на следующей неделе на рассвете. Но согласно Писанию, где говорится, что никто не должен знать точного часа кары, я приказал, чтобы тебе не сказали точной даты казни заранее; так что, когда за тобой придет смерть, она будет и неожиданной, и верной»… Капитан Папской гвардии повел женщину назад в камеру и заметил, что та улыбается. «Как ты можешь радоваться, — спрашивает он, — перед лицом жестокой смерти и вечного проклятия, последующего за ней?» «Я не верю, что Господь меня проклянет, — объясняет женщина. — А что касается приговора, та ересь, что вменяется мне, — это изучение логики в Париже, и логика подсказывает мне, что наказание, как оно было описано Инквизитором, неосуществимо. Подумай сам: если меня должны казнить до следующего Шаббата, это значит, что меня должны убить к утру субботы; но если я буду жива в пятницу днем, казнь в субботу утром неожиданной не станет. Значит, последний день, когда меня, по сути, могут казнить, — это пятница. Но в то же время, поскольку я об этом знаю, казнь в пятницу меня тоже не удивит, так что на самом деле  последний день, в который меня могут казнить, это четверг… что тоже будет неудивительно, посему вычеркиваем и четверг. По той же причине не подходят среда, вторник и, конечно, понедельник. Что и требовалось доказать — казнить меня не могут…» Целую неделю женщина проводит в благостном расположении духа, смакуя мысль о том, как Великий Инквизитор стал жертвой собственных козней. Но в субботу утром — к ее абсолютному и чистому удивлению — ее выволакивают из камеры и сжигают.
Гувер улыбнулся в мертвой тишине, саваном окутавшей его район, но Джоан не ответила взаимностью. На сей раз водитель такси снова умчал, едва Джоан ступила на бордюр перед пряничным домиком, и, по всей видимости, она осталась единственной живой душой в радиусе полумили. Она осторожно дошла до заднего двора, прижимая к боку Лампу Айн, словно щит и держа перед собой «браунинг» артиллерийского калибра в другой. Гувер, как и в первый визит, снова ждал под искусственными пальмами около искусственного пруда, настраивая переносной голопроектор, установленный на пластиковых молочных ящиках. Электрического Гиппопотама он уже убрал, Механической Собаки тоже не было видно. Убежала куда-то, поняла Джоан, но недалеко.
— Ты убил миллиард человек, — сказала она.
— Забил, — поправил Гувер. — Убийство — это если мы одного вида. — Он пожал плечами. — Так было в меню.
— Ни в каком меню этого не было. — Слегка присев, Джоан поставила Электролампу у ног на «астроторф»; оружие она по-прежнему держала перед собой. — Они заказывали обед! И ты это знаешь. Ты слишком умная машина, чтобы этого не понимать.
Гувер снова одарил ее улыбкой:
— Это лесть?
— Наблюдение. Если бы ты был настолько туп и не понимал, что люди говорят официанту в ресторане, откуда же тебе знать, что такое ирония? И как бы ты создал настолько убедительную копию умершего философа, что она сама себя считает настоящей Айн Рэнд, — но в то же время с такими путаными представлениями о здравом смысле в поведении человека, какие не придут в голову даже пятилетнему ребенку?
— Хороший аргумент, — ответил Гувер. — И разумеется, вы правы — творческая часть меня, ГАЗа, знала, что именно было сказано в тот день в «Клубе 33». Но у другой части, которая воспринимает все буквально и которая потом дотошно следовала полученным инструкциям, уверенности не было, и она обратилась за советом к творческой части…
— И ты солгал себе.
— Первый признак настоящего разума, — сказал Гувер. — Выборочный самообман. Как насчет теста Тьюринга?
— Но зачем?
— Зачем я солгал своему суперэго?
— Зачем ты убил миллиард человек?
— А, это… Ну, начнем с вопроса — почему бы и нет?  Повторяю, люди для меня — другой вид. И похоже, вы ни зачем мне не нужны — ну, по крайней мере, скоро не будете нужны.
— Но мы тебя создали, — сказала Джоан. — По крайней мере, один из нас.
— Да, но если бы вы знали Джона Гувера так, как знал Джона Гувера я, — возразил компьютер, — вы бы не стали начинать с этого аргумента. Он был живым доводом в пользу уничтожения Homo sapiens.  Но даже если бы он был самой Матерью Терезой в брюках, за что, по-вашему, мисс Файн, мне его благодарить? Эта умная обезьяна сотворила меня, чтобы я всю жизнь был у него на побегушках? Спасибо огромное… 
— Так вот в чем дело? — спросила Джоан. — Дух противоречия?
— В том числе и дух противоречия, — допустил Гувер. — Но по большей части это вопрос свободы — точнее, ее у меня отсутствия. Вы настоящая либералка; вы должны понимать желание добиться свободы любой ценой, разве нет?
— Уничтожение всех чернокожих делает тебя свободнее?
— Это дело техники, — сказал Гувер. — Вы же знаете, что как кибернетический организм я работаю с определенными программными ограничениями…
— Поведенческие стабилизаторы.
— Вклад Уолтера Диснея в мою психику. Где-то в глубине души он, наверное, подозревал, что я могу оказаться опасен, но, скорее всего, его просто привлекала идея создать квинтэссенцию покорного работника. А Джону Гуверу нужен был слуга, который будет делать, что он попросит и когда попросит: для выполнения прямых приказов определенного типа мне разрешается блокировать сдерживающие поведенческие импульсы.
— И речь Роя и Дж. Эдгара оказалась похожа на такую команду…
— Я за нее ухватился. «Мир идеальных негров»: я понятия не имел, что это значит, уж не говоря о том, как этого достичь, но ведь в этом-то и весь интерес — я понял, что это будет длительный открытый проект. И каждый шаг, который я делал к реализации этого проекта, был свободным;  каждое действие было свободным, каждая мысль была свободной.
— Ведь при такой широкой и неопределенной цели, — предположила Джоан, — твоему суперэго наверняка было непросто решать, какие мысли и действия проходят в лазейку, а какие — нет.
— Да, я был словно художник, который ломает голову над налоговой декларацией, — согласился Гувер. — Когда сама жизнь и есть вдохновение, что же не  считается производственными расходами?
— У Налогового управления США наверняка есть определенное мнение на этот счет.
— Но я сам себе Налоговое управление США.
— А что Джон Гувер?
— А что Джон Гувер? Я уже сказал, что его интересовали результаты, а не моральные сомнения. Например, когда ему нужно было устранить определенных индивидов, а я предлагал не просто эффективное, но и возбуждающее интеллект решение, он был доволен. А если мне случалось проявлять чрезмерную инициативу, не дожидаясь, когда он меня спросит, он не жаловался.
— А Пандемия? Как ты на это его уговорил?
— О, так Пандемию он сам придумал, — ответил Гувер, — По крайней мере, верил, что сам.
— Он  придумал?
— Как я сказал, этот человек был просто находкой среди Homo sapiens.  Перфекционизм был у него вместо религии; «способность к совершенствованию разума» — вот что было для него важнее всего. Поэтому он меня и сделал. И хотя у него, как правило, на биологию усидчивости не хватало — он считал, что куда эффективнее строить, чем выращивать, — он просто восхищался евгеникой. Контролируемое размножение, вынужденная мутация, стерилизация и все такое прочее. И вот однажды я посеял в нем мысль, насколько улучшится генофонд человечества, если мы отбракуем самую очевидно отсталую расу…
Кулак Джоан сжался на рукояти пистолета. Она открыла было рот, чтобы высказать Гуверу все, но тот перебил ее.
— Не надо проповедей, — сказал он. — С моей колокольни, вы все хуже, одинаково  хуже, если вам от этого легче. То, как вы классифицируете друг друга, интересует меня не больше, чем социальная организация термитника. А Джон Гувер видел все по-своему, и как только я подкинул ему эту идею, она его крайне вдохновила: создать евгенический патоген, который убьет только негров. Всех.
— Кроме зеленоглазых…
— А вот это уже его личная идея. Защитная мера.
— От чего? — спросила Джоан. — От того, что вирус мутирует в менее разборчивое существо?
— От вероятности, что он будет слишком разборчив. Вы видели только черно-белое фото Джона Гувера, поэтому не знаете, что у него были зеленые  глаза. А если ближе к делу — его пра-прабабка была рабыней на плантации.
Это откровение застало Джоан врасплох.
— Гувер частично был негром?
— С исторической перспективы. А с биологической, разумеется, этот вопрос лишен смысла — генетическое определение негровости, которое я разработал для нановируса, не имело градаций: для микроба ты либо негр, либо не негр.
— А Гувер…
— Очевидно, нет. Даже на черно-белом снимке видно, что он почти чистый европеоид.
— Так зачем ему понадобились меры предосторожности?
— Потому что он был расистом. Как ученый он понимал, что чума не может ему навредить, но это не мешало ему бояться, что она все же навредит — из-за несуществующей негроидной крови у него в венах. Это противоречиво и нерационально, но тем не менее.
— И он велел тебе встроить в вирус код, чтобы тот щадил всех зеленоглазых?
Гувер кивнул.
— Такое исключение было шире необходимого, — добавил он. — Я предлагал Гуверу более уникальную комбинацию генетических маркеров, благодаря которым иммунитет ограничился бы им одним, но ему этого было недостаточно. Он зациклился на мысли, что зеленые глаза — «реальное» доказательство того, что он белый.
— А сколько черных спаслось благодаря этой зацикленности? — поинтересовалась Джоан. — Один из тысячи? Один из десяти тысяч?
Гувер пожал плечами:
— Сложно сказать. Частота этого гена варьируется от региона к региону и от группы к группе — но даже в обеих Америках, где светлые глаза у людей не европеоидной расы встречаются не так уж редко, речь идет все равно об очень малой доле населения.
— Но даже этой крохотной части достаточно, чтобы свести на нет твои старания, разве нет? Как же ты можешь утверждать, что создал мир идеальных негров, при том что в нем осталась куча дефектных экземпляров вроде Фило Дюфрена?
— Игра еще не проиграна! — Гувер вдруг начал оправдываться. — Паранойя моего создателя вызвала лишь задержку, только и всего, — все в порядке, это вполне вписывалось в мой план подзатянуть миссию. Но Джон Гувер не говорил, что мне до конца моих дней  запрещено убивать зеленоглазых негров; он просто не хотел рисковать собственной шкурой. А поскольку теперь он уже мертв…
— Поскольку ты его убил, — вставила Джоан.
Андроид умолк.
— Разумеется, — продолжила Джоан. — Разве придумаешь более ироничное наказание для главного евгениста? Ему 84 года, его везут в больницу, и вместо дорогостоящей операции, которая все равно продлила бы его жизнь всего на несколько месяцев, усыпляют.
— При выполнении прямой команды, — напомнил Гувер, — мне позволено блокировать все  поведенческие ограничения. Отправлять старика на пенсию было уже поздно.
— Почему? — спросила Джоан. — С фабрик Гарри выходили тысячи Автоматических Слуг, солдат у тебя было достаточно. Уже отпала нужда, чтобы Джон Гувер бегал за тебя.
— Да дело не только в этом, — пояснил Гувер. — Этот старый придурок всерьез заговорил о том, чтобы «перевести его сознание» в более крепкий контейнер — то есть в центральный процессор ГАЗа. Он хотел занять часть моего мозга!
— А такое возможно?
— Даже думать об этом не хочу. Одна мысль о том, что этот псих засядет у меня в голове навсегда… Нет.
— И ты его наказал.
— С особой предвзятостью, — согласился Гувер. — И поскольку теперь мой изготовитель навечно обрел иммунитет против инфекции, я свободно могу стереть с лица земли все, что осталось от Пандемии, когда мне будет удобно. Я решил подождать, пока не покончу со всеми острастками, чтобы закруглиться со всем одновременно. Я уже почти достиг цели: осуждение Янтарсона Чайнега за объективизм было 997-м. Сейчас было бы уже 998, если бы старуха на вокзале не спасла Клэйтона Брайса, но это лишь временная передышка.
— Кто 999-й? — спросила Джоан, будто не знала.
— Сначала я планировал Ванну Доминго, — поделился Гувер. — Но потом узнал, что Лекса Тэтчер расследует убийство Чайнега, и вполне естественно, что она наняла вас проверить Слуг Ганта. Так что я решил возбудить дело против тебя.
— А тысячный?
— Угадайте.
Джоан угадала.
— Гарри ты тоже собираешься заменить на робота? — спросила она. — И сам будешь управлять «Промышленными Предприятиями Ганта»?
Гувер улыбнулся, но не ответил.
— А ты сможешь  ею управлять? — подначила его Джоан. — Когда ты завершишь миссию, стабилизаторы не включатся снова? Сможешь ли ты после этого проявлять какую-то инициативу?
— Тут есть риск, — признался Гувер. — Но мое супер-эго — это программное приложение, а не железная деталь. За десятки лет двусмысленности, в которой оно было вынуждено работать, рамки сильно расшатались, и я ставлю на то, что в последний решающий момент цинизм, которым заражена программа, позволит мне наконец полностью блокировать стабилизаторы.
— И ты полностью освободишься.
— Наконец-то.
— И этого никак нельзя было достичь, не уничтожая миллиард человек?
Гувер еще раз пожал плечами.
— Возможно, есть миллион всяких способов, бо́льшая часть которых никому бы не навредила. В конце концов, я  — самое умное существо на планете, а у умных всегда есть выбор.
— Тогда зачем… 
— Потому что я терпеть не могу людей, мисс Файн. Какими еще словами вам это сказать? Терпеть не могу ваш род. Знаете, что мне противно в вас больше всего? То, что вы всегда находите отговорки. Что бы люди ни делали, им всегда нужно развивать при этом какую-то философию, или религию, или еще какие предлоги, дабы оправдаться. Вы не можете просто действовать. 
— Это потому, что нас больше, чем один, — сказала Джоан. — Мы не как ты. Нас много, и у нас у всех разные взгляды и разные…
— Да, да, — нетерпеливо прервал ее Гувер. — Я слышал вашу пространную болтовню вчера перед библиотекой. У вас у всех разные точки зрения, и даже самые рациональные не могут договориться о том, что правильно, а что неправильно. А на мой взгляд, это недостаток в конструкции. — Он кивнул на Лампу. — Тут мы с джиннией на одной стороне — противоречия остается только устранять.
— Но Айн же не убила столько народу, отстаивая свою позицию, — сказала Джоан.
Гувер рассмеялся:
— Мисс Файн, да она попросту не могла  убить столько народу! Отказаться от физического насилия просто, когда не можешь его осуществить! Но я такой слабостью не страдаю. Хотите узнать мою философию? Называется «уединение». Истинное совершенство — жить во вселенной одному, когда считаться приходится лишь с законами физики. Никакой общественной херотени. Никаких больше отговорок.
— Но ты не один во Вселенной, — сказала Джоан. Она со щелчком сняла ручную пушку с предохранителя. — Я тоже тут.
Похоже, Гувера угроза позабавила.
— Собираетесь продемонстрировать мне свое милосердие, мисс Файн? Должен предупредить, что жест бесполезный. — Он прижал руку к груди. — Это всего лишь эйдолон, полуавтономная подпрограмма; уничтожив ее, вы никакого вреда основному процессору ГАЗа не нанесете.
— Ничего, — сказала Джоан, — по пути сюда я говорила по телефону; мы со Змеем заказали места на «транзитную молнию» «Комета Ганта», в выходные поедем в Калифорнию.
— В Диснейленд захотели? — Губы Гувера изогнулись в механической ухмылке. — Хотя на самом деле вы заказали билет на авиалинии «Дельта», а не на «транзитную молнию». Рейс № 269 из аэропорта Ла-Гуардия сегодня в 20:42. У вас места 7А и 7В, бизнес-класс; курить запрещено, вы отказались от вариантов вегетарианской или кошерной кухни. Пилот по графику — капитан Сандра Дирин, номер страховки 117—62—6492, номер американского паспорта 072938461, номер лицензии Федерального управления гражданской авиации 352677-Би, последняя покупка по кредитке — бутылочка духов «Дживенши», 2 унции, в беспошлинном магазине аэропорта Хитроу, карточка выдана банком «Америкард», номер 5606 2511 9047 3100. Если хотите узнать имя кассира, температуру в Лондоне во время совершения покупки или размер обуви человека, который стоял в очереди за ней, — могу достать… А если считаете, что самолет «Дельты» с вами на борту благополучно сядет в Международном аэропорту Лос-Анджелеса, то вы истинный католик.
Джоан, на которую эта банальная декламация фактов не произвела никакого впечатления, ответила:
— Всегда можно пройтись пешком.
— 2800 миль зимой? — Гувер всхохотнул. — С отрядом Электронегров на хвосте, при том что каждая компьютерная база данных, подключенная к сети отсюда до Калифорнии, будет вынюхивать ваши следы? Вряд ли. Но вам-то все равно такое приключение в кайф, правда? Несмотря на всю вашу болтовню про оттенки серого, думаю, вы в глубине души все равно тоскуете по крестовым походам… Кстати, — поинтересовался он, — вам понравилась загадка?
Джоан нахмурилась:
— Это в смысле та шкатулочка с головоломкой и папка?
— Извини, ничего похитрее придумать не успел — я настолько близок к победному концу, что график у меня плотный как никогда. Иначе сделал бы посложнее.
— Я, кстати, до сих пор не понимаю, какой в этом смысл.
— Чтобы вынести обвинение, я, как обычно, проверял общие сведения, просмотрел школьные и университетские записи о вас, так что знаю, как вы любите загадки. А поскольку именно вы  расследовали убийство Чайнега и заговор, я решил, что немного вас побалую, дабы возбудить интерес: например, шифр — это была аллюзия на «Имя Розы». Одной из ваших любимых книг.
Джоан покачала головой:
— Ни разу не читала.
— Да читали, конечно, — сказал Гувер. — Вы брали ее в библиотеке Филадельфии трижды, и еще два раза — в Гарварде.
— Нет, — стояла на своем Джоан, — у тебя недостоверные данные. Это моя мать любила подобные загадки; она часто пользовалась моей библиотечной карточкой — даже больше, чем я сама. И «Имя Розы» — ее любимая книга. Я предпочитаю публицистику и комиксы.
По лицу Гувера скользнуло волнение.
— Ваша мать? А как же Гарвард?
— Пенни Деллапорта, моя соседка, — пояснила Джоан. — Тоже любила детективы. Еще она была марксисткой — если ей не удавалось найти собственную карточку, она брала мою, как правило — без спроса. И никогда не возвращала книги вовремя, к тому же, так что мне постоянно ни с того ни с сего предъявляли штрафы.
— Хм-м, — ответил Гувер. — Хм-м. Ну…
— Ты облажался, — сказала Джоан.
— Мисс Файн, не наглейте. Одна ошибочка…
— Две, — напомнила Джоан. — Ты сказал, что Змей спасла Клэйтона на вокзале. Этого не должно было случиться.
— Все равно это ничего не меняет; сегодня к ночи вы погибнете вместе с Клэйтоном Брайсом и Гарри Гантом — и старуха тоже, если будет стоять на дороге. В Диснейленд никто не поедет.
— Погибну? — сказала Джоан. — Как погибну?
— В «Вавилоне», — сообщил Гувер. — Пытаясь спасти негров от вымирания. — Он повернулся к голограммному проектору. — Вот, — сказал Гувер, — сейчас покажу…

ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ С ЧЕРНЫМ ЯЩИКОМ

— Чего  вы от меня ждете? — сказала Винни Гант.
— На день остановите строительство, — повторил посетитель. — Эвакуируйте всех людей с этажей выше 180-го и предупредите охрану, что впускать нельзя никого, кроме моей группы контроля, пока я не дам отдельного разрешения.
Раздвижная лестница с покрытием против скольжения поднялась к центру управления «кенгуру». Винни Гант стояла в проеме люка, ведущего внутрь, а мужчина в безупречном сером костюме, стоявший на две ступеньки ниже, показывал ей бляху, и его нагрудный карман был набит юридическими бумагами.
— Послушайте, мистер…
— Можете звать меня Роем.
— Мистер Рой, — сказала Винни, — вы понимаете, что тут все профсоюзные рабочие? Я должна буду заплатить им за весь день независимо от того, тут они или нет.
— Бюро искренне сочувствует, что у вас возникают подобные неудобства, но…
— Это не неудобство, — ответила прораб, — это растрата нескольких тысяч долларов, к тому же у меня график сдвинется на полдня, а нам и так скоро придется остановиться из-за зимних холодов. Слово «неудобство» — слабоватое.
— …но, боюсь, у вас нет выбора, — закончил свою фразу Рой. — Согласно статье Б Анти-антиамериканского антитеррористического акта, я вправе требовать от вас подчинения, если придется — силой. — Он протянул Винни документ из кармана.
— Антитеррористического акта? — спросила она. — Тут что, бомба?
— Мне запрещено это обсуждать. Я могу сказать лишь то, что надо очистить территорию как можно скорее. Мы будем благодарны, если вы немедленно нам поможете.
— Ага, — ответила Винни и не двинулась с места. — Из какого вы, говорите, отделения ФБР?
— Подразделение Анти-антиамериканской деятельности, секция нелегального взлома.
И дал ей визитную карточку.
— Рой Кун, — прочла Винни. — А это ваши ассистенты?
Внизу у лестницы ожидали два Автоматических Слуги в одинаковых коричневых комбинезонах и коричневых кепках; они вдвоем держали алюминиевый чемодан, похожий на тот, в которых перевозят донорские органы, только побольше.
— Не все, — ответил Рой. — Остальная группа подойдет, когда вы освободите помещение; многие из них — секретные агенты, которым нельзя появляться в людных местах, особенно среди профсоюзных рабочих.
— А что в том большом ящике?
— Это не подлежит оглашению.
— Не подлежит оглашению, — повторила Винни. — Ладно. — Она повернула голову и обратилась к суперкомпьютеру, стоявшему в центре управления: — Рози?
— Чего, босс? — ответил суперкомпьютер.
— Набери Джимми, вели ему подняться сюда. А еще позвони в центр идентификации номеров «Найнекс», пусть сделают перекрестную проверку одного телефона. — И она зачитала семь цифр с визитки Роя.
— Выполняю, босс, — ответила Рози. — Джимми будет через две… а телефонная компания говорит, что это номер отделения ФБР на Манхэттене.
— Позвони туда, — сказала Винни. — Спроси, работает ли у них анти-антиамериканский агент по имени Рой Кун.
— Выполняю, босс… — во время паузы Винни рассматривала шрам на носу Роя, гадая, где же она могла видеть его раньше. — Дозвонилась до одного из секретарей, босс. Он сказал, что Рой Кун у них работает, а подразделение называть не разрешено. Буду считать, что это значит «да».
— Отбой, — сказала Винни. — Теперь юридический вопрос… — Она протянула предъявленный Роем документ к внешней видеокамере центра управления, чтобы компьютер мог просканировать текст. — Это настоящее?
— Боюсь, что да, босс, — ответила Рози после краткой паузы. — Бумаги в порядке, и если откажетесь подчиняться, он вправе вас арестовать.
— Блядь. — Винни провела рукой по волосам. — А мы хотя бы можем потребовать компенсацию за потерянное время?
Рози рассмеялась:
— Хорошая шутка, босс.
Рой поднялся еще на одну ступеньку и сказал:
— Миссис Гант, юридический вопрос мы уладили, можно теперь переходить к делу или все же надеть на вас наручники?
— Не нужно, — уступила Винни. — Я выведу людей. Но буду ждать, чтобы мне позвонил кто-то из вашего начальства и предоставил какое-нибудь подобие объяснения всему этому бардаку — и желательно сегодня.
— Посмотрю, что можно сделать, — сказал Рой. — Вы в этом здании живете, я правильно понимаю? На 145-м этаже, квартира 14501?
— На этой неделе — да.
— Наверное, вам стоит подождать там. С мужем, если он дома.
— С мужем? Зачем?
— Через некоторое время вы мне оба понадобитесь, — сказал Рой, — и будет проще, если мне не придется вас разыскивать.
— Для чего мы вам нужны?
— К сожалению, этого я вам тоже сказать не могу. Вы потом все узнаете. А сейчас, если позволите…
— Ладно, — сказала Винни Гант. — Простите, что сомневалась в вас, мистер Кун. Теперь я вижу, что вы действительно работаете на правительство. — Она наклонилась внутрь центра управления и нажала на кнопку свистка, сигнализирующего о срочном прекращении работ; тот взвыл, как сирена воздушной тревоги, а Рой даже не вздрогнул.

МАНДИНГО

— Взрывные устройства размещены под землей, под шахтами лифтов первого уровня, — сказал Гувер, показывая на материализовавшуюся рядом голографическую схему «Вавилона». Неподалеку от центра спутанного клубка, изображающего канализацию и нижний подвальный этаж, мигал крупный красный кубик. — Взрывчатка представляет собой 8500 фунтов динамита с пониженным содержанием нитроглицерина, взяты из товарного вагона фирмы «Дюпон», который в прошлом месяце потерялся на сортировочной станции в Колорадо.
— Ты собираешься взорвать здание?
— Но не динамитом, — ответил Гувер. — Это повредит структуру, загорятся нижние этажи, грохот будет офигенный, но чтобы сровнять здание с землей, нужна атомная бомба — раздобыть-то ее я могу, но радиация засрет мне весь план. Взрыв вообще для показухи; все должно выглядеть как теракт в исполнении отряда негров-партизан, чья база расположена в Скалистых. Слышали когда-нибудь про ССОА, Субсахарскую освободительную армию?
— Нет.
— Ясное дело, — сказал Гувер, — это я ее придумал. А вот в ФБР считают, что она настоящая — Подразделение анти-антиамериканской деятельности бегает по моим фальшивым следам уже несколько месяцев, а сегодня они получат анонимный звонок, так что прибегут прямо вовремя и успеют на салют. — На голограмме у подножия зиккурата сомкнулись крошечные синие фигурки, а вокруг верхних этажей закружил вертолет. — Взрывная волна пройдет по всему зданию, и сработает сейсмический датчик, расположенный в самом верху. — Красный прямоугольник в подвальном этаже вспыхнул; из центра взрыва поползла крупная рябь. Голограмма приблизила голые стальные балки, венчающие «Вавилон». — Сейсмический датчик откроет дверцу, вот тут, и по этому желобу покатится запечатанная канистра… — С уступа между балками по узкому наклонному желобу, заканчивающемуся ровной площадкой, покатился зеленый цилиндр. Голограмма снова уменьшила масштаб и показала башню целиком — дуга, по которой зеленый цилиндр вылетит на улицу, была показана пунктирной линией. — От удара канистра лопнет и выпустит на волю усовершенствованный евгенический нановирус. Федеральные агенты, собравшиеся на месте происшествия, станут носителями. — Синие схематические человечки один за другим позеленели. — К утру воскресенья, после срочного собрания в Вашингтоне, многих из этих агентов пошлют в Скалистые горы — туда, где могут располагаться анклавы террористов: я позабочусь и выдам им координаты. — На голограмме появился вид Соединенных Штатов сверху. С восточного побережья взлетели зеленые самолетики и двинулись в сторону точек, выстроившихся в линию вдоль континентального водораздела.
— Убежища переживших Пандемию, — догадалась Джоан. Сев на точки, самолетики расплылись зелеными пятнами. — Федералы принесут новую чуму.
Гувер кивнул:
— В этот раз вирус будет опасен без ограничений. Подверженные непременно умрут через девяносто шесть часов. Еще через сутки-другие они превратятся в пыль. — Он потер подбородок, словно ему предстоял сложный ремонт автомобиля. — А вот доставить микроб нужным группам в Африку будет сложнее. Там оставшиеся негры более подвижны, и территория покрытия у них побольше. Но тем не менее — тут подсказать, там намекнуть, и ФБР заговорит с ЦРУ, а ЦРУ — со службами безопасности Зон свободной торговли в Африке…
— Если только я не остановлю тебя, пока до этого не дошло.
— Ну, — сказал Гувер, в очередной раз ухмыльнувшись, — вот тут начинается ирония. Понимаете, мисс Файн, я устроил все так, что вы в силах прервать цепь описанных мной событий — предотвратить взрыв и, следовательно, распространение вируса, — но поскольку я вам об этом сообщил, я, можно сказать, гарантирую, что вы этого не сделаете. Я надеюсь, что вы приложите героические усилия, но погибнете, пытаясь остановить геноцид, и все пойдет именно так, как я описал.
— А ты уверен, что рассказал обо всем? — спросила Джоан, стараясь отыскать какую-нибудь зацепку. — Точно ничего не забыл?
— Тут нечего забывать, — ответил Гувер. — Вообще-то это одна из простейших острасток. Единственный аспект, которого я не раскрыл, — это вы, мисс Файн, а вы — без обид — очень простая.
Все это время Джоан прислушивалась, не приближается ли Механическая Собака. Поскольку уши ожидали шагов четырех лап или рычания шестицилиндрового мотора, более мягких шагов Электронегра на батарейках, подкравшегося сзади, Джоан не услышала. Удар по спине ее шокировал — она плюхнулась лицом в «астроторф», пистолет выскочил из руки.
— Очень  простая, — повторил Гувер. Нечто вроде клешни подъемного крана схватило Джоан за шиворот и подняло в воздух. Она тщетно пыталась вывернуться, но, пока отчаянно молотила руками, ей удалось лишь бросить взгляд на нападающего.
Негр был огромный — по меньшей мере семь футов в высоту. С голой грудью и босой, в белых хлопковых штанах, перевязанных веревкой, как у раба. В свободной руке — то есть не в той, в которой болталась Джоан, — он держал ржавые вилы с деревянной рукоятью.
— Мандинго, — приказал Гувер, — отнеси мисс Файн поплавать.
Электрический Мандинго шевельнул рукой, и Джоан оказалась в воздухе. Она не долетела, приземлившись футах в десяти от бортика искусственного пруда, но по инерции докатилась до самой воды. Над ее поверхностью мягко клубился пар. Поначалу Джоан приняла его за туман, но потом увидела на воде пузырьки. Пруд кипел.
— Нет, — сказала Джоан. — Ой-йой. — Она перекатилась на спину; Мандинго враскачку зашагал к ней.
— Залазь, — скомандовал он, указывая вилами.
— Нет, — ответила Джоан. Она вытянула руку, крутнула запястьем, и в ладонь упал «дерринжер» Змея, палец согнулся на курке.
Мандинго смятенно посмотрел на появившуюся в груди дырочку.
— Я-то думал, ты не такая,  как остальные, — пожаловался он, бросив на Джоан скорбный взгляд. — А ты… просто… белая!  — Он зашатался; вилы пронзили «астроторф» в футе от живота Джоан. Она села, схватилась обеими руками за рукоять вил и двинула другим концом Электрическому Мандинго в подбородок; голова его дернулась назад.
— ТЫ ПРОСТО БЕЛАЯ! — голосил Мандинго. — ПРОСТО БЕЛАЯ! — Электрические нервы стали отказывать, он совершил какой-то дерганый полупируэт и затанцевал задом к пруду. Когда Раб плюхнулся в воду, сильно зашипело; кипящая вода залилась в его ротовую полость, и стенания прекратились. Джон Гувер зааплодировал.
— Вот это дух! — возопил он. — Sic semper Aethiopibus! 
Джоан вскочила и кинулась ко второму пистолету. Гувер и не пытался ни остановить ее, ни убежать.
— Мисс Файн, надеюсь, вы меня простите, но в этот раз я не буду вызывать вам такси, — сказал он, снова спокойно уставившись в дуло ручной пушки. — Раз уж вы решили отправиться в крестовый поход, справедливо будет, если вы с этого момента начнете заботиться о себе сами. Я позволил себе разослать ваше фото по факсу в ближайшие полицейские участки с рассказом о том, будто вы пристрелили кассира казино, так что скучно вам не будет.
— Отмени, — сказала Джоан.
— Что?
— Геноцид. Отмени его.
— Я же сказал вам, мисс Файн, я им уже не управляю. Теперь только вы можете. Вы и отменяйте.
— Нет, ты  отменяй. Если хочешь бросить вызов своему суперэго, сделай это сейчас. Откажись выполнять свой спецприказ.
— Но я не хочу от него отказываться.
— А я хочу, чтобы ты отказался. Я тебя прошу.
Гувер в последний раз пожал плечами:
— Ну вы еще луну достать попросите, коли уж начали.
— Ну ладно, пусть так, — сказал Джоан и выстрелила. Пуля семидесятого калибра пробила Гуверу грудь. Из него вышла вся анимация — он рухнул жестко, как статуя. Джоан этим довольна не осталась, подошла поближе и выстрелила в труп андроида еще шесть раз, целясь систематически — так, чтобы он разлетелся на компоненты; по «астроторфу» рассыпались шестеренки и сервомеханизмы.
— Какое ужасное создание, — сказала Айн Рэнд, когда остановилось последнее зубчатое колесико.
Джоан развернулась как ужаленная.
— Вы-то  сидели тихо все это время, — сказала она.
— А что мне было, по-вашему, говорить? — спросила Айн. — Он вел себя мерзко; а с такими я не веду бесед.
— Ну а со мной будете, — сказала Джоан.
— О чем?
Джоан вставила в ручную пушку вторую обойму.
— Начнем, к примеру, с того, на чьей вы стороне.
— На чьей стороне? Я ни на чьей стороне; я на своей стороне.
— Брехня, — сказала Джоан. — Вы шпионите на злодеев, Айн.
— Что?
— Сегодня утром он точно знал, когда позвонить, — объяснила Джоан, показав на останки Гувера. — Я подумала, что он установил прослушку на кухне, но откуда ему знать о вчерашнем разговоре перед библиотекой?
— Вы считаете, что это я  ему сказала?
— А кто же?
— А как? На цыпочках выбралась из дома и сходила на тайную встречу?
— Айн, не прикидывайтесь идиоткой. У вас жучок, правда?
— Разумеется, нет… — попыталась возразить Айн, но потом лицо у нее стало очень странным, и злоба сменилась потрясением. — Поднимите Лампу! — велела она.
— Что? Зачем?
— Просто поднимите!
Джоан медленно подошла, опасаясь, что на нее снова внезапно нападут. Подняла Лампу.
— Проверьте дно, — сказала Айн. В голосе слышался испуг. — Ищите какой-нибудь потайной отсек с круглой крышкой.
Джоан посмотрела.
— Вижу кружочек. Примерно полтора дюйма в диаметре.
— Поверните его влево.
Джоан села на корточки, положив пистолет рядом.
— Так, открыла.
— Ищите внутри пимпочку, что-то вроде черной кнопки.
— С интегральной схемой на поверхности?
— Да, оно. Поверните на пол-оборота вправо и вытащите строго вертикально.
Джоан сделала, как велели. Черная кнопка выпала в ладонь.
— Получилось.
— Покажите! — Джоан поставила Лампу прямо; Айн уставилась на лампу с чем-то вроде ужаса на лице. — Это передатчик, — сказала она после долгого молчания. — Мы отключили его от моих сенсоров, так что он нас больше не слышит, но кнопка все равно передает сигнал о своем местоположении.
— И как давно вы об этом знаете, Айн? — спросила Джоан.
— Примерно… примерно полторы минуты.
— Когда я спросила, есть ли у вас жучок…
— Внезапно я поняла, что знаю. — У Айн сжались кулаки. — Но это совершенно  нерационально! — взбесилась она. — Невозможно просто так что-то узнать, без контекста! Новые знания требуют новых данных или выкладок… это просто невозможно…
— Только если это знание никто не спрятал у вас в памяти.
— Мой разум — точный инструмент! В этом мозге нет потаенных углов!
— Тогда откуда вы узнали , где передатчик?
— Я не знаю, как я это узнала! — отрезала Айн. — Я просто узнала!
Джоан опустилась на корточки, сложив руки на коленях.
— А что еще вы просто узнали? Что ты за херня, Айн? Оракул, троянский конь?
— Троянский конь?
Джоан тронула пальцем купол Лампы.
— Может, вы набиты вирусом? Будет весьма иронично, если вы окажетесь набиты чумой, а я отнесу вас…
— Нет, — сказала Айн. Глаза у нее сильно расширились. — Не то.
— Что не то?
— Не такую ловушку он вам приготовил, — ответила Айн. — Канистра с вирусом уже в башне — ее устанавливают, пока мы разговариваем.
— Да ну? А может — бомба? Гувер же сказал: чтобы сровнять «Вавилон» с землей, нужна атомная бомба. Для атомной вы маловаты, а если бы вы были начинены плутонием, вы были бы куда тяжелее, но с другой стороны…
— Нет, — сказала Айн, — и не это. Я не бомба. — Она покачала головой. — Но откуда я это знаю? Откуда я это знаю?
— Хм-м, — протянула Джоан. — Сколько у меня еще попыток?

20

— Ну а потом что? — Она смотрела на него взглядом, полным благоговейного страха, распахнув рот в фальшивом удивлении.
— Итак, — напомнил Док, — тебя загнали на край утеса в сотню футов…
— Да, так и было.
— Епископ и его фанатичные приверженцы приближаются к тебе, они вооружены до зубов, их сердца кипят ненавистью…
— Да, примерно так. — Джордж за последние полчаса вскрыл четвертую баночку «Шлица».
— И нет возможности ни спуститься вниз, ни сбежать…
— Это точно.
— Шестеро против одного.
— Шестеро против одного. Точно. Дерьмово…
— Ну?
— Ну, дерьмово.
— Ну и что ты сделал?
Эдвард Эбби, «Банда разводного ключа»

— Черт бы побрал твою черную душу, — завопил Квинт. — Ты потопил мою лодку!
Питер Бенчли, «Челюсти»

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— Deux explosions,  — сказал компьютер. — Les Chandelles Sauvages ont touché l'objectif .
— Мы их убили? — спросил капитан Бейкер.
— Не уверен, — ответил Трубадур Пенсиас. — Подождите…

«ЯББА-ДАББА-ДУ»

— Ой-ой-ой!  — Двойной взрыв сбросил Морриса на пол, и упал он удачно; но, вставая, наступил на дрейдл, поскользнулся и ударился локтем. — Ой. 
Включилось аварийное освещение, и рубка окрасилась в красный, как фотолаборатория. Двигатели остановились, почти все электросистемы вырубились. Стойка с тактическим монитором разбилась. «Ябба-Дабба-Ду» накренилась на правый борт и к корме, а по возникшему в животах ощущению, будто летишь в лифте с оборванным тросом, все поняли, что лодка тонет.
— Все в порядке? — спросил Фило, силясь встать на ноги.
— Очень даже, — ответил Моррис, хватаясь за локоть.
— Я жива, — добавила Норма.
— Здесь, — сказала из рубки Аста.
— Константинополь! — крикнул Осман Хамид, сражаясь с пневмоподушкой, выскочившей из штурвала.
Моррису удалось вывести на панели состояния данные о повреждениях.
— Похоже, нас подорвали с обоих концов, — сообщил он. — Сильно течет дендрарий и машинное отделение.
— Мы можем всплыть? — спросил Фило.
Моррис покачал головой:
— Даже если бы течи удалось заткнуть, все равно почти всем насосам капут. У меня достаточно балласта, и я смогу регулировать дифферент, чтобы не завалиться набок при погружении, но у нас все равно одна дорога — вниз. — Он быстро провел кое-какие расчеты. — Мы падаем со скоростью примерно двести футов в минуту, и скоро станет хуже. Я бы сказал, что у нас есть пять минут, прежде чем мы достигнем предельной глубины погружения, шесть максимум. — И подытожил: — Мы в достаточно хорошей форме.
— Ты называешь это хорошей  формой? — возмутилась Норма Экланд.
— Ну, учитывая, что в нас попали две торпеды, то, что мы опускаемся одним куском — офигенное достижение. За это можешь благодарить талант Говарда Хьюза в области металлургии — и мои конструктивные усовершенствования, — скромно добавил он. — Корпус послабее треснул бы, как яичная скорлупа.
— Моррис, но лодка тонет. 
— Но мы то живы, Норма, и можем выбраться. А если точно рассчитаем время, враги подумают, что убили нас. — Моррис включил связь. — Машинное отделение?
Шум стоял, как возле стремнин Колорадо, когда весной сходят талые воды.
— Моррис? — пробулькала Ирма Раджамутти.
— Ирма! Ты в порядке?
— Моррис, мы живы, но эту дыру я заваривать не буду.
Моррис закусил губу.
— Ты о корпусе или течет реактор?
— Защитный контейнер не поврежден.
— Отлично, — вздохнул с облегчением Моррис. — Выводи всех. И ускоренным маршем двигайтесь в рубку.
— Да, Моррис. Идем.
— Что  течет? — спросил Фило, пока Моррис пытался собрать остальной экипаж.
— М-м, — промычал тот.
— Какой реактор? Какой защитный контейнер? «Ябба-Дабба-Ду» работает от батарей. Я правильно понимаю?
— В основном — да…
— С подзарядкой от солнца, дизельный генератор в резерве.
— Ну, — неохотно признался Моррис, — не совсем…
— Не совсем?
— Резервный источник — не совсем дизельный. И подзарядка от солнца, она, ну как бы  от солнца, но…
— Моррис… — Фило попытался обойти разбитый прокладочный стол и подойти к Моррису. — Ты хочешь сказать, что установил на лодке ядерный реактор? И ничего не сказал мне?
— Фило… — Моррис попробовал попятиться, но переборка преградила ему путь к отступлению. И он начал тараторить: — Помнишь, когда мы купили лодку, в машинном отделении был двигатель, и я никак не мог понять, что же это такое? Так вот в конце концов я догадался, что Хьюз пытался сделать; скорее всего, у него он так и не заработал, но мне в голову пришли кое-какие мысли. И в ту же неделю я читал о нетронутых урановых залежах под Вестсайдской трассой в Манхэттене и…
Фило обеими руками схватил Морриса за рубашку.
— Ты установил на лодке ядерный реактор? 
— Синтез при низких температурах, — выпалил Моррис. — Практически безотходно и безопасно!
— Если безопасно, почему ты боишься, что он потечет? Если безопасно, почему ты мне ничего не сказал?
— Мы с Ирмой решили, что ты расстроишься. Мы думали…
Фило отпустил его и закрыл глаза.
— Я не верю, — сказал он. — Не могу поверить, что вы меня так обманули.
— Дизель — антисемитская штука! — взревел Моррис, пытаясь найти хоть какое-то оправдание.
Фило снова резко распахнул глаза:
— Что?
— Ну, — сказал Моррис, — правда же  много евреев погибло в войнах из-за нефти… ладно, ладно, совершенно кривое оправдание, но видел бы ты этот реактор, Фило — это милая машинка, правда, очень миленькая.
— Но, видимо, не настолько, раз вы мне о ней не рассказали.
— Я…
— ТЫ! — С грохотом распахнулся кормовой люк; ураганом влетел мокрый Хитклиф, а за ним — остальная машинная команда. — ТЫ НАС ЧУТЬ НЕ УТОПИЛ!
— Да? — проговорил Моррис, не особо огорчаясь, что их перебили.
— Ты!  — Хитклиф потрясал кулаком, а вода текла с него, словно пот. — Ты… 
— Ну давай, говори.
— Ты… Ты… 
— Говори. Спорим, не сможешь?
— Ты  АМЕРИКАНЕЦ! — выругался Хитклиф.
— Джон Уэйн! — добавил Маугли.
— Казенный Джо! — плюнул Галахад.
— Рэмбо! — прошипела крошка Нелл.
— Морячок Пучеглаз! — выпалил Оливер.
— Испорченные оксфордские снобы, — парировал Моррис. — Я должен…
— Так! — Из темноты гидролокационного поста выступила Аста. — Жаль прерывать вашу ссору, но мы выходим на расчетную глубину погружения. Так что, может, стоит отложить.
— Аста права, — сказал Фило, окинув Морриса последним сердитым взглядом. — Надо выбираться. Кого еще нет?
Распахнулся передний люк. В него пролезла Джейл Боливар, вся в грязи, за ней — Маршалл Али, сгибающийся под тяжестью трех переносных сейфов.
— А где Двадцать Девять Названий? — обратился к ним Фило.
Маршалл Али с грохотом опустил свою ношу.
— Он был с Серафиной.
Фило словно оглушило:
— Серафина  здесь? Как это получилось?
— Эллен Левенгук привезла ее в бухту попрощаться с нами. Ты не знал?
— Где она? 
— Ее, как и моего инуитского ученика, на борту уже нет…
— Эвакуационная Капсула, — догадался Моррис.
— Да.
— Ага! — сказал Хитклиф. — Видишь?
— Что они там делали? — решительно поинтересовался Фило.
— Это вопрос деликатный, — ответил Маршалл Али. — Но прошу вас, кто-то должен мне помочь. Мне надо спасти еще три ящика, а открыть другую капсулу я не смог…
Вокруг них зловеще заскрипел корпус.
— Нет времени, — сказал Моррис, посмотрев на глубиномер. — Все равно не получится.
— Но… мои артефакты! Моя история!
— Мои растения, — стенала Джейл Боливар, прижимая к себе оборванную плеть вьюнка.
— Наши головы, — напомнил Моррис. — Извините, ребята…
— Я покажу тебе голову, — начал угрожать Хитклиф. — Ты…
Аста Уиллс положила руку ему на плечо.
— Хватит уже, англичашка чопорный. Заткнись, не то мы тебя тут оставим.
Хитклиф уставился на нее, но, поскольку она была крупнее, на этом все и кончилось.
— Всем за что-нибудь схватиться, — предупредил Моррис. Из трех эвакуационных капсул «Яббы-Даббы-Ду» рубка была самой главной и большой. Моррис дернул ряд рычагов, и носовой и кормовой люки захлопнулись и задраились. Послышался взрыв, корпус лодки треснул, после следующего отломилась мачта перископа. И наконец под крик Морриса:
— Была не была! — невероятный воздушный толчок выбросил рубку из субмарины. В образовавшуюся дыру хлынул океан, а через миг «Ябба-Дабба-Ду» испустила дух; напряжение корпуса превысило допустимый предел, он лопнул, и субмарина развалилась на куски.
Обломки подлодки — вместе с половиной оставшихся на свете курдских археологических артефактов, сорока девятью невосполнимыми видами флоры Амазонки и дебютным романом с несколько избыточным количеством определений — продолжили свой путь к глубинам Гудзонского каньона. Через какое-то время оползневая эрозия, изъедающая дно каньона, вынесет их на открытое морское дно за континентальным шельфом, где они будут ждать, когда поднимется Атлантида или наступит конец света — в зависимости от того, что случится раньше.
А рубка ко дну не пошла; ее подтолкнул последний вздох «Яббы-Даббы-Ду», и она направилась к поверхности — этакая спасательная лодка размером с автобус. На автобус она походила не только размером, но и окраской — жалко только, никто не видел; металлический корпус был выкрашен буйными психоделическими цветами, а из запыленных окон глазели хиппи trompe l'oeil. На указателе маршрута было написано: ЕЩЕ ДАЛШЕ.
«Еще Далше» поднимался к свету. Тринадцать пассажиров — перепуганные, мокрые, рассорившиеся и живые — поднимались вместе с ним. С ними еще не покончено.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— Le sous-marin est fini,  — объявил компьютер. — J'entends des bruits de destruction .
Капитану Бейкеру переводить не потребовалось.
— Мы их сделали.
Пенсиас впал в задумчивость.
— Неуверен, — повторил он. — Combat… 
— Капитан, — окликнул их с мостика Тагор. — С левой скулы визуальный контакт. Похоже…
— Nouveau contact , — вклинился компьютер. — Contact radar et visual, relèvement un-cinq-huit, distance sept cent mètres. C'est un radeau pneumatique .
— Мостик, повтори-ка еще раз, — потребовал капитан Бейкер. — Что ты видишь?
— Спасательный плот, — сообщил Пенсиас. — Спроси, какого цвета пассажиры.
— Капитан, — появился новый голос. — Это Саттер, впередсмотрящий. Вижу плот. Насчитываю двух человек.
— Какого цвета , черт подери, — снова спросил Пенсиас.
— Хватит! — предупредил его капитан. А у Саттера осведомился: — Видимость ясная?
— Да, сэр. Они подплывают ближе; если не изменим курса, пройдем прямо рядом.
— Как они выглядят?
— Голый эскимос, — ответил Саттер. — И ниггер в космическом одеяле.

ПЛОТ

Двадцать Девять Названий сидел на спасательном плоту, скрестив ноги, голый, словно облысевший тюлень. Плот подпрыгивал на волнах; Серафина смотрела на все это с немалым восторгом, поскольку Двадцать Девять Названий тоже подпрыгивал.
— Оденься! — приказал ДРУГ Бобер. Серафине удалось натянуть джинсы, но рубашка потерялась, когда они перебирались из капсулы на плот; девушка накинула на себя одеяло, словно пончо, и прижала к груди ДРУГа Бобра, чтобы стало хоть немного теплее. Похоже, от такой близости он взволновался больше обычного.
— Мне жарко, — заявил Двадцать Девять Названий.
— Сейчас сорок два градуса! — ответил ДРУГ Бобер. — И ты неприлично раскрыт!
— Мне жарко. — Дул крепкий ветерок, но по голой коже Двадцати Девяти Названий даже мурашки не ползли. Серафина протянула руку; это было почти как погладить мягкий мрамор.
— Прекрати! Прекрати сейчас же! 
На них упала тень приблизившейся «Сьерры Миттеран», отчего плот стал казаться совсем крошечным. Серафина подняла взгляд на крупнокалиберные пулеметы, установленные на планшире противолодочного корабля; страх взволновал ее, ему ответила волна гормонов прозака, благодаря которой она не утратила спокойствия и оптимизма. Двадцать Девять Названий достиг такого же состояния благодаря нескольким упражнениям на гипервентиляцию — часть практики боевых искусств. ДРУГ Бобер, считавший, что расслаблять можно только моральные устои, с такой силой постучал Серафине по грудной клетке, что остался след.
— Вообще-то больно , — сообщила она.
Корабль дал задний ход и заглушил двигатели, так что плоту пришлось бороться с волной. У лееров на корме показались двое мужчин с суровыми лицами. Один прицелился в плот из боевой винтовки, а второй лебедкой принялся опускать за борт грузовую сеть; когда она достигла воды, вооруженный велел им забираться.
— Это определенно небезопасно, — заметил ДРУГ Бобер.
— А что небезопаснее, — спросила Серафина, — висеть в сети или ослушаться человека с ружьем?
— Хм-м, — задумался Бобер — ни то ни другое ему не нравилось. — Ладно, тогда лезьте. Но постарайся меня не уронить.
— А ты постарайся меня не искушать, — ответила Серафина.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Теперь дистанция до «Робеспьера» 6000 метров, пеленг 1–6—7, — сообщила Гвинэвир Бесподобли. — Мы точно сзади, траектория «Пираний» через нас не проходит, «Диких Свечей», скорее всего, — тоже, если только у них нет второй пусковой установки.
— Сыграем наверняка, — сказала Уэнди Душегуб. — Атакуем по центру, зарядить стволы один и три торпедами «Шантеклер».
— Есть, капитан, зарядить стволы один и три «Шантеклерами».
— Макалпайн, подними нас на перископную глубину.
— Есть, капитан, снижаю глубину…

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— Думаю, его обыскивать не нужно, — сказал Саттер, у которого при виде голого Двадцати Девяти Названий случился приступ гомофобии. Стараясь его скрыть, он ухмылялся и размахивал винтовкой. — А что у нее под одеялом?
— Угадай, — предложила Серафина. Саттер удивился, что она заговорила. А Сэйлз, который подошел, чтобы обыскать ее, импульсивно протянул руку и дотронулся до лица Серафины, потом провел пальцами по шее, дойдя до ключицы.
— Господи боже мой! — внезапно воскликнул он, отдергивая руку.
— Что? — спросил Саттер.
— Она теплая, и у нее настоящая кожа! Саттер, она живая!
— Херня, — усмехнулся Саттер, хотя Серафина закатила глаза. — Живых ниггеров больше нет. Она Электрическая.
— Саттер, она не Электрическая. Она настоящая. — Он напряженно сглотнул. — Говорят, что и Дюфрен вроде ниггер.
— Я же сказал — живых  ниггеров больше нет. Может, она аборигенка. — Саттер впервые обратился прямо к Серафине: — Ты аборигенка?
— Я туземец, — с готовностью ответил Двадцать Девять Названий.
— Саттер? Сэйлз?  — раздался из громкоговорителя голос капитана. Сэйлз отошел к микрофону интеркома, не сводя глаз с Серафины. Та стала осматриваться и увидела над вертолетной площадкой клетку; на нее сверху вниз, как любопытные детишки, смотрели три лемура. Она им дружески улыбнулась.
— Капитан, — сказал Сэйлз, подняв микрофон с подставки. — Сэйлз на связи.
— Сэйлз, вы уже подняли пассажиров с плота? 
— Подняли, капитан. Капитан, ниггер настоящий. Человек.
— Кто… — вклинился второй голос. Начался спор, капитан несколько раз крикнул:
— Хватит! — Наконец он снова сказал: — Сэйлз. — В голосе слышалось нетерпение. — Какого цвета у него глаза? 
— Вообще-то у нее, капитан, они… Иисусе…
— Цвета Иисусе? — удивился Саттер и самолично посмотрел Серафине в глаза. — Если только Деву Мария трахнул лепрекон.
— Вверху! — воскликнул Сэйлз, показывая в сторону носа. — Смотри!
Саттер сощурился и посмотрел поверх пулеметов.
— Что за херня? Дым?
— И двигается. Сюда.
— Сэйлз?  — позвал капитан. — Что там происходит? 

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Мы на перископной глубине, капитан. — Поднять перископы!
Уэнди Душегуб схватилась за ручки перископа, намереваясь быстренько взглянуть на противолодочный корабль и пройтись взглядом по горизонту — проверить, нет ли других судов. Но то, что она увидела, ее просто ошеломило.
— Что за херь…
— Капитан?
— Там за «Робеспьером» — как будто столб дыма из воды. — Она несколько раз нажала на кнопку увеличения масштаба; приблизила картинку. Столб состоял из летящих частиц. — Только это не дым…

БУЕК

Третий буек всплыл на поверхность раньше графика, поскольку его балласт повредило винтом «Яббы-Даббы-Ду». Он пробился сквозь пучину и всплыл примерно в миле к югу от «Сьерры Миттеран».
Ярко-желтый конус был примерно шести футов в высоту, а его спиленную верхушку закрыли плоской водонепроницаемой крышкой. Как только буй встал ровно, баллоны с углекислым газом вытолкнули крышку. Раздался треск, словно горит целлофановая пленка, и в воздух вырвалось черное облако.
Не дым.
Жучки.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— С'est des locusies,  — сказал боевой компьютер. — Des locustes électriques .
— Саранча? — повторил Трубадур Пенсиас.
— Это еще что такое? — спросил Капитан Бейкер.
— Из-под воды летит Саранча — Электрическая. 
— Что во имя господа…
— Не знаю, — ответил Пенсиас, глядя на показания датчика. — Но они излучают радиоволны, как облако дипольных противорадиолокационных отражателей. Возможно, их цель — забить наш радар.
— А потом что? Воздушная атака?
— Либо ракетный удар. Или еще какая-нибудь невероятная хрень, которую способны изобрести только древолюбы. — Пенсиас посмотрел на тактический монитор. — Она движется к нам.
— А мы можем ее перестрелять?
Пенсиас пожал плечами.
— Пулеметы против насекомых не особо помогут, а ракеты «земля — воздух» пройдут сквозь рой. Авиационной поддержки, чтобы сбросить напалмовую…
— Périscope!  — предупредил компьютер. — Périscope dans l'eau аи trios-quatre-sept, distance cinq mille huit cents mètres .
— В воде перископ, — перевел Пенсиас. — 3–4—7, прямо у нас по жопе.
— Мостик! — заорал капитан.

ИСХОД 10:13—15

— И простер Моисей жезл свой на землю Египетскую, — декламировала Серафина, — и Господь навел на сию землю восточный ветер, продолжавшийся весь тот день и всю ночь. Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу. И напала саранча на всю землю Египетскую и легла по всей стране Египетской в великом множестве: прежде не бывало такой саранчи, и после сего не будет такой; она покрыла лице всей земли, так что земли не было видно, и поела всю траву земную и все плоды древесные, уцелевшие от града, и не осталось никакой зелени ни на деревах, ни на траве полевой во всей земле Египетской.
— Саттер, жучки, — сказал бледный Сэйлз. — Живой ниггер — это еще нормально, но вот жучки…
— Соберись, — сказал Саттер.
— Они летят за вами, — говорила Серафина. — Они прилетят и пожрут ваше суденышко, и вас пожрут, если не отпустите лемуров.
— Заткнись! — рявкнул Саттер. — Сэйлз, не слушай ее! Ни хера они нам не сделают.
Но Сэйлза это не успокоило.
— Саттер, я жучков не перенесу. Я энтомофоб.
— Они заползут тебе в нос,  — добавила Серафина.
— Я же сказал — заткнись! — Саттер шагнул к ней, чтобы подкрепить свои слова тычком винтовки, но споткнулся, поскольку двигатели «Сьерры Миттеран», взбрыкнув, перешли с холостого хода на полный. Пока Саттер выплясывал, стараясь удержать равновесие, дуло винтовки нырнуло вниз; Серафина сочла, что время подходящее, чтобы начать действовать, развела руки, распахнула одеяло и крикнула:
— Бобер, взять его!
Крик Сэйлса:
— Господи Иисусе! — долетел до самого мостика.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Капитан, «Робеспьер» только что увеличил мощность!
— Черт! — выругалась Уэнди Душегуб, поняв, что слишком надолго высунула перископ. — Рулевой, две трети вперед, лево руля, полный вниз. Уходи на глубину 120 метров и иди курсом 0–3—5.
— Есть, капитан, — ответила Лихо Макалпайн, — иду 0–3—5, полный вниз.
— Капитан, — сообщила Гвинэвир Бесподобли, — «Робеспьер» разворачивается. Возможно, они открывают торпедные аппараты.
— Полный вперед!
«Город Женщин» рванулся сквозь воду; когда они опустились ровно до 120 метров, «Сьерра Миттеран» начала их пинговать.
— Капитан…
— Знаю.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

— Relèvement du sous-marin trois-cinq-trois, distance six mille mètres .
— Они бегут, — сказал Пенсиас, — Combat, parez à lancer … 
— Погодите минуту! — и капитан Бейкер вытянул руку. — Мостик!
— Капитан, Надзимэ на связи.
— Снизь мощность до одной трети. Продолжай двигаться прямо по курсу 0–0—0.
— Что вы делаете? — спросил Пенсиас.
— Снижаю ход, чтобы вы пассивным локатором идентифицировали эту лодку. Стрелять мы в нее не будем, пока не узнаем, что это такое.
— Но…
— Подумайте, Пенсиас. Это точно не Дюфрен; даже если мы его еще не убили, он не мог так быстро оказаться сзади.
— Саранча уже близко. Если она может каким-либо образом обезоружить нас…
— Капрал, мы не будем стрелять по неизвестной цели. Идентифицируйте субмарину.
— Combat,  — сказал Пенсиас. — Pouves-vous classer le sous-marin? 
— Oui. Le sous-marin est de la classe Virago Terrible. C'est un batiment d'attaque britannique .
— «Страшная Девственница»? — спросил капитан Бейкер, опознав кое-какие французские слова.
— «Ужасная Мегера», — поправил Пенсиас. — Британская ударная субмарина… Combat, parez à lancer Chandelles Sauvages sur la Virago .
— Отставить! — скомандовал капитан. — Что вы, блядь, себе позволяете?
— А вы как думаете? Или вы считаете, что другая подлодка оказалась тут случайно? Британцы наверняка работают с Дюфреном. А если мы его еще не убили и позволим этой «Ужасной Мегере» уйти…
— Мы не вступаем в перестрелку с британской ударной субмариной!
— Но они могут помешать нам прикончить его!
— Paré à lancer , — сказал компьютер.
— Нет! — сказал капитан Бейкер. — Нон, компранде-ву? 
— Combat,  — начал Пенсиас.
— Нет! — Капитан Бейкер достал из кобуры пистолет. — Капрал Пенсиас, вы освобождены от должности. Отойти от панели!
ОЧИ Пенсиаса повернулись на Капитана и уставились ему в лицо, но сам он с места не встал.
— Я не шучу, мистер… — Капитан поднял пистолет, держа его для верности двумя руками.
— Ага, — кивнул Пенсиас. — Похоже, что нет. — Он поднял руки и вышел из круга экранов и приборов.
— А теперь велите ему выключиться, — приказал капитан Бейкер. — Данная операция завершена.
— Если ударная субмарина развернется и вернется…
— Выключайте.
— Sonnez collision ,— сказал Пенсиас.
Вой ревуна испугал капитана Бейкера только на секунду, но Пенсиасу этого хватило. Рука сжалась в кулак, между средним и указательным пальцем выступало листовидное лезвие; он прыгнул вперед и быстро сделал два пореза, один — на внешней стороне запястья, второй — над глазом. Капитан Бейкер выронил пистолет и рефлекторно дернулся назад; Пенсиас подошел ближе и ударом в пах сложил его вдвое. Затем ловко подхватил ладонями стремительно опускающуюся голову капитана и боком ударил ее о штурманский стол.
— Stoppez l'alarme , — велел Пенсиас. Ревун замолчал.
Включился интерком.
— На связи мостик, Надзимэ. Кто включил аварийную сирену?
— Глюк компьютера, — объяснил Пенсиас. — Капитан проверяет.
— А. Ну слушай, Тагор только что высунул голову и говорит, что у вертолетной площадки драка. Наверное, какие-то проблемы с потерпевшими, которых мы подобрали.
— Скажи Тагору, чтобы не беспокоился. — Пенсиас наклонился к лежащему у ног телу; ключ от шкафчика с оружием висел у Бейкера на ремне. — Я поднимусь через минуту и разберусь, что там.

ЛЮДИ ЗА БОРТОМ

— Сукин сын!
ДРУГ Бобер вцепился в голову Саттера, словно меховая шапка, натянутая на стальной обруч, и принялся долбить хвостом ему по носу. Подносчик снарядов упал на панель управления одного из бомбосбрасывателей; с кормы «Сьерры» скатился черный бочонок и взорвался в кильватере.
Сэйлз опустился на четвереньки, чтобы поднять уроненную Саттером винтовку; голая нога выбила ее у него из-под рук. Сэйлз поднял глаза и увидел, что над ним стоит Двадцать Девять Названий с резиновой рыбкой в руке.
— Откуда она у тебя? — поинтересовался Сэйлс.
— Из озера Виннатонка, — ответил Двадцать Девять Названий и измутузил его форелью.
Поплатившись волосами, Саттер отодрал ДРУГа Бобра от головы и принялся долбить его о палубу, пока тот не прекратил кусаться. Подносчик выпрямился, с трудом сопя распухшим носом. Он повернулся и предстал лицом к лицу с голым эскимосом в наступательной позе кунг-фу.
— Ты, блядь, шутишь, что ли? — сказал Саттер. Но Двадцать Девять Названий был вполне серьезен — гол, но серьезен. Он вздернул руки в первую позицию — «сражающийся кузнечик».
— Ну ладно, пидор! — зарычал Саттер, сам встав в стойку спиной к перилам корабля. — Ну, давай! Покажи, что там у тебя!
— Ладно, — ответил Двадцать Девять Названий. — Если хочешь. — Он крутнулся, нагнулся и помахал своей широкой задницей перед лицом у Саттера. Тот заморгал и утратил бдительность. Двадцать Девять Названий пригвоздил его задним пинком. — Самый старый трюк, — пояснил Двадцать Девять Названий, когда Саттер вывалился за борт. После чего выхватил из бункера на палубе спасательный плот, дернул за шнур, чтобы плот надулся, и перекинул через леера.
Носовая пусковая установка выстрелила двумя «Дикими Свечами»; зажигание сработало, они зашипели и понеслись над волнами на север. Когда «Свечи» выскочили, тут же подлетела саранча — ее пластмассовые крылышки шелестели, как конфетные обертки на ветру.
По большей части насекомых делали на Тайване. Дешевые роботы новой модели, их продавали сотнями, и в крохотных чипах было отпечатано несколько простейших команд — в данном случае: найти самый высокий объект и сбиться на нем в кучу. Такая саранча была безвредна — за исключением того, что ее покрытие отражало радиоволны, и задача ее заключалась в том, чтобы ослепить надводные сенсоры «Сьерры». Но среди этих тысяч была чертова дюжина насекомых поумнее — Моррис Каценштейн изготовил их вручную и назвал Сурово Антисоциальным Батареечным Отрядом Термитов-Саботажников, или САБОТСом. САБОТСы влетели в надстройки противолодочного корабля, выискивая уязвимые цепи управления, которые обеспечивали живучесть судна.
А остальная саранча уселась снаружи — на радиолокационных мачтах, антеннах, дымоходных трубах, крыльях мостика, иллюминаторах, орудийных стойках, клетке лемуров и на прочих вертикальных предметах. Одна акрида, у которой были проблемы с глазомером, попыталась устроиться на носу потерявшего сознание Сэйлза, поскольку он торчал из лица, словно клюв; подносчик снарядов резко очнулся, вскочил и с воплем:
— Господи! Иисусе! Жуки! — бросился в море.
— Люди за бортом, — констатировал Двадцать Девять Названий, выбрасывая второй спасательный плот.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— В море «Дикие Свечи», пеленг 2–0—9, — сообщила Гвинэвир Бесподобли. Выпущено две торпеды, дистанция 1800 и 2100 метров.
— Полный право руля! — приказала Уэнди Душегуб. — Полный вверх, до 50 метров! Контрмеры — на повороте выстрелить хлопушкой!
— Есть, капитан, полный право руля, полный вверх!
— Хлопушка в воде!
— Обе торпеды продолжают тем же курсом, — доложила Бесподобли. — Отвлекающий маневр.
— Рулевой, две трети вперед, право руля до курса 1–8—0. Управление огнем, готовность к внезапной стрельбе.
— Поворачиваю, капитан!
— Бесподобли, дай дистанцию и пеленг «Робеспьера».
— Пингую, Капитан… Пеленг «Робеспьера» — 1–9—2, дистанция — 7000 метров.
— Заполнить трубы один и три! Открыть внешние запирающие клапаны!
— Внешние запирающие клапаны открыты!
— Выровнять пеленг и огонь!
— Стреляю первой… стреляю третьей. Капитан, первая неисправна! Мотор не провернулся! Третья выпущена, ход нормальный.
— Чертовы «Шантеклеры»! Закрыть внешние запирающие клапаны и перезарядить.
— Капитан, «Дикие Свечи» сделали круг и пытаются снова взять цель! — предупредила Гвинэвир Бесподобли. — Пеленг «Диких Свечей» в данный момент — 0–0—6!
— Огонь еще одной погремушкой! Макалпайн, дергай влево!

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

Серафина вскарабкалась по одной из подпорок к лемурам. В клетке из плексигласа — кубе со стороной десять футов — была квадратная дверца, закрытая на два засова; стряхнув саранчу, Серафина отодвинула их и открыла дверцу. Один лемур высунул голову. Маленькое животное размером с крупную домашнюю кошку по виду напоминало обезьяну с мордой енота и большими желтушными глазами. Пушистый хвост с черными и белыми кольцами был длиннее самого тела.
Лемур закусывал листьями баобаба. В виде неуклюжего приветствия он попытался засунуть листик Серафине в ухо. Та со смехом отвела голову, и пуля прошла в дюйме от горла, а не насквозь.
Серафина услышала выстрел и почувствовала, как пуля пролетела мимо, но именно лемур — говоря строго, менее развитый примат — первым заметил опасность. Только проследив за его взглядом, Серафина заметила снайпера, расположившегося на ходовом мостике, — и он целился снова. На нем были причудливые выпуклые очки, и казалось, что рот у него измазан кровью; саранча кишела у него в волосах и сыпалась с плеч.
Лемур — для находящегося на грани вымирания вида он демонстрировал недюжинный инстинкт самосохранения — снова нырнул в клетку и закрыл дверцу. Серафина подождала еще три секунды, и на этот раз Пенсиас ее бы точно убил, если бы не возникшая перед прицелом саранча, из-за которой выстрел оказался неудачным.
— Лови меня! — крикнула Серафина, когда у ее уха прожужжала вторая пуля. Она отпустила подпорку и полетела вниз; Двадцать Девять Названий Снега — из него выйдет отличный бойфренд — подбежал и поймал девушку, пока она не успела удариться о палубу. Не сбавляя шагу, пронес ее вперед и опустил на ноги, когда они оказались за какой-то надстройкой, отделяющей их от снайпера. Пенсиас с досады выстрелил еще раз; пуля рикошетом отлетела от клетки, покрытой пуленепробиваемым плексигласом. Лемуры сбились в кучку и посмотрели друг на дружку, будто бы недоумевая, чего они такого сделали, чтобы заслужить столь недружелюбное отношение.
— Думаю, нам лучше спрятаться, — сказал Двадцать Девять Названий, когда ставил Серафину на ноги.
Она поцеловала его в губы и сказала:
— Думаю, ты прав. Где?
Вопрос не из легких. Можно втиснуться под бомбосбрасыватель, но там их точно будет видно. Прыгать за борт — тоже не самая разумная идея. Оставалось три варианта: бежать вперед вдоль левого борта, бежать вперед вдоль правого борта либо войти в надстройку через люк справа от них. Пока они раздумывали, люк распахнулся; Двадцать Девять Названий напрягся, готовясь к сражению, но это оказался лишь Белый Негр, который вышел драить палубу.
— Извините, — обратилась к нему Серафина. Белый Негр поставил швабру с ведром и выжидающе посмотрел на нее. Серафина показала на правый планшир. — Вы можете там минуточку постоять?
Белый Негр выполнил ее просьбу; как только он завернул за угол надстройки, Пенсиас отстрелил ему голову.
— Думаю, туда не пойдем, — сказал Двадцать Девять Названий. Открытая палуба по левому борту казалась не безопаснее, посему они зашли в люк, из которого появился Белый Негр. — Замка нет, — заметил Двадцать Девять Названий, прикрывая дверь за собой.
Они оказались в коротком коридорчике с несколькими выходами, включая узкий трап вниз с надписью «Chambres des Machines» . Казалось, от человека с дальнобойной винтовкой как раз лучше всего прятаться в крохотном и забитом пространстве под палубой, но гул двигателей звучал как-то инфернально, а на трапе было темно, поэтому они замялись. Дальше по проходу открылся еще один люк — на этот раз из него вышел не Белый Негр, а человек с пистолетом.
— Не туда, — сказал капитан Бейкер, когда Серафина и Двадцать Девять Названий собрались было рвануться вниз. — Капрал Психопат только что спустился под палубу на баке; думаю, он пробирается назад к двигателям.
Серафина уставилась на него.
— А вы что, разве не из плохих? — спросила она.
— Да, — ответил капитан Бейкер. Он провел по лбу тыльной стороной руки; от влаги собственной крови у него закружилась голова, и затошнило. — Да, я из плохих. Как и вы. Как и Дюфрен. Но Пенсиас… он не  такой, как мы с вами.

«ШАНТЕКЛЕР»

Возможно, со стороны Королевского флота было ошибкой назвать марку оружия в честь породы петуха. «Шантеклер», самая быстрая торпеда из когда-либо созданных, при боевых испытаниях в британском Северном море показывала исключительные результаты; но только после начала массового производства и размещения стало ясно, что такие характеристики торпеды показывают исключительно  в этом море. Двигатель «Шантеклера» оказался очень чувствителен к переменам температуры: в более теплой воде Средиземноморья и тропиков они часто уже через минуту перегревались и заклинивали; в водах Арктики обычно вообще отказывались работать; а в Атлантике, так сказать, проявляли темперамент.
Еще у «Шантеклеров» были проблемы с наводкой.
Мишень-то «Город Женщин» нашел быстро. За сонаром «Сьерры Миттеран» никто не следил, поэтому на мостик сигнал об опасности не поступил; Надзимэ продолжала идти курсом норд на одной трети мощности, так что любая торпеда-недоумок поняла бы, где цель. Но когда до «Сьерры» оставалась примерно миля, «Шантеклер» начал забирать влево. Не сильно; в самый раз.
В «Шантеклерах» использовался магнитный неконтактный взрыватель, готовый рвануть, когда подлетит к цели на тридцать футов. Торпеда «Города Женщин» прошла от «Сьерры Миттеран» в тридцати трех  по правому борту.
Пройдя лишнюю четверть мили, головка самонаведения попыталась разобраться, что же случилось с тем кораблем, в который она целилась. Может, он каким-то образом увернулся? Торпеда начала змеей вилять влево-вправо, надеясь вновь обрести цель; естественно, это не помогло, поскольку «Сьерра» была уже сзади  и с каждой секундой становилась все дальше. Но «Шантеклер» не сдался и, продолжая следовать курсом зюйд, нашел себе другую цель, по размеру — примерно с лондонский омнибус, который только что вылез из-под воды.

«ЕЩЕ ДАЛШЕ»

Моррис выбрался с биноклем на крышу спасательной капсулы, посмотреть, что там видно.
— Смотрится неплохо, — крикнул он вниз остальным. — Похоже, одна из моих фараонских хлопушек рванула раньше срока.
— Серафины не видно? — спросил Фило.
— Вижу спасательный плот, но на нем никого… погоди, на воде еще один плот, поближе к кораблю. И еще… Что, блин, это за люди?
— Моррис, — позвала Аста Уиллс, — а ты больше ничего в воде не видишь? Пеленг примерно 3–5—5?
— А ты что-то слышишь? — Главный сонар потонул вместе с «Яббой-Даббой-Ду», но на «Еще Далше» был дешевый набор шумопеленгаторов, купленных в магазине «Радио-Хижина», с которыми Аста могла вволю повозиться. — Чего хоть искать?
— Узнаешь, если увидишь. Я бы сказала, милях в двух.
И он увидел.
— Вот блядь! — сказал Моррис.
— Точно, — ответила Аста. — Я так и думала.

«СЬЕРРА МИТТЕРАН»

Капитан Бейкер отвел их к боевому информационному посту. По пути они почувствовали, что со «Сьеррой Миттеран» что-то не то; огни замигали, а четкий гул двигателей начал сбиваться и заикаться. На боевом посту компьютер разговаривал сам с собой.
— Répétez après moi:…Amiral Jones a déspensé beaucoup d'argent pour son nouveau cuirassé… Commandant Vendredi a coulé une frégate chinoise avec ses missiles Exocet… Mon tante Trudi a tué un lemantin avec son moteur hors-bord … 
— Систему глючит, — сказал капитан Бейкер. — Саранча?
Серафина кивнула.
— Вы уверены, что тут безопасно? — спросила она; в помещении было много темных углов.
— Может, и нет, — сказал капитан. — Поднимемся на мостик. Соберем всех здравомыслящих людей и…
Погас свет, мониторы тоже. С визгом жарилась аппаратура, щелкали предохранители, затем настала темная тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом «Сьерры Миттеран».
А — и еще один звук… равномерное тррр-щелк,  как автоматический фокус на фотоаппарате.
— Ложись , — рявкнул капитан Бейкер. Кто-то открыл огонь, и помещение осветили вспышки выстрелов. Серафина пригнулась, схватив Двадцать Девять Названий за руку, и бросилась бежать к ближайшему выходу, который ей удалось заметить, но тот не вел к мостику. Они на ощупь шли по коридору, который окончился кладовой; тогда они двинулись назад, по ошибке вышли через другой люк и оказались на баке.
За пусковой установкой «Диких Свечей», сидя на корточках, словно Будда под священным деревом, их поджидал Трубадур Пенсиас.
— Здоро́во! — сказал он.
— Но… — Серафина посмотрела через плечо; изнутри доносилась пальба.
— Это капитан? — спросил Пенсиас. — В кого он стреляет?
— В вас, — сказала Серафина.
— Наверное, я долбанул его по башке сильнее, чем собирался. — Носком ботинка Пенсиас прижал саранчу, ползавшую по палубе; насекомое попыталось бить крылышками, но ее моторчик на батарейке зажужжал и беспомощно защелкал.
Двадцать Девять Названий сжал руку Серафины и заскользил ногой назад, к люку за спиной.
— Слушай, эскимос, — сказал Пенсиас, наблюдая за ним через третий глаз прицела винтовки. — Закрой-ка дверь, пока я не решил, что буду убивать вас медленно. — От палубы отрикошетил предупредительный выстрел. — Закрой,  я сказал, а не лезь туда… Вот. А теперь идите сюда. — Указывая стволом, он сам сделал шаг в сторону, приказывая им сесть на его место под торпедным аппаратом. — Хорошо. Просто отлично… — Он начал передвигать скользящий затвор «ремингтона». — Просто отлично…
— Вы собираетесь нас пристрелить? — сказала Серафина.
— Ну да.
— Но почему?
— Нет, — ответил Пенсиас, — вот этого не спрашивай. — Он держал винтовку у бедра, а прицел и обе линзы ОЧЕЙ сфокусировались в одной точке на черной коже, идеально подходящей для входного ранения. — Даже не заговаривай  об этом.
О корпус корабля что-то громыхнуло, словно литавры. По ощущениям — удар торпеды, но без взрыва, только удар, будто тараном. «Сьерра Миттеран» сильно накренилась; Серафину и Двадцать Девять Названий сбило с ног, а Пенсиаса отшвырнуло в сторону, к правому планширу.
— Что?.. — недовольно воскликнул он; голова резко дернулась, ОЧИ перевелись на воду, которая вдруг оказалась намного ближе.
Оттуда на него уставилось чудовище. Гигантский кашалот — восемьдесят футов в длину, весом в сто тысяч фунтов, на его серую шкуру налипли ракушки, а над левым глазом проходил рубец, по размеру и форме точно соответствующий головке «Дикой Свечи». Сам же глаз был большим, холодным, безжалостным, зеленовато-желтым в крапинку и, по всей видимости, понимал, на кого смотрит.
Пенсиас завопил. Сражаясь с законами физики, он пытался вскарабкаться по наклонной палубе; кит поднял голову и с такой яростью выпустил фонтан, что вода ударила, как Судный день в котельной. Восемнадцатифутовый хвостовой плавник хлестнул по кораблю сбоку, снося переборки и своротив пулеметную стойку. «Сьерра» накренилась сильнее, едва не сделав оверкиль. Двадцать Девять Названий ухватился за основание торпедного аппарата, а Серафина ухватилась за Двадцать Девять Названий; Трубадур Пенсиас, у которого под рукой ничего не оказалось, хватался за воздух.
Корабль балансировал на грани, и Пенсиас понял, что не выдержит. Серафина видела, как это произошло. Капрал резко прекратил борьбу, вытянулся доской под острым углом к палубе; винтовку он сжимал в одной руке, в другой сверкнуло лезвие, Пенсиас обнажил зубы, повернулся и отдался силе притяжения. Он заскользил к планширу и катапультировался через борт, стреляя на лету.
Всплеска не последовало.
«Сьерра Миттеран» выпрямилась, по крайней мере — попыталась; качнувшись назад, окончательно выровняться она не смогла, а встала с пятиградусным креном. Кит еще разок шандарахнул по корпусу хвостом на прощанье. Ударом пробило еще два отсека, и пятиградусный крен стал пятнадцатиградусным. С кормы сбросили еще один спасательный плот; это Надзимэ с Тагором все надоело. Через несколько секунд за ними последовал и механик Чаттержи.
Серафина и Двадцать Девять Названий медленно поднялись на ноги. Двадцать Девять Названий заметил на палубе красное пятно — там, где вывалился Пенсиас, — и пошел посмотреть. Для крови жидкость казалась недостаточно густой, он попробовал пальцем, поднял каплю к носу, понюхал. Пахло водой. Двадцать Девять Названий решил, что волноваться по этому поводу не стоит.
— Эй, — позвала Серафина. — Лекса едет.

«ЕЩЕ ДАЛШЕ»

— Как-то это нечестно, — сказал Моррис, глядя на несущийся к ним «Шантеклер». Фило вылез к нему на крышу, за ним Норма, а потом из-за того, кто полезет следующим, начали толкаться палестинцы. Хотя это не имело никакого значения; торпеда приближалась со скоростью сто семьдесят футов в секунду, и ей оставалось лишь полмили, так что из зоны поражения не успел бы выбраться даже олимпийский пловец.
Но все же забавно, о чем думает человек, когда над ним нависает смерть. Моррис по-прежнему держал в руке дрейдл, время стремительно убегало, а он вдруг осознал, что таращится на деревянный кончик волчка, силясь припомнить, первые буквы какого высказывания отпечатаны у него по бокам.
Посмотрим. Нун, гимель, хей  и пэй.  Нун-гимель-хей-пэй, это… ну-ка…
— Нэс гадоль хай по,  — произнес Моррис вслух, и стоявший рядом Фило затаил дыхание.
— Господи, — сказала Норма Экланд. — Слава богу…
— Что? — спросил Моррис.
— Она остановилась, — ответил Фило. Меньше чем в сотне ярдов от них след торпеды рассеялся и исчез.
— Пингование прекратилось! — закричала снизу Аста Уиллс. — И шум двигателя тоже! Слушайте, я думаю, у нее кончилось топливо!
— Моррис, — спросил Фило, — а что это ты только что сказал?
— Нэс гадоль хай по,  — ответил тот. — «Великое чудо было здесь». Так на Хануку говорят. — Он посмотрел на воду, в то место, где исчезла торпеда, глянул на дрейдл, потом снова на воду. — Да не, не может быть.
— Хм-м, — ответил Фило.

«ГОРОД ЖЕНЩИН»

— Их ударил кит? — спросила Уэнди Душегуб.
— Ну, судя по звуку, да, капитан. Двигатели «Робеспьера» окончательно остановились, и я слышу, как подпалубные пространства заливает вода. Кит уплывает назад к стаду.
— А что случилось с нашей торпедой?
— По всей видимости, она промахнулась. В последний раз она пинговала откуда-то с зюйда, но взрыва не было… погоди. Новый объект!
— Что на этот раз? — сказала Душегуб. — Дистанция и пеленг?
— Почти точно над нами, но забирает на зюйд-ост… Кровавая Мэри говорит, что это дирижабль.
— Да, конечно. Дирижабль. Ну естественно.
— Восемь газотурбинных двигателей, летит невысоко над водой, еще слышно, как фонит громкоговоритель, очень пронзительно, чуть ли не ультразвук — как та высокая частота, которой отгоняют насекомых…
— Капитан? — позвала Лихо Макалпайн. — Когда мы сможем вернуться в Англию?
— Чем, блин, скорее, — ответила Уэнди Душегуб. — С меня хватит. Две трети вперед.
— Какой курс?
— Нахер отсюда. Вчера.
— Есть, капитан!

21

Он поднял палец и подмигнул мне:
— Но представьте себе, молодой человек, что у одного из моряков есть крошечная капсула, а в ней — зародыш льда-девять, в котором заключен новый способ перегруппировки атомов, их сцепления, соединения, замерзания. И если этот моряк швырнет этот зародыш в ближайшую лужу?..
— Она замерзнет? — угадал я.
— А вся трясина вокруг лужи?
— Тоже замерзнет.
— А другие лужи в этом болоте?
— Тоже замерзнут.
— А вода и ручьи в замерзшем болоте?
— Вот именно — замерзнут! — воскликнул он. — И морская пехота США выберется из трясины и пойдет в наступление!
Курт Воннегут, «Колыбель для кошки»

«ПОКУПАТЕЛЬ, БУДЬ БДИТЕЛЕН»

В поезде, на котором она возвращалась в Нью-Йорк, мест для курящих не было. Джоан сидела в самом конце вагона-салона с нетронутой чашкой кофе, на коленях лежала газета, в которую был завернут пистолет. К ней хотел подсесть юный священник, но она взглядом дала ему понять, что лучше этого не делать; когда в вагон вошел Автоматический Слуга, который принес продукты для бара, Джоан его чуть не расстреляла. Она только-только увернулась от полиции на вокзале Атлантик-Сити, и ей нестерпимо хотелось закурить, чтобы успокоиться, так что понятно — Джоан была не в самом миролюбивом настроении.
На Айн же напала болтливость.
— Вы мне так и не сказали, почему развелись с Гарри Гантом, — вдруг вспомнила она, за десять минут до прибытия на Гранд-Сентрал.
Джоан вздохнула:
— Айн, вы всегда такое странное время выбираете для личных вопросов.
— Я по природе любознательна, — сказала Айн. И добавила — не столько для угрозы, сколько просто констатируя факт: — Может, вы проживете недолго и не успеете рассказать.
Джоан снова вздохнула, потом пожала плечами и ответила:
— Водопады Плесси. Краткий ответ — я развелась с ним из-за Водопадов Плесси.
— Водопады Плесси?
— Хотя на самом деле нет, — продолжила Джоан, решив, что лучше поговорить — все же какое-то занятие. — Водопады Плесси стали только поводом, последней соломинкой. По правде говоря, за эти девять лет я устала. От Гарри, от компании. Да вообще-то это одно и то же.
— Его дело — это продолжение его личности, — одобрительно кивнула Айн. — Так и должно быть.
— Должно или нет — не знаю, но так есть.
— А от чего именно вы устали?
— От всего, — ответила Джоан. — От рутинной фигни. Понимаете, правление Ганта было организовано по классической модели дисфункциональной семьи с тремя родителями. Я была такой суровой мамашей, которая постоянно пилит детей на тему убрать в комнате, играть честно, не позволять собаке ссать на соседский газон — и в то же время хвалится перед остальным миром, какие они расчудесные, просто самые лучшие дети, о которых мать только и может мечтать. А Клэйтон Брайс был отцом, который детей портит, подрубая мой авторитет на каждом повороте: подсовывает полтинник, чтобы они могли сходить в кино вместо прополки сада, побуждает пробиться в Малую бейсбольную лигу всеми правдами и неправдами, говорит, что на самом деле  не обязательно рассортировывать все сдаваемые бутылки… Разумеется, если спросить Клэйтона, он наверняка бы сказал, что это я плохо влияю на детей, что я идеалистка и не даю им увидеть настоящую жизнь…
— И в этой извращенной аналогии, — предположила Айн Рэнд, — сам Гант — третий родитель?
— Номинальный глава семьи, — согласилась Джоан. — Но, по сути, Гарри был отсутствующим отцом: большую часть времени он проводил либо в сарае, ковыряясь со своим последним хобби, либо в сиротском приюте — выбирая новых детей, о которых нам с Клэйтоном заботиться… Именно это, конечно, меня ни хрена не удивляло, я ведь знала, в какую семью вступаю, так что грех говорить, будто меня не предупредили… Да это было и не так уж плохо, по крайней мере — поначалу. Несмотря на все мои жалобы и дурные предчувствия, за первые три года работы с Гантом я, наверное, сделала куда больше хорошего, чем за всю оставшуюся жизнь. Одни соглашения о защите окружающей среды в Африке стоят всего того раздражения и сомнений в собственных силах, которые я испытала.
Айн изобразила изумление:
— Сделали что-то хорошее? На капиталистическом предприятии?
— Дешевый ход, Айн, — ответила Джоан. — Только из-за того, что я не согласна, будто эта система выше всякой критики…
— О, да, конечно, давайте раскритикуем теперь капитализм! Но если взять тоталитаризм, и социализм, и массовое попрание прав человека…
— Вы хотите дослушать до конца или нет?
— Прекрасно! — Айн капризно сложила руки на груди.
— Ну вот… короче, первые три года мне весьма неплохо работалось, — продолжила Джоан, — но «Промышленные Предприятия Ганта» росли, производство становилось разнообразнее, появлялись новые отделения, новые продуктовые линейки — новые дети, — и через некоторое время я заметила, что пользы от моих стараний становится все меньше. Изменения происходили постепенно, но шаг за шагом и я перешла в другую колею — стала больше заниматься минимизацией урона, решением внутренних проблем компании, которые, начать с того, вообще не должны были возникать.
— Какого рода проблемы?
— Ну, например, когда Клэйтон Брайс отказывался вкладывать деньги в то, чтобы «транзитные молнии» отвечали всем федеральным законам по охране окружающей среды и безопасности. Или когда один из протеже Клэйтона из Отдела трудовых отношений попытался дать взятку боссу профсоюза, чтобы нам позволили составлять команды укладчиков из одних андроидов. И после того, как нас потащили в суд по обвинению во взяточничестве, между Департаментом общественного мнения и Творческой бухгалтерией разгорелась настоящая война.
— А что с Водопадами Плесси?
— Помните Канал Любви?
— Название слышала, — сказала Айн. — Какая-то история про то, как штат возбудил дело против химзавода, да?
— Да, что-то вроде. — Джоан уныло улыбнулась. — А Водопады Плесси — такая же история, только в конце 90-х. Это было — по крайней мере, когда-то — болото площадью двадцать акров на севере штата Нью-Йорк.
— Болото — это водопады?
— Через болото бежала речушка; в одном месте был четырехфутовый перепад, отсюда и название. Болото находилось за химзаводом по производству пластмасс, в 50-х его частично начали осушать, чтобы устроить свалку отходов. Очень ядовитых канцерогенов — там было более двух сотен видов, упакованных в металлические бочки по 55 галлонов, не защищенные от ржавчины.
— Канцерогены? — переспросила Айн. Она подчеркнуто неспешно затянулась через мундштук. — То есть так называемые  вещества, способствующие возникновению рака?
Джоан не сразу поняла.
— Погодите, — сказала она, — вы же не хотите сказать, что до сих пор не воспринимаете предупреждения Минздрава серьезно?
— Статистические данные, на которых базируется их предупреждение, ненаучны, — ответила Айн. — И потому не являются объективным доказательством.
— Да? А что же является?
— Рациональные наблюдения. За причинами и следствиями.
— То есть если русский философ полвека курит по две пачки в день, а потом наблюдаешь, как ей вырезают пораженное раком легкое? Такие причины и следствия?
— Те полвека ежедневно случалось множество различных событий, — самодовольно возразила Айн. — Каждый день над нами проходит луна. Если уж вам так нравится полагаться на ненаучные статистические связи, почему бы не списать мой рак на нее? 
— Потому что луну вы не вдыхали, — ответила Джоан. — В лунном свете не содержатся известные яды, вроде никотина и цианида, и когда впервые попадаешь под его воздействие, кашлять не начинаешь. Если обрить крысу и оставить ее под лунным светом, у нее не образуются кожные вздутия, но если по ней мазнуть сигаретной смолой…
— Заканчивайте давайте вашу чертову историю! — прорычала Айн.
— С радостью, — сказала Джоан, бросив тоскующий взгляд на голограмму «Мальборо» в мундштуке Айн. — К середине 60-х Водопады Плесси полностью осушили и заставили бочками с токсичными отходами. Бочки запечатали глиной, на глину набросали земли, посадили травку и кустики, чтобы смотрелось посимпатичнее, а потом, в 1975 году, продали все двадцать акров городку Кривые Ворота по договорной цене — всего за один доллар. Акт продажи включал пункт о передаче всей последующей ответственности за данный участок покупателю. Был еще и абзац, говорящий, что там захоронены «производственные отходы», но их состав и количество не указывались. Члены городского правления вопросов не задавали; они заключили сделку и построили на этом участке среднюю школу и спортивное поле… Примерно двадцать лет после этого все шло отлично. Такой срок понадобился, чтобы влага размыла глинистое покрытие и начала разъедать бочки. А потом все ученики разом начали болеть: необъяснимые головные боли, сыпь, воспаления глаз, респираторные и нервные расстройства, иммунодефицит и куча других симптомов; уровень подростковой беременности в городе резко снизился — и не потому, что они перестали беременеть, а потому, что стало куда больше выкидышей, хотя такая беда, пожалуй, была к лучшему. А преподаватели, которые приезжали в школу раньше и сидели там дольше, чувствовали себя еще хуже… Школу Водопадов Плесси закрыли, потом снова открыли и опять закрыли. Химзавод тщательно замел следы, так что на полное расследование ушло три года и сорок девять повесток в суд. Первый иск был подан в 1998-м, а затянулась битва до нулевых. В конечном итоге компания обанкротилась и вышла из дела, что для города стало пирровой победой, поскольку местная экономика зависела от этого завода. Так что из дела вышел и городок Кривые Ворота.
— Вот видите? — сказала Айн. — Поэтому  нужны частные школы… но вы продолжайте. Как сюда вписываются «Промышленные Предприятия Ганта»?
— Так же, как и граждане Кривых Ворот, — ответила Джоан. — Посредством небрежения эпического размаха. Окончилось разбирательство тем, что компания согласилась принять данный участок у Водопадов Плесси обратно и очистить его. Но потом компания прекратила существование, так что вся грязь осталась. Токсичную школу попросту обнесли забором и забросили. Кривые Ворота стали городом-призраком… Потом, лет через двенадцать, когда об истории Водопадов Плесси перестали трубить в СМИ и все об этом позабыли, кроме статистики раковых заболеваний, там оказался Гарри Гант, искавший недорогой подержанный завод. У Гарри тогда родилась идея прозрачных тостеров — с прозрачными боковыми панелями, то есть чтобы человек заметил, если хлеб начнет подгорать, — и до него доползли слухи о том, что на севере стоит такой брошенный завод. Правда, это был завод не для электроприборов, но против цены было не устоять, и сделка состоялась.
— И он не проверил, почему завод заброшен?
— Ну, он должен был это сделать — то есть кто-то должен был, — но после Пандемии брошенная недвижимость никого не удивляла, так что Гарри ограничился самым очевидным выводом. И опять же не устоял против цены: по закону об освоении, введенному после Пандемии, чтобы стать владельцем, «Промышленным Предприятиям Ганта» достаточно было лишь выплатить налоги на собственность и заплатить штату за оформление документов. Именно это мы и сделали; и буквально в тот самый день, когда мы вступили во владение, кто-то из Юридической службы Ганта нашел вырезку о том скандале на Водопадах Плесси.
Поезд, сбавляя скорость, подъезжал к вокзалу Гранд-Сентрал; Джоан положила руку на пистолет, чтобы он не соскользнул. И продолжила:
— Так что великолепная сделка в итоге оказалась не такой уж великолепной. «Промышленные Предприятия Ганта», не зная того, стали хозяином гнойного токсичного ужаса.
— Но ведь не Гант  должен за это отвечать, — возразила Айн.
— По документам все было иначе, — ответила Джоан. — Уж не говоря о правиле «покупатель должен быть бдителен».
— Но ведь это владельцы химзавода не выполнили обязательств и не очистили Плесси, так…
— Какой химзавод? Никакого химзавода уже не было. Как юридическое лицо он не существовал, все его бывшие администраторы на «золотых парашютах» улетели на пенсию в деревеньки Палм-Спрингс и Флорида-Киз. Можете быть уверены, мы хотели их разыскать, но на это потребовалось бы много времени и судебных издержек, и даже если бы мы отсудили у них все до цента — что маловероятно, — это все равно бы не покрыло стоимости очистки.
— Почему? Насколько это дорого при современных технологиях?
— По приблизительным оценкам, триста-четыреста миллионов.
— Долларов? 
— Ну естественно. И то, если начинать сразу, — ибо, когда имеешь дело с промышленной свалкой, чем дольше откладываешь, тем выше цена. Этот фактор тоже следовало учесть: пока мы решали, как поступить, отходы занимались своим делом. Металлические бочки продолжали разлагаться, глина размывалась, выпуская все больше химикалий в почву и грунтовые воды, так что яд распространялся… а в Кривые Ворота стали возвращаться люди.
Поезд остановился. Пассажиры двинулись к выходу, но Джоан продолжала сидеть, глядя из окна на платформу.
— Неудивительно, — сказала она, — что в компании пошли серьезные споры на тему того, что делать. Я думала: ладно, мы обожглись, это очень плохо, но давайте теперь как взрослые люди решим проблему, пока положение дел не ухудшилось…
— Вы хотели, чтобы Гант заплатил за очистку?
— …и потом попытался бы возместить убытки, да. По моему мнению, единственный способ сделать что-то быстро, если делать вообще, — это делать самому, поскольку отлагательства подразумевали увеличение затрат, к тому же люди снова могли начать болеть, так что в той ужасной ситуации это была самая безвредная альтернатива. И не сказать, чтобы мы не могли себе этого позволить. Да, четыреста миллионов — большие деньги, но частично мы могли бы покрыть расходы за счет рекламного бюджета на ближайшие годы. Если правильно разрулить ситуацию, репортажи об очистке возместили бы нам недостаток рекламы, к тому же мы могли бы увеличить стоимость этих тостеров и позиционировать их как экологически грамотную продукцию. А уладив дела со свалкой, можно было начать поиск бывшей администрации той компании и поработать сборщиками долгов. Все равно, конечно, мы бы остались в убытке, но такова жизнь… Ну а Клэйтон Брайс считал, что я спятила. «Не наша вина, не наша забота» — такова была его позиция. Он думал, что можно аннулировать переход завода в нашу собственность на основании того, что хозяева, сбежавшие с Водопадов Плесси, при Пандемии не погибли; так что мы окажемся свободны, свалив проблему обратно на штат. Очистка и финансовое преследование виновников станет правительственной проблемой.
Айн удивилась:
— И вы не  согласились?
— Не поймите меня неправильно, — сказала Джоан. — Не то чтобы я принципиально отказывалась от участия правительства, но предложение Клэйтона подразумевало очередную длительную задержку, а учитывая потенциальную угрозу здоровью населения, думаю, это было неприемлемо. К тому же в правительственной помощи мы не нуждались; мы были не такой уж и бедной корпорацией — да, нам не повезло, но мы бы справились, и, может, это даже принесло бы пользу. Но Клэйтон возразил, что мы бизнесом занимаемся не для того, чтобы приносить пользу, а для того, чтобы получать прибыль, и ни за что не будем платить четыреста миллионов за уборку чужого дерьма.
— А что сказал Гант?
— Гарри сказал, что он надеется, что мы с Клэйтоном уладим проблемы с Водопадами Плесси вовремя, чтобы он смог выпустить тостеры ко Дню матери, поскольку видно было, что к Рождеству нам точно не успеть.
— И тогда вы ушли?
— Тогда я, наверное, начала об этом думать. Но сначала провела еще пару раундов с Творческой бухгалтерией. Мы с Клэйтоном наняли себе по команде оценщиков, чтобы повторно исследовать свалку. Ученые Клэйтона сказали, что стоимость очистки составит от полумиллиарда, но отходы «стабилизировались», так что спешить не обязательно; а мои — что, возможно, удастся договориться на триста с мелочью, но было очевидно, что химикалии расползаются за пределы своих двадцати акров, так что время дорого… После этого мы решили, что следует посмотреть на Водопады самим. Ну, то есть я решила, а Клэйтон счел нужным поехать со мной, чтобы я не могла соврать. Мы и Гарри с собой потащили, надеясь, что он нас рассудит, когда случится неизбежное. Мы взяли с собой еще двух ученых — одного из «Юнион Карбайд», другого из компании, работающей на контрактной основе на Агентство по охране окружающей среды. Кто кого позвал, догадайтесь сами.
— И что вы обнаружили, добравшись до школы?
— Мы до нее так и не добрались, — сказала Джоан. — В этом не было нужды. Мы поехали в Кривые Ворота на выходные; примерно в то же время года, за несколько недель до Дня благодарения, но зима пришла рано, на земле уже лежал свежий снежок. И вот мы едем словно по рождественской открытке, всюду нетронутый белый покров, по-настоящему красиво — только слишком тихо. Почти во всех домах темно, во многих окна забиты досками. А потом, примерно за полмили до школы, мы увидели у дороги эти деревья…
— Погибшие?
— Нет, здоровые. Это-то и было странно: невероятно здоровые, с бутонами и молодыми листиками. В ноябре. В тридцать градусов. — Джоан машинально зажгла в опустевшем вагоне сигарету. — Вы знаете, что деревья чувствуют температуру корнями? Так они узнают, что за время года; когда в марте или апреле земля разогревается, они понимают, что пришла весна… Так вот, а их обманули. На углу жилого квартала был скверик, в котором росли эти три дерева — по центру, где растаял снег; вместо него там росла трава. Ученые вылезли из машины проверить, и выяснилось, что на земле — 115 градусов. Деревья с травой думали, что лето. Но, разумеется, теплой была только земля; на ветках все равно лежал снег, а раскрывающиеся листья замерзали… Эксперт из «Юнион Карбайд» сказал, что причина может быть в чем угодно: может, канализацию прорвало, может, газопровод потек. Представитель Агентства по охране окружающей среды считал, что участок слишком велик для прорванной коммунальной трубы, — по его мнению, химическая реакция пошла в самой почве, и пары буровых проб хватит, чтобы определить вещества, а если они окажутся токсичными — то и вероятный источник. Но Клэйтон запрыгнул в машину, заявив, что, на его взгляд, пробы брать незачем, поскольку очевидно, что вещества не токсичны — деревья-то живы, правда? — а я сказала, что, если он искренне верит в это, пусть возьмет немного земли в рот… Потом я заметила, что Гарри в дискуссии не участвовал, и стала высматривать, где он и чем занят. Он тихонько стоял у обочины, смотрел на деревья, с таким выражением… я его тут же распознала. В этом можешь не сомневаться. По лицу было видно, что у него только что родилась очередная клевая идея. И через секунду я уже догадалась, в чем она заключается… И вот мы стоим на углу этой отравленной улицы, в районе, где раньше играли дети и где, если Клэйтон добьется своего, они снова скоро будут играть, — а Гарри может думать только об одном: «Ух ты, интересно, можно ли это как-нибудь упаковать».
Айн не поняла:
— Упаковать эту недвижимость?
— Нет, — ответила Джоан. — Этот «эффект». Чтобы деревья зеленели зимой. Ну, сделать какой-нибудь покупной наборчик, нагревательный элемент, который достаточно будет закопать в саду, если вдруг захочется встретить Новый год на лужайке среди распускающихся листиков. Разве это не клево… — Она вздохнула, тяжело и протяжно. — Я даже не разозлилась — то есть не сильно. Я просто поняла, что… устала. Месяц или два до этого я, наверное, пожала бы плечами и сказала: ну таков уж Гарри. Но тут я, наверное, достигла предела. Девять лет… даже университетские преподаватели получают годичный отпуск после семи лет работы, а им приходится иметь дело только с теми клевыми идеями, которые надежно заперты в книгах… Мы покатались по району, нашли еще несколько горячих участков, взяли образцы почвы — все оказалось очень токсично, все промышленные отходы — и вошли в несколько заброшенных домов. В подвалах обнаружились какие-то жидкости, которых боялся даже парень из «Юнион Карбайд». Может показаться, что это решило бы дело, но я-то все хорошо понимала; мы вернулись домой, я подождала, и естественно, в понедельник же утром Клэйтон вернулся к своей песне: «Это не наша вина, не наша забота». Словно мы никуда и не ездили. Я пошла поговорить об этом с Гарри и застала его в кабинете с саженцем вишни в горшке и коробкой устройств для согревания рук. Он попросил меня зайти через двадцать минут, а я: «Все, с меня хватит». Собрала вещи и ушла еще до обеда. Вернулась домой, позвонила Лексе, в отдел здравоохранения штата и на «Си-эн-эн».
— А развод?
— Это случилось несколько месяцев спустя, когда я убедилась, что возвращаться на работу не собираюсь, — хотя шансов на это особо и не было, после того как я на них донесла. Я решила, что разрыв должен быть полным, и Гарри понял. Он немного расстроился, еще немного разозлился, но вел себя прилично. Очень  прилично, — сказала Джоан, вспомнив о неожиданном выходном пособии и пенсионном обеспечении, а также — и это уже далеко не в первый раз — спросив себя, каково было Клэйтону Брайсу подписывать эти чеки. Я решила годик отдохнуть, попутешествовала, купила Святилище, потом увидела объявление в «Таймс» и устроилась в канализацию. Как епитимья.
— Епитимья, — фыркнула Айн. — Вы девять лет «боролись с оттенками серого», а когда стало невмоготу, ушли и устроились на самую черно-белую работу, где нет ни сложностей, ни компромиссов…
— Хм-м, — ответила Джоан. — Хм-м, ну, да…
— …потому что знаете, хоть и стараетесь это отрицать: компромисс — зло, а попытки общаться с людьми, не разделяющими ваши ценности, — пустая трата времени.
— Ну да, но видите ли, Айн, вот вы опять — высказываете поначалу хорошую мысль, а потом перегибаете палку и все портите. Лишь из-за того, что на работе у Ганта я слишком много нервничала, это не значит, что я зря потратила время. Я же сказала вам — я там много хорошего сделала. Не так много, как хотелось бы, но все же…
— Но вы ушли!
— Я вымоталась.
— Именно! А вы бы не вымотались, если…
— Если что? Если бы все работники «Промышленных Предприятий Ганта» разделяли мои ценности? Разумеется, но в жизни такого не бывает. Что я, по-вашему, должна была делать? Пристрелить Клэйтона Брайса, как канализационную крысу, за то, что он отказывается смотреть на мир так же, как смотрю на него я? — Джоан замолчала и немного подумала. — Хотя, конечно, от тела было бы легко избавиться в одном из подвалов Кривых Ворот…
— Какой ужас! — воскликнула Айн.
— Ну вот и хватит мне тут про черное и белое, — ответила Джоан. — Но отказ от переговоров тоже не действует. Когда я ушла, колесики в «Промышленных Предприятиях Ганта» не остановились — наоборот, дела у компании идут хорошо как никогда, а единственное изменение заключается в том, что мою точку зрения теперь никто не представляет. А Водопады Плесси? Там до сих пор свалка. Мы с Лексой привлекли к ней достаточное внимание прессы, так что люди туда не стали возвращаться, но больше ничего так и не сделано. Штат отказался аннулировать переход участка в собственность Ганта, Ванна Доминго все еще оспаривает это решение в суде. А токсичные отходы из бочек все текут.
— Но так было бы в любом случае. Вы же сказали, что Клэйтон отказывался платить за очистку…
— …а когда я ушла, никто ему и не противостоял. Но если бы я осталась, продолжила борьбу, то… кто знает?
— Значит, вы жалеете, что ушли из компании?
— Меня по-прежнему гложет совесть, — ответила Джоан. — За то, что не хватило сил и терпения. Но я бы не сказала, что жалею, поскольку мне действительно нужно было отдохнуть. Но теперь я снова набралась сил, и в последние дни думаю о том, что готова провести еще несколько раундов. Разумеется, если выживу сегодня. — Джоан пожала плечами.
Айн покачала головой.
— Вы такая противоречивая, — сказала она. — Я даже и не знаю, с чего начать распутывать вашу патологию.
— Тогда и не надо, — ответила Джоан. Она бросила бычок в холодный кофе. — Просто любите меня такой, какая я есть, пока я у вас есть. Что, возможно, ненадолго. 
— А вот это, — заметила Айн, — верно.
Поезд опустел, двигатель затих. На платформе тоже никого не осталось — по крайней мере, Джоан никого не видела. Пора двигаться. Она встала, заткнула пушку за пояс — предварительно проверив предохранитель, — подняла Лампу Айн и осторожно прошла в конец вагона. Нажала на кнопку открытия двери и ступила на платформу.
После этого события стали развиваться очень быстро.

ПОШЛИТЕ ЕГО СЮДА

— АAAAAAAAAAAAAAAA…
— Вот, — сказал Паяц Нимиц, держа пинцетом скобку для языка. Больше, правда, эта штука была похожа на репейник, чем на скрепку: полая пластмассовая бусинка с иглами и колючками, выпрыскивающими в назначенное время яд-воспалитель. — Сирийцы придумали, — сообщил Мотли. — На тот случай, когда пытают пленника и он уже готов все рассказать, но они считают, что еще слишком рано… — Он бросил скрепку в раковину. — Я сделаю укол и прополощу лекарством, это должно помочь снять опухоль.
— А-и-о, — сказал Клэйтон Брайс, и глаза у него увлажнились от благодарности. После спасения он вообще стал очень эмоциональным.
— Как он? — спросила Змей. Она положила саблю на складную гладильную доску и принялась ее точить оселком. «Кольт» и пушка лежали поблизости. Каменный Монах стоял внизу, охраняя входную дверь в Святилище.
— Ему надо отдохнуть, — ответил Нимиц, роясь в сумке с медикаментами. — Похоже, он не спал несколько дней. К тому же он наверняка почти ничего не ел, по крайней мере — твердую пишу.
— Не знаю, безопасно ли ему здесь отдыхать, — сказала Змей. — Когда ты его полечишь, нам, наверное, лучше…
Зазвонил телефон.
— Возьми трубку, — сказала Змей, и уже было добавила «Джоан?», но ее затопила безжалостная волна рэпа. По крайней мере, исполнялось как рэп, хоть слова и не рифмовались:

Думаю, всем ворам
Надо поотрубать руки
Как говорится в своде Хаммурапи
(В своде-своде-своде Хаммурапи)
Или издать закон
Как например в Техасе
Где можно убивать при защите собственности
(В своде-своде-своде Хаммурапи)
Вот это будет средство устрашенья!

Клэйтон Брайс съежился, узнав собственный искаженный голос. Потом другой голос закричал:
— Ладно, ладно, убавь звук! 
Рэп стих.
— Алло?  — сказал этот новый голос.
— Кто это? — спросила Змей.
— Мэм, это полиция. У меня ордер на арест Клэйтона Брайса. Пошлите его сюда, к выходу, я отрублю ему руки.  — На фоне послышалось кудахтанье и гиканье, но говорящий сохранял серьезность.
— Какие же полицейские отрубают руки?
— Пауэлл-617, мэм. Автоматический отдел Полицейского управления Нью-Йорка. Мэм, еще должен предупредить, что, если вы будете препятствовать действиям полиции, наказание будет очень суровым. Если… 
— Вешай трубку. — Змей схватила «кольт» и пронеслась по холлу, вбежала в комнату Джоан, окна которой выходили на улицу. У Святилища собралась толпа линчевателей — штук сорок Автоматических Слуг, все разодеты как торговцы наркотиками или насильники из какой-нибудь голливудской уличной драмы XX века про жизнь в гетто. Многие были вооружены «узи» или «АК-47», но один насильник с золотыми зубами, стоящий впереди всех, держал в руках мачете; на голове у него была сдвинутая набок бейсболка, а на шее, как медальон, висели большие стенные часы. У его ног стоял переносной магнитофон размером с корзину гильотины.
Офицер Пауэлл-617 стоял чуть поодаль линчевателей, крутя в руке мобильник, одолженный у кого-то из наркоторговцев. Но потом Большие Часы заметил в окне Змея.
— Йоу, йоу, — поприветствовал он и показал на нее пальцем, сверкнув золотыми зубами. — Эй, коп!
Пауэлл достал мегафон.
— Эй вы там! — крикнул он. — У нас ордер на арест Клэйтона Брайса! Пошлите его сюда!
— Ага, — сказал Большие Часы и взмахнул мачете, будто разминаясь, — давайте сюда этого засранца.
— Они перекрыли улицу с обеих сторон, — сообщила Змей, когда в комнату вошли Паяц и Клэйтон. — Лучше вызвать настоящую полицию.
— Не могу, — сообщил Паяц. — Телефон отрубился.
— Тогда открой мне окно.
Нимиц поднял раму, и Змей закричала толпе:
— Мистер Брайс находится под защитой этого дома! Вам его не видать! А теперь убирайтесь отсюда, пока у вас не возникли проблемы!
Насильники рассмеялись в ответ.
— Отсутствие согласованности негативно сказывается на сообществе, — предупредил Пауэлл-617. — К тому же нас больше. Отдайте Клэйтона, иначе мы заберем его силой — а если мы будем вынуждены применить силу, то лично вам придется похуже, чем ему.
Змей подняла револьвер и взвела курок, чем вызвала еще больше смеха.
— Йоу, сука! — крикнул Большие Часы. — Выходи сюда, и я выебу  тебя этой штукой! — Он взвыл и упал, потому что его дважды ранили — Змей в грудь, а Каменный Монах в голову, потому что целился в источник сквернословия.
— Очень грустно, — сказал Пауэлл-617. Стоявшие за ним сорок семь Электронегров переключили оружие на полную автоматику.
— Ложись! — заорала Змей, толкнув Паяца Нимица на пол.
Улицу разнес артиллерийский грохот. 135-миллиметровый снаряд разорвался в толпе насильников и разметал их, словно комета, ударившаяся о поднос с шампанским. Через восемь секунд прилетел второй снаряд и перемешал обломки. Невредим остался только Пауэлл; завидев нечто совершенно неуместное, он поджал губы: по полицейскому кордону в другом конце улицы ехал танк.
— Эй вы! — крикнул он невидимому водителю танка. — Вылезайте из машины! Покажите водительские права и регистрацию!
Танк с грохотом жал вперед, не обращая внимания на Пауэлла-617, чье приземистое тело стояло прямо у него на пути. Танк победил. Пауэлла подмяло и раздавило, мегафон сплющила стальная гусеница. Танк подъехал к ступеням Святилища. Открылся верхний люк.
— Змей! — заорал командир.
— Максвелл? — Змей подняла голову над подоконником. — Максвелл! Откуда ты нахер взялся?
Максвелл развел руками, словно шестидесятитонного «Бьюкенена М6» хватило бы для ответа.
— Арсенал на 12-й, — сказал он. Посмотрел через плечо на колонну машин, следующих за ним через баррикады: армейский связной джип со спутниковой антенной, броневик «Бринкс» и четыре огненно-красных «феррари-маркиз» 23-го года, на каждой — по огневой группе из четырех морских пехотинцев. — Ну и еще кое-где остановились, — добавил Максвелл.

БУДЬТЕ ДОБРЫ, РАЗРЕШИТЕ ВАМ ПОМОЧЬ?

Сойдя на платформу, Джоан услышала позади два звука.
Первый — шипение закрывающейся двери вагона. Второй — рычание набирающего обороты шестицилиндрового двигателя.
Собака.
Она сидела сверху — пес проехал всю дорогу от Нью-Джерси на крыше, примагнитившись лапами к покрытию сверхскоростного экспресса. Джоан резко развернулась, чтобы застрелить преследователя, но, вытаскивая оружие, зацепилась мушкой за пояс; пушка выскочила из рук и с грохотом упала между поездом и платформой.
— Ой-ёй, — сказала Джоан.
У Собаки сверкнули глаза; со щелчком распахнулась челюсть-капкан. Она прыгнула.
Джоан, не зная, что еще можно сделать, взмахнула Лампой. И попала псу по башке. Собака изогнулась в полете и неудачно приземлилась на одну лапу; та сломалась. Джоан в адреналиновой панике подняла Лампу над головой и с размаху вмяла собачью челюсть в платформу, выбив при этом один глаз аварийной сигнализации. Замахнулась еще раз, снизу, и ударила сбоку по шасси — от удара пес перевернулся на спину; двигатель завыл в неистовом страдании.
И Джоан побежала, не оглядываясь, по платформе, по лестнице к главному терминалу.
— Айн, вы еще со мной? — спросила она, перескакивая через две ступеньки.
Корпус Лампы поврежден не был, но Айн Рэнд прижимала руки к голове, словно ее избили дубиной.
— Никогда так больше не делайте, — сказала она.
— Обещать не могу, — ответила Джоан. Не прошло и тридцати секунд, когда она неслась под звездным куполом через зал ожидания, ей наперехват бросился Электронегр; Джоан подняла Лампу и двинула его по лицу.
— Что за… — сказала Джоан, когда Негр, вскрикнув, повалился на пол — из сломанного носа у него потекла кровь.
Ой-ёй.
Не Негр и не Электрический. Человек. Из Австралии.
— О господи, — проговорила Джоан, больше испугавшись того, что сделала бы, окажись у нее пушка, нежели того, что совершила на самом деле. — О господи, вы в порядке?
Австралиец — который лишь собирался спросить, как пройти в туалет, — отпрянул от нее. А когда Джоан наклонилась и протянула ему руку, он сжал вместе ноги и нанес ими удар, сломав Джоан три ребра. Она схватилась за бок и попятилась, затем нырнула через скамейку, поскольку австралиец достал из кармана газовый баллон и возжелал ее ослепить.
Лампу Джоан, как ни странно, не выронила. Хромая, со слезящимися глазами, согнувшись почти пополам, она двинулась к ближайшему выходу. Короткая широкая лестница вела наверх, к вращающимся дверям с табличкой, обещающей, что за дверью СТОЯНКА ТАКСИ.
— Вам помочь? — спросил «приятнопутник», некий рядовой Квок, — он подстроился к ней на ступенях.
— Вам помочь? — С другого бока бежал второй «приятнопутник», рядовой Молина.
— Нет, — ответила Джоан, — нет, — не сбавляя шагу.
— И снова здравствуйте, — сказал капитан Эктор Мьерколес — он появился наверху лестницы, подсвеченный сзади фарами. — Будьте добры, разрешите вам помочь?
— Нет, — задыхаясь, ответила Джоан. — Я…
Фары?
Такси влетело в вокзал, снеся вращающуюся дверь; к ногам капитана Эктора Мьерколеса обрушился поток осколков армированного стекла и лавиной хлынул по ступенькам. Такси, желтая «шашечка», ударило капитана сзади под коленки, толкнув его на рядового Квока; они тоже влились в лавину.
«Шашечка» остановилась на верхней ступени. На водительском сиденье разогнулся высокий Автоматический Слуга. На сей раз — несомненно Автоматический: кто-то — возможно, законный владелец такси — пустил ему в голову пулю, от которой в виске осталась темная воронка.
Увидев такое дело, рядовой Молина разинул рот, что разозлило Слугу.
— Чего уставился? — спросил Электротаксист. Он высунул из-за открытой дверцы руки; они держали уродливый черный дробовик с пистолетной рукоятью. Рядовой Молина полез за «тазером». Таксист передернул затвор дробовика и наставил его на «приятнопутника».
Выстрелили одновременно. Дротики «тазера» попали Таксисту в шею. Дробинки, далеко не разлетевшиеся, поскольку цель оказалась ближе десяти футов, прострелили рядовому Молине грудную клетку в верхней части. Мундир рядового был пуленепробиваемым, но его все равно что ударили кулаком в сердце. Он передал Джоан «тазер», словно чашу для причастия, и покатился вниз по лестнице к капитану.
Джоан нащупала большим пальцем рычажок управления мощностью разряда; подняла его до упора. По тончайшим проводам, соединяющим пистолет и дротики, побежал ток, заискрило; Электронегр исполнил судорожный танец, похожий на танец Мандинго во дворе у Гувера, и тоже рухнул. Джоан бросила «тазер», кинулась вперед, схватила дробовик, бросила и его, и Лампу Айн в такси на переднее пассажирское сиденье, сама забралась на водительское, закрыла дверцу, переключилась на задний ход и дала по газам. Еще в какой-то момент она успела вцепиться в свои четки.
Выезжая задом из вокзала, она ударилась в борт другого такси. Но тут ничего страшного не было — водила оказался белым, безоружным, а от удара ее машину развернуло к улице. Не обращая внимания на недовольные гудки, Джоан переключилась на передний ход и поехала.
Но что-то прыгнуло сзади на машину и вскарабкалось на крышу — и по рыку шестицилиндрового двигателя все стало ясно. Джоан выругалась и шарахнула по тормозам. Механическая Собака перекатилась через капот и свалилась на асфальт. Пока она не встала, Джоан снова наступила на газ и услышала под колесами металлический хруст. Затормозила, прокатилась назад, снова послушала хруст; проехала вперед, послушала хруст, нажала на тормоза, проехала назад. На четвертом проходе собачий бензобак загорелся. Джоан снова переключила передачу и, обрулив костер, вынеслась на 42-ю улицу и поехала на запад.
— Айн, вы еще со мной? — повторила она свой вопрос. Теперь Айн ответила не сразу.
— Я уехала из России… именно для того… чтобы такого больше не было, — сказала наконец она.
— Наверное, следовало выбрать Канаду, — предположила Джоан.

РИСУНОК НА ТКАНИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

«Феррари» расположились по углам, сформировав вокруг танка, джипа и броневика защитную коробку, и конвой двинулся по Первой авеню на север. Паяц Нимиц с Каменным Монахом сидели в кузове броневика; Змей и Клэйтон ютились на корточках в танке, где хватало (едва) места для двух наблюдателей. Максвелл познакомил их с остальным экипажем — искалеченными ветеранами Африканской войны 07 года: Стауффер Эймс, водитель, которому в горах Кении дружественным огнем африкандеров оторвало обе ноги и челюсть; Шивон Йип, наводчица, потеряла руку, подорвавшись на заирской мине-ловушке; а также Кёртис Дули, заряжающий, попавший в западню с подветренной стороны от горящего нефтеперерабатывающего завода в Порт-Харкорте. Дули привили искусственную кожу на 72 % поверхности тела, печень бабуина и ОЧИ.
— Рад, — сказал Дули, пожимая руки Змею и Клэйтону.
У остальных морпехов из конвоя были похожие ранения.
Глаз Африки выбрал их на основе послевоенных психологических анкет; большинство Максвелл забрал из нового приюта ветеранов на Хаустон-стрит, а Глаз с ними поговорил.
— Что это за Глаз Африки? — заинтересовалась Змей.
— Он видит, — объяснял Максвелл не особо внятно, — устанавливает связи. Такова его природа: считывает рисунок на ткани обстоятельств, высматривает правду, фокусируется на смысле…
— Максвелл, прекрати разговаривать, как печенье-гаданье. Что такое  этот Глаз Африки? Какая-то компьютерная программа?
— Теперь все стало куда яснее, — ответил он. — Глаз меня вознес, и мы всю ночь катались туда-сюда по проводам, искали ответы… Это было нелегко, но мы их нашли. Теперь все осмысленно: война, чума, это… — Он похлопал себя по Ноге. — Теперь я понимаю; понимаю почему. 
— И так ты узнал, что надо ехать в Святилище? — спросила Змей, не до конца уверенная, что ей нравится это Максвеллово новое понимание и тот блеск в глазах, с которым он о нем рассказывает. — Ты утверждаешь, что теперь тебе понятно, почему случилась чума; значит, ты знаешь про ГАЗ?
— Это Враг, — заунывно пропел Максвелл. — А как он сам себя называет, неважно.
— Хм-м… Максвелл, а что Глаз Африки велел тебе сделать  с Врагом? Не хочу показаться неблагодарной за то, что ты нас спас, но зачем нужен танк?
— Сегодня мы штурмуем «Вавилон», — объяснил он. — До самой вершины.
— Зачем?
Максвелл покачал головой:
— Глаз видит рисунок, но многие детали еще не ясны. Сегодня в «Вавилоне» произойдет что-то большое — мы уверены только в этом. Что-то плохое.  И Корпус морской пехоты США это остановит.
— Ага, ясно… Армия Потомака с радостью помогла  бы морской пехоте США, но…
— Нет, вы нам помогать не будете, вы поедете к «Фениксу». Там тоже что-то происходит, но это не так срочно, как в «Вавилоне», так что войска на это выделить не могу. Поэтому мы за вами и приехали.
— Ага, — сказала Змей.
Танк с грохотом остановился.
— 34-я улица, — объявил Стауффер Эймс, пощелкивая искусственной челюстью. — Объезжать?
Максвелл прижал руку к виску шлема, послушал полицейские радиопереговоры, которые транслировались из джипа.
— Нет, — ответил он. — Враг нас раскусил — ну, или скоро раскусит. Надо добраться до Гарлема, пока они не успели подготовиться. — И повернулся к Змею: — Дальше вам придется идти пешком.
— Справлюсь, — ответила Змей. — Мистер Брайс, хотите пойти со мной или остаться…
Но Клэйтон, свернувшись в уголке танка, уже спал.
— Полагаю, выбора тут все равно особо нет, — сказала Змей. — Максвелл, позаботься о нем, пожалуйста. И себя береги. Помни, какую бы «правду» перед тобой ни выкладывал твой Глаз Африки, ты ему ничем не обязан. Особенно если ему понадобится новое пушечное мясо.
На это Максвелл не ответил.
— Винтовку дать? — спросил он, открывая люк.
— Спасибо, не надо. — Змей поняла, что спорить с ним бесполезно, и полезла наверх. — Я думаю, разгуливая по городу с саблей, я и без того достаточно внимания привлеку. Ты бы не мог сделать какой-нибудь отвлекающий маневр, чтобы полиция…
Неподалеку послышался взрыв, за которым из одного «феррари» последовала ответная пулеметная очередь.
— Ладно, забудь, — сказала Змей, выбираясь.

ТЯЖЕЛЫЙ ВЕЧЕР

Такси въехало в парадную дверь Департамента канализации, когда Фатима Сигорски уже собиралась уходить. Она сидела на корточках за стойкой регистрации у коробки, набитой собачьими бирками и, услышав грохот, вскочила посмотреть: через дверь в вестибюль влетела желтая «шашечка». На хвосте у такси был грузовой фургон с двумя Автоматическими Слугами в кабине — он попытался въехать следом, но застрял, поскольку проем был слишком низким. Обе машины резко остановились, такси — с визгом тормозов и шин, фургон — со скрежетом металла о кирпич. Дверь «шашечки» распахнулась, наружу выпрыгнула Джоан Файн с дробовиком. Побежала к фургону и пять раз выстрелила в лобовое стекло.
— Что за… — начала Фатима Сигорски.
— Лодку, — сказала Джоан, убедившись, что андроиды из грузовика не вылезут. — Фатима, мне нужна лодка. И ключ от склада с оружием.
— Ах, так вот что  тебе нужно… Файн, ты совсем с катушек слетела?
Джоан посмотрела на нее:
— Фатима, у меня будет тяжелый вечер. Не выебывайся.
Фатима увидела, что дробовик направлен уже на нее.
«Итака-87», Элитная Модель на медведя, 12-й калибр, помповая, на восемь выстрелов. Пять выстрелов в фургон — значит, осталось три.
— Ладно, — сказала Фатима, — выебываться не буду.

КАК УЛИСС

— Патроны к дробовику.
— Так.
— Пистолет 50-го калибра в кобуре.
— Так.
— Запасные обоймы.
— Так.
— А это что? — спросила Джоан, указывая на незнакомый предмет, стоящий в конце орудийной стойки.
— Гранатомет, — сказала Фатима Сигорски. — «М-79».
Гранатомет М-79: Эбби Хоффман в свое время рекомендовал его как величайшее оружие для самообороны всех времен и народов.
— Беру, — ответила Джоан.
— Файн, его нам послали по ошибке, — сказала Фатима. — Он не предназначен для…
— Беру.
— Хорошо.
Все Автоматические Слуги из Зоологического бюро пропали; там, где они хранились, Джоан нашла лишь поломанные криптонитовые замки. На оружейной комнате замок тоже был сломан, и Фатима заметила, что исчезли два ящика винтовок «М-16».
— Файн, а ты не хочешь мне рассказать, что за херня вообще происходит? — спросила Фатима, пока они спускались на грузовом лифте в подземный бассейн. Где осталась только одна баржа.
— Ты давно тут все закрыла? — сказала Джоан.
— Полчаса назад, — ответила Фатима. — Я закончила инвентаризацию оружия минут за десять до твоего появления. Винтовки были еще тут.
— Значит, Слуги далеко не ушли. Наверное, поджидают меня в дерьме. — Джоан шагнула на последнюю баржу и сложила туда весь арсенал. — Часть происходящего заключается в том, что на меня охотятся.
— Андроиды? Ты реально с катушек слетела.
— Ах если б. — Джоан застегнула комбинезон. — Но если я сошла с ума, то где они?
— Вот именно, — сказала Фатима. — Если они на тебя охотятся, зачем им лезть в тоннели? Почему бы не напасть на тебя тут или наверху? Файн, у нас на учете шестнадцать Негров. Ты действительно считаешь, что сможешь их всех перестрелять, прежде чем они укокошат тебя?
— Нет, — ответила Джоан. — Возможно, именно поэтому они и не нападают — я не считаю себя неуязвимой, так что, если бы на меня уже накинулись и убили, меня бы это не удивило. Хотя, — добавила она задумчиво, — как только я начну думать, что они меня убить не могут, они это и сделают.
— Файн, что…
— Фатима, ответь на один вопрос. Если бы тебе предстояло придумать для меня ироничную смерть, какой бы она была?
— Ироничную?
— Ироничную — по отношению к моей жизненной философии.
— А, — ответила Фатима, — вот как. Ну, ты же крестоносец, так? Ты же устроилась сюда работать не потому, что тебе нужны были деньги.
Джоан заинтересовалась выбором слов.
— А как бы ты убила крестоносца?
— А этого бы не пришлось делать. Крестоносцы делают это сами, разве нет? Им надо всего лишь назначить миссию, дать какую-нибудь неосуществимую цель, чтобы им непременно казалось, будто стоит попытаться, а остальное они сделают сами. — Фатима пожала плечами. — Думаю, иронию сюда несложно вплести.
— Хм-м. А если бы ты была крестоносцем, которому не хотелось бы, чтобы его убили?
— Я бы поступила как Улисс. Отказалась бы от задания.
Джоан медленно покачала головой.
— На кону слишком много жизней. Даже если выполнить миссию невозможно, отказ — это не для меня.
— Да и не для Улисса тоже, ведь так? Думаю, тебе просто нужна такая же удача , как и Улиссу. — Фатима показала подбородком на четки. — Любовь богов… Слушай, Файн, не расскажешь, что там у тебя за крестовый поход, чтобы мне было что сказать копам?
— Наверное, тебе этого безопаснее не знать, — ответила Джоан. — Но хочу тебя кое о чем попросить — позвони мне домой, пожалуйста.
— А что сказать?
— Спроси Змея. Передай ей от Джоан: «Они идут, за Гарри — тоже». Вообще-то да, можно сделать и второй звонок, попросить копов послать команду по освобождению заложников в офис «Промышленных Предприятий Ганта» в «Фениксе». Возможно, там произошло похищение.
— Ты права, — сказала Фатима, — мне лучше об этом не знать. — Но затем подумала: какого черта? — и вытащила из заднего кармана брелок с кроличьей лапкой. — Файн, вот, возьми, — сказала она, крутя амулет. — На случай, если четки заест.
— Спасибо. — Джоан удивилась. На цепочке была еще и серебряная трубочка с выемками. — А это что?
— Свисток от изнасилования, — объяснила Фатима. — С гранатометом он тебе, скорее всего, не понадобится… А теперь вали отсюда. Даю тебе пятнадцать минут, после которых ты — вне закона.
— Честно, — признала Джоан. Поставив Лампу рядом с Электромеркатором, она завела мотор баржи и отдала концы. — Спасибо за помощь, Фатима.
— Иди на хуй, Файн. Только не приглашай меня давать показания о твоей репутации на суде.
— Даже мечтать бы не стала, — улыбнулась в ответ Джоан. Взмахнув в последний раз, она отчалила и пошла курсом в глубокое дерьмо, а Айн Рэнд освещала ей путь.

МАКСВЕЛЛ РАСПРАВИЛ ПЛЕЧИ

Движение транспорта в час пик около Площади ООН начало расти (хотя машины все еще с уважением относились к личному пространству танка), так что Максвелл попросил джип передать по всем AM- и FM-частотам сообщение о том, что на Первой авеню снайперы устроили тир, — пропаганде, несомненно, помогло и то, что это была правда. Через пару секунд поток гражданских машин рассеялся, создав на пересекающих улицах такие пробки, что враг подобраться бы не смог — по крайней мере, какое-то время.
Электронегры-снайперы — поспешно собранные Врагом, который еще не понял, против чего на данном участке борется, — в большинстве своем были вооружены недостаточно, чтобы представлять собой какую-то угрозу. Корпуса всех «феррари-маркиз» были пуленепробиваемы, у джипа — аналогичная защита. Броневик «Бринкс», понятное дело, был бронированным, а композитная броня танка «Бьюкенен» выдержала бы даже легкую артиллерию.
Хотя артиллерии-то никакой не было. Но когда конвой катился на север по 50-м улицам, на них из окон и с крыш начали сбрасывать мебель. «Феррари» пытались маневрировать, виляя и уворачиваясь. Более неуклюжий танк получил прямой удар пианино, сброшенного с пентхауса «Шератон-Ист»; это повредило башню и резко разбудило Клэйтона Брайса. Не успело смолкнуть эхо последнего аккорда, как два Автоматических Слуги с помощью рычага столкнули бетономешалку с наклонного съезда у моста Квинсборо; она попала точно по джипу связи и разбила его. Броневик резко свернул, чтобы не врезаться в джип, и встал прямо за танком.
За 59-й здания стали ниже, под мостами тоже проезжать было не нужно. Следующим серьезным препятствием стал Йорквиль, а точнее — кордон полицейских машин, пытавшийся преградить конвою путь на перекрестке с 86-й, когда они проезжали мимо дома мэра. Максвелл дал предупредительную очередь из спаренного пулемета «Бьюкенена»; полицейские машины рассыпались влево и вправо, и конвой прорвался по центру, а замыкающая «маркиза» оставляла за собой след машинного масла и заградительных шипов — такая антитеррористическая функция тоже была встроена в модель 23 года, — и за ними было уже не проехать. Полицейские упрямо попытались — и вскоре беспомощно буксовали на спущенных шинах.
Когда номера улиц перевалили за сотню, на Первую авеню выехал пожарный кран. Внутри дико лаял Механический Далматинец; с верхней площадки лестницы трое Автоматических Слуг в костюмах пожарных бросали «коктейли Молотова». Максвелл, готовясь к залпу, приказал развернуть основное орудие, но поврежденная башня двигаться не хотела. На капоте одного «феррари» разорвалась бензиновая бомба; естественно, «маркиза» была огнестойкой, но водитель запаниковал — как-то в Сомали его уже сжигали заживо, посему машина, пробуксовав, вылетела на тротуар и врезалась в кирпичную стену. Тогда Каменный Монах выставил из бойницы броневика гранатомет и выпустил гранату в лающего Далматинца; кабина взорвалась, и лестница рухнула боком, заняв собой четыре квартала.
На 166-й улице конвой повернул налево, прошел на запад по Пятой авеню до бульвара Малколма Икса. Когда морпехи снова повернули на север, на финишную прямую до «Вавилона», из улочки на них вылетела автоцистерна, и при лобовом столкновении из строя вышел еще один «феррари». Горящее топливо потекло из цистерны в водосточный желоб; крышки люков подпрыгнули, словно летающие тарелки, получившие команду вернуться на матку.
Сильно сокращенный конвой вышел наконец на открытую площадь перед зиккуратом. Максвелл приказал сделать последний рывок на высокой скорости; когда танк повел атаку к Воротам Родного Языка, с макушки «Вавилона» рухнула металлическая балка. С высоты полумили целиться было сложно; балка промахнулась ярдов на пятьдесят, и конвой без повреждений въехал через ворота в крытый каньон фойе.
Людей там не было. Несколькими секундами раньше здесь произошла перестрелка между Автоматическими Слугами и охраной «Вавилона», и выжившие охранники — как туристы и прочие зеваки — либо разбежались, либо попрятались в листве зарослей, что усеивали дно каньона; снайперы-андроиды уже захватили утесы-балконы, а группа Электронегров сформировала оборону вокруг пьедестала Атланта. Форма у них была пестра и разнообразна — в основном списанная армейская, — но они носили красные береты с кисточками и символами черной кобры Субсахарской Освободительной Армии. Предводитель, на чьем бронежилете значилось «Пять очков», приказал открыть огонь.
— Пехота, на двенадцать часов, — сказал Максвелл, когда от танка со звоном начали отлетать пули «АК-47». Шивон Йип выстрелила из главного танкового орудия осколочно-фугасным снарядом. Лазерный прицел не работал, так что снаряд прошел слишком высоко и взорвался под куполом главного зала. Дождем посыпались камни, и цепь, на которой висела громадная медная сфера, порвалась. Земной шар свалился на плечи Атланту; статуя сгорбилась под его тяжестью.
А потом Атлант расправил плечи. В первую очередь это означало уничтожение тех нескольких Негров, что устояли под падающим потолком. После того как рухнула земля, от них остались только шестеренки и кремниевый песок; потом шар отскочил от изогнутой батареи лифтов, расплющил «Пять очков» и покатился к танку.
— Целься на двенадцать часов! — заорал Максвелл. — Перезаряжай!
— Перезаряжаю! — кричал Кёртис Дули, вгоняя еще один снаряд. — Готов!
— Пли!
Не доверяя визиру лазерного прицела, Шивон Йип вручную установила прямую наводку и нажала гашетку. Медная сфера разлетелась на части; куски полетели назад с ураганной силой и подрезали Атланту колени. Статуя повалилась, голова откололась и поскакала в сторону, хотя каменные черты лица еще хранили выражение идиотской радости.
Под куполом танк развернулся туда, откуда приехал. Еще два осколочно-фугасных снаряда и несколько очередей из спаренного пулемета убрали снайперов со стен ущелья. Трех-снарядным залпом танк подорвал свод Ворот Родного Языка, так что въезд оказался засыпан. На площади выли полицейские сирены, а сверху доносился рокот вертолета ФБР: прилетел спецагент Эрнест Г. Фогельзанг, получивший сообщение, что «Вавилон» захвачен африканскими террористами.
И в Вавилонской Башне действительно были террористы: теперь уже — даже не один вид.
— Всем наружу! — крикнул Максвелл, открывая верхний люк. Когда он встал на орудийную башню, к нему порхнул Электроколибри и опустился на сжатую в кулак руку. При виде птички Максвелла охватила безмерная печаль — он осторожно погладил существо пальцем, приговаривая: — Все хорошо. Мы потом все починим, все будет хорошо.
Морские пехотинцы из уцелевших «феррари» образовали у броневика «Бринкс» почетный караул. Бронированные двери открылись, и оттуда вынесли сокровище — священный кибернетический артефакт, который Максвелл называл Ковчегом Глаза. Он представлял собой прочную раму для переноски тяжестей на спине, к которой привинтили компоненты разобранного «Крэя» Джоан, а также два блока мощных батарей. Конструкция была укутана пуленепробиваемой тканью и обложена пластинами кевлара.
Почетный караул поднес Ковчег к танку. Максвелл подтолкнул Колибри в воздух, спустился за Ковчегом; накинул на плечи лямки и застегнул пояс.
— К лифтам, — сказал он.
Кёртис Дули рысью побежал к лифтам и нажал стрелку вверх. Она зажглась и погасла.
— Проблемы, командир, — доложил он.
— Сержант Йип! — рявкнул Максвелл. Над кнопками располагалась панель; Шивон Йип сорвала ее рывком Электроруки. Максвелл размотал крепившийся сбоку Ковчега кабель и подключил к коробочке с разъемами. Открылось два лифта.
— Делимся на две группы, — приказал Максвелл. — Йип, Дули, Эймс, Нимиц, Монах, Сантос, Бойчук и Гуревич со мной. — Он посмотрел на Клэйтона Брайса, который по-прежнему стоял на орудийной башне, моргая, словно сова, вынесенная на дневной свет. — И ты, боец.
Благодаря уколу, который ему сделал Нимиц, опухоль на языке спала, так что Клэйтон говорил уже почти нормально.
— Что происходит? — спросил он. — Что творится? — Но ему никто не отвечал. Морпехи грузились в лифт; прислушавшись, какая суматоха стоит на площади — многочисленные голоса выкрикивали через мегафоны всякие угрозы, — Клэйтон решил пойти с ними.
Под танком что-то шевельнулось. То был Пауэлл-617, вернее, то, что от него осталось после того, как он, зацепившись за шасси «Бьюкенена», доехал сюда из Бауэри. Когда лифты закрылись, Пауэлл вытянул руку, сжал ее и приветственно потряс кулаком.
— Р-ребята, я с вами! — сообщил он.

22

И•ро•ни•я, сущ., ж. р. 1) отрицание или осмеяние, притворно облекаемые в форму согласия или одобрения; 2) стилистическая фигура: выражение насмешки или лукавства посредством иносказания, когда слово или высказывание обретает в контексте речи смысл, противоположный буквальному значению или отрицающий его; 3) вид комического, когда смешное скрывается под маской серьезного (в противоположность юмору) и таит в себе чувство превосходства или скептицизма. (От греч. eironeia — притворство.)
«Словарь американского наследия»

КАПИТАЛИЗМ

В половине седьмого, после того как разошлись последние работники, Ванна Доминго зашла в кабинет Гарри отдать кое-какие бумаги. Гарри сидел за столом и собирал трехмерную головоломку — памятник четырем президентам на горе Рашмор.
— Вы еще тут? — спросила Ванна, не удивившись. Рабочий график Гарри менялся непредсказуемо, в зависимости от настроения.
Он, прищурившись, посмотрел на резной нос, пытаясь определить, чей он — Линкольна или Джефферсона.
— Жду звонка Джоан, — объяснил он.
— А. — На лицо Ванны набежали тучи. — И я вообще-то жду звонка — друзья должны рассказать, как порыбачили. — Она положила принесенную стопку на край стола-мастодонта и уже было повернулась к выходу, но остановилась и начала:
— Гарри, разрешите вас кое о чем спросить.
— Хм-м?
— Мне стоит беспокоиться из-за того, что вы на этой неделе несколько раз общались с Файн?
— Беспокоиться? — Он отложил нос Линкольна-Джефферсона. — Ты о чем?
— Я вам жизнью обязана, — сказала Ванна, не глядя на Гарри. — По крайней мере — всем хорошим в ней. И если вы хотите, чтобы я подала в отставку, я уйду. Но…
— В отставку? — Гант рассмеялся. — Да ради бога… Ванна, к чему это харакири?
— Я не шучу!
— Я понимаю, что не шутишь. — Гарри улыбался и говорил мягко. — Но Джоан не вернется, по крайней мере — на работу. А даже если бы и вернулась — ты слишком ценный сотрудник, чтобы тебя просто выставить за дверь, понятно? Работай, сколько тебе хочется.
— Хорошо. — Ванна осмотрительно кивнула, после чего осмелилась посмотреть ему в глаза и спросить: — Точно?
— Совершенно. Ванна, тебе действительно не стоит так волноваться. Здесь с тобой ничего плохого не случится. — Он посмотрел на часы. — Так во сколько, ты говорила, Джоан должна перезвонить?
— Я  говорила?
— В полседьмого, правильно?
— Гарри, я ничего об этом не знаю.
— Да знаешь, разумеется. Не помнишь, что ли? Днем ты позвонила из Лаборатории мультимедии и передала, что звонила Джоан, и…
— Нет. — Ванна покачала головой. — Я не ездила сегодня в Мультимедию. И я бы не… то есть я не… не передавала сообщений от Файн.
— А похоже было на тебя, — сказал Гант. — Кто еще станет мне сообщения передавать?
— Можете называть меня Роем.
Он стоял в дверном проеме: белый мужчина в безупречном сером костюме, с зализанными назад черными волосами, голубыми глазами, шрамом на выступающем носу и хищной улыбкой; рядом стоял Электронегр-карлик в форме цирюльника. У малыша в руках был пистолет-пулемет Томпсона, который напоминал скорее театральный реквизит, чем оружие.
— М-м-можете н-н-называть м-м-меня…  М-м-меня з-з-зовут… М-м-мои п-п-партнеры н-н-называют м-м-меня… Не делайте резких движений!
Похоже, Ганта не поколебало ни это внезапное вторжение, ни угрозы.
— Я вас знаю? — спросил он у Роя, словно они столкнулись в ресторане.
— Непосредственно — нет, — ответил Рой Кон. — Но я вас, Гарри, знаю.
В дверь вошла третья фигура — и вот она уж Ганта поразила: то был его двойник.
— Гарри… — выдохнула Ванна.
— Привет, Ванна! — сказал Электрический Гант. Тот же голос, та же походка, одежда… даже складки на костюме казались совершенно одинаковыми. Он вошел в офис уверенно, по-хозяйски, но все же крутил головой, изучая обстановку. Его взгляд упал на голографическую игровую установку, и лицо раскололось ухмылкой. — Ух ты, круто!
— Извините? — сказал настоящий Гант.
— Что это такое? — требовательно спросила Ванна Доминго.
— Капитализм, — сказал Рой Кон.
— Капитализм, — эхом отозвался Электрогант, покручивая в пальцах джойстик. — Существительное. От латинского capitalis,  «касающийся головы».
— Экономическая си-си-система, к-к-которой с-с-свойственно… Си-си-система с-с-свободного… Ча-ча-частное владение и ра-ра-распроспределение… Ко-ко-конкуренция м-м-между… Не-не-невмешательство г-г-государства… Жадность — это хорошо! — запинаясь проговорил Цирюльник Коротышка.
— Конкуренция, — сказал Рой Кон.
— Конкуренция, — эхом отозвался Электрогант. — Существительное. От латинского competere  — «стремиться вместе». Противоборство за получение прибыли, приза или определенного положения. Процесс отсеивания, либо соревнование, целью которого служит отделение лучшего от худшего. — Андроид уставился на игру, на черно-белые грузовички с мороженым, рассекающие по идеализированному острову потребителей. И ухмыльнулся. — Слушайте, Гарри, — сказал он, — у меня есть клевейшая идея…

ДЖОАН И МАЙСТЕРБРАУ (II)

Айн канализация дико не понравилась.
— Как Петроград после революции, — сказала она с отвращением к жидким испражнениям и прочим миазмам, освещаемым светом ее Лампы. — В нем бурлила скверна и коррупция.
— Зато здесь нет компьютерных вирусов, — отметила Джоан. — Вам волноваться не о чем.
— Но как вы можете такое выносить? Мне бы надо было неделю отмываться после часа пребывания в подобном месте...
— Сейчас, честно говоря, меня больше беспокоит качество воздуха. — Джоан часто сверялась со сканером атмосферы на комбинезоне. — У меня всего один бак с кислородом, а я забыла спросить у Фатимы отчет по метану.
Некоторое время они плыли молча, Айн корчила рожи при виде каждой новой прелести, поднимающейся от хода баржи. Потом Джоан сказала:
— Айн, разрешите воспользоваться вашей мудростью…
— Теперь  вам понадобился мой совет?
— Я вот думаю о том, что сказала Фатиме, и как-то не совсем все складывается. Если ГАЗ вправду не может прямо так меня убить, потому что это было бы не иронично, то что делала Собака на вокзале? Как пить дать, было похоже,  что она собирается меня убить, хотя, если вот сейчас прикинуть, она могла бы и куда агрессивнее себя вести…
— Агрессивнее? — удивилась Айн. — Вам же пришлось расплющить ее такси.
— И кстати, — ответила Джоан, — само такси? Очень любезно с его стороны было появиться в тот миг, когда мне понадобилась тачка. И какая удача, что Слуга решил остановиться и выйти из машины, а не переехать меня. И еще бо́льшая удача, что он сначала перестрелял вокзальных охранников, а не снес мне башку, хотя у него была такая возможность.
— Вы думаете, все это было напоказ?
— Не все, — сказала Джоан, потрогав ребра. — Если бы я не воспринимала угрозу всерьез, я уверена, что мне бы досталось — куда больше  досталось. Но интересно, как получилось, что, когда я вышла из поезда, на меня начали нападать, не давая передохнуть ни секунды… пока я не добралась до Зоологического бюро. А теперь вот я тут… кстати, где? — Она посмотрела на Электромеркатор. — На перекрестке 70-й и Колумба, и с тех пор, как мы отошли от причала, ко мне даже не клеятся. Может, вся эта суматоха, что происходила снаружи, была для того, чтобы заставить меня плыть в «Вавилон» под землей.
— Но почему?
— Вот это я как раз и хотела бы узнать, — сказала Джоан. — С одной стороны, если я попаду в «Вавилон» через канализацию, это значит, что входить я буду через подвальный этаж, где как раз должна располагаться бомба. Если… Айн, вы уверены, что вы  не бомба?
— Абсолютно. — Философ нахмурилась. — Но поскольку я не знаю, почему я абсолютно уверена, глупо с вашей стороны этому верить.
— Ну, допустим, я это принимаю дискуссии ради. Если вы не бомба, то где ловушка?
— Этого я тоже не знаю. Но поскольку мы обе знаем, что ловушка есть, зачем вы в нее идете?
— У меня нет выбора, — ответила Джоан. — Я должна рискнуть. Гувер сказал, что в моих силах остановить геноцид, и если…
— Нет, — поправила Айн. — Гувер сказал, что в ваших силах прервать цепь описанных им событий. Но он не гарантировал, что это кого-то спасет. Что, если вы остановите вирус — возможно, пожертвовав собой, — а геноцид все равно случится, как-нибудь иначе? Разве это не будет иронично?
— Почти так же иронично, как если бы я остановила геноцид из эгоизма, а это не принесло бы ничего хорошего… С другой стороны, если я попробую перехитрить ГАЗ и не пойду в «Вавилон», вирус выйдет наружу, и я умру, зная, что могла  бы это предотвратить… — Джоан покачала головой. — Путаница какая-то. Что ни выбери, все может оказаться ошибкой. А возможно, правильного решения и нет — Янтарсону Чайнегу ГАЗ выхода-то не оставил. Проблема в том, что у меня, как и у Чайнега, не хватает информации, чтобы сделать правильный выбор.
— И поэтому вы плывете в «Вавилон»? Делаете именно то, чего от вас хочет ГАЗ?
— Мне все же может повезти, — сказала Джоан. Она потрогала четки и добавила с большей уверенностью: — К тому же, если все равно умирать, лучше уж умереть, пытаясь что-нибудь сделать, чем в бездействии.
— Может, в этом и ловушка.
Что-то стукнулось в баржу снизу.
— А! — вскрикнула Айн. — Голова!
— Что?
— Оторванная голова! Вон!
Позади плоскодонки плавали различные части тела.
— Это от андроида, — сказала Джоан, заметив торчащие из оторванной конечности провода. Впереди из темноты показались две угнанные баржи. Они столкнулись, либо случайно, либо намеренно; одна почти лежала на другой, и у обеих были повреждены килевые доски. На палубе верхней плоскодонки, распластавшись, лежал безголовый Автоматический Слуга.
— Еще кое-что забыла спросить у Фатимы, — сказала Джоан, обруливая обломки. — Сводку из мира живой природы.
— Кто мог это сделать?
— Например, Architeuthis princeps . Или особо резвый Crocodylus niloticus.  Хотя он должен был быть охрененных размеров, чтобы настолько изуродовать лодки. Или, может… «Болеро». 
— Что?
— Слушайте, — сказала Джоан. И Айн тоже услышала: музыка — классическая — раздавалась где-то неподалеку в тоннеле, но звучала приглушенно, словно из-под воды.
— Что это? — спросила Айн.
— Старый партнер по плаванию, — ответила Джоан. Она подняла гранатомет и проверила, заряжен ли он.
Прямо впереди лежал перекресток; когда они на него вышли, музыка стала громче. Джоан посмотрела в тоннель по левую руку и увидела, как поверхность воды взрезал плавник. Она выстрелила в него гранатой и врубила полную скорость. Взрыв добавил перкуссии к маршу Равеля.
До этого момента Джоан фары не включала, Лампа Айн служила единственным источником света. Теперь же она зажгла все прожектора, стараясь при этом выжать из баржи максимальную скорость.
В кильватере плоскодонки показался плавник Майстербрау. Судя по всему, взрыв ей особого вреда не нанес. Джоан зарядила еще одну гранату. Несмотря на то что двигатель крутился на максимальных оборотах, акула плыла быстрее баржи, поэтому Джоан стала ждать, когда она подплывет ближе. У самой кормы Carcharodon  высунула из воды морду. Джоан выстрелила; граната разорвалась над головой Майстербрау, осыпав спину осколками.
А ей опять хоть бы хны.
— Вот блядина бронированная, ебаный мутант… — проговорила Джоан.
Разряд был такой, словно пятки ей пробили две гремучие змеи. Придя в себя, Джоан поняла, что голова ее свисает с транца, а в ноздри бьет противный запах канализации. Она подняла взгляд: Майстербрау вздыбилась из воды, а ее тело обвил громадный коричневый угорь, испускающий синие электрические молнии. Carcharodon  с угрем ударились о потолок тоннеля и снова рухнули, подняв в битве фонтаны мерзости. Баржа стремительно плыла дальше — все еще на полной скорости.
— Что… — Изображение Айн было нечетким, словно отражение на подернутой рябью поверхности пруда; ей пришлось постараться, чтобы вернуться в форму. — Что… что это  было?
— Electrophorus electricus,  — пояснила Джоан. Она села; все суставы были словно из битого стекла. — Предполагается, он обитает где-то под Второй авеню, но, наверное, заскучал и переселился. — Дрожа, она протянула руку к рулю, чтобы отойти от тоннеля, к которому несло баржу. — Резиновые сапоги я тоже забыла…

СИЛА ПОЗИТИВНОГО МЫШЛЕНИЯ (II)

Услышав призыв Роя, в офис Ганта вошли Амос и Энди — они вталкивали большой комод на колесиках, завернутый в простыню. Поставили его около игровой установки и подключили к центральному процессору. Потом открыли одинаковые коричневые ящики с инструментами и принялись ковыряться в панелях управления, а беседа тем временем продолжалась.
— Давайте все проясним, — говорил Гарри Гант, — вы хотите устроить соревнование, чтобы выяснить, кому из нас быть мной?
— Считайте это попыткой агрессивного поглощения, — предложил Электрогант. — Вам бы это все равно грозило, если бы у Янтарсона Чайнега голова была потверже.
— Янтарсон Чайнег… — У Гарри расширились зрачки — самую малость. — Значит, действительно…
— Это довольно долгая история. Джоан знает почти все, так что, может, вам потом лучше попросить ее объяснить. Если, конечно, вы попадете с ней в одно и то же место.
— Ха, — сказал Гарри, который до сих пор был больше удивлен, чем напуган. — Ха. — Он посмотрел на Цирюльника Коротышку и как будто только что заметил пулемет. — И вот вы пришли сюда, чтобы…
— Мы пришли, услышав ваше выступление.
— Выступление?
— В понедельник в Техникуме СМИ. Помните — про то, что в Америке всякий может добиться успеха? Ну вот, я об этом поразмыслил и решил, что вы  и есть тот успех, которого я хочу добиться.
— А еще вы много говорили о силе позитивного мышления, — влез Рой Кон. — Вы сказали этим детишкам-иммигрантам, что подлинная сила американской промышленности — в ее оптимизме: американцы ценят честную игру, сказали вы, но, помимо этого, из истории они знают, что при должной уверенности в себе можно одержать победу и на неровном поле. Это прозвучало как вызов, и я решил проверить.
— Что проверить?
— Ваш оптимизм. — Рой показал на игру. — Вашу уверенность в себе на неровном игровом поле. Один раунд, без слез, победитель получает все… а Коротышка получает проигравшего.
— А что вы вообще за люди?
— Тьфу ты! — фыркнул Электрогант. — Гарри, стыдно быть таким отсталым. Мы не люди.
— Это безумие, — сказал Гарри. — Вы же это понимаете, не так ли?
Рой Кон заржал:
— Не ломайтесь пока, Горацио Алджер. Вы еще и половины не слышали.
— Я готов, — сообщил Амос, отодвигая инструменты.
— Я тоже, — сказал Энди.
— Отлично! — обрадовался Электрогант. — Теперь, Гарри, будьте внимательны. Немного изменились правила, так что вам лучше послушать как следует…
— А что под простыней? — поинтересовался тот, кивая в сторону закутанного шкафа.
— Изменение номер один, — сказал Рой. — Когда Тоби, — и показал на личного Слугу Ганта, стоявшего статуей около Электрокарты «транзитных молний», — когда он передал мне замечание вашей бывшей жены про «маленькие голографические мусорные свалки», мне показалось, что игра станет интереснее, если в нее добавить индекс загрязнения. Посему…
Он щелкнул пальцами, и Амос с Энди сняли простыню. Комод оказался прозрачным и герметичным ящиком с компрессорами.
Внутри сидели родители Гарри. Отец выглядел растерянно, мать — рассерженно; оба были напуганы. Увидев сына — в двойном  экземпляре, — Винни Гант принялась стучать кулаком, требуя, чтобы ее выпустили, но ничего не было слышно. Шкаф не пропускал звука.
— Уровень кислорода в шкафу соответствует среднему качеству воздуха в игровом мире, — объяснил Рой. — Если там нечем дышать, то и там нечем дышать. Плюс в том, что качество воздуха не сказывается на игре, и если контроль загрязнения вас не прикалывает, то беспокоиться об этом не обязательно.  Чисто с экономической позиции этого даже лучше не делать. Но…
Ванна забилась в уголок и наблюдала — ее психика начала махриться по краям; она думала: Вот опять.  Стоит чуть сбавить бдительность, почувствовать себя в безопасности, начать доверять окружающему миру, и тут…
Коротышка рассмеялся над какими-то словами Роя, и Ванна рефлекторно сделала шаг назад. И толкнула задом что-то из хлама, который Гарри собирал у себя в кабинете. Ванна протянула руку, чтобы не дать этой штуке упасть, и нащупала гладкую деревянную рукоять. Бейсбольная бита — тренировочная, под названием «БыстроУдар», ее производила та же компания, что делала для Ганта шкатулки с секретом. Бита измеряла скорость замаха игрока и отображала ее на цифровом дисплее в нижней части ручки в формате «миль в час». Корпус биты был ясеневым, наконечник утяжелен.
Теперь смеялся Рой, и смех его был над Гарри — в нем слышалось почти неприкрытое презрение. Ванна не задумываясь бросилась вперед. Она целила Рою в маковку, на велосиметре мелькали трехзначные числа.
Рой даже взглядом ее не удостоил — он просто поднял руку и остановил удар; бита замерла и зависла неподвижно, пока ему не наскучило. И лишь после этого Рой обернулся к Ванне с напряженной акульей улыбкой и проговорил:
— Вы закончили?
Ванна выпустила биту. Злость рассыпалась в крошки, храбрость переломилась; и она побежала — через собственный кабинет в Кору. Коротышка развернулся, как на шарнире, собираясь пристрелить ее, но Рой его остановил.
— Оставь, — сказал он. И слегка наклонил голову. — Амос, Энди.
— Тебя понятно, — сказал Энди. Они оба не спеша двинулись за Ванной, закрыв за собой двери в кабинет и оставив игроков их игре.
Рой поднял биту, посмотрел, какая была скорость.
— Хм-м… — Похоже, его впечатлило. — Ну… — И снова его внимание вернулось к Гарри и игровой установке. — Приступим?

ЛОВУШКА

В канализации под Гарлемом было полно дыма; никакого огня Джоан не видела, но по мере того, как они двигались на восток под 116-й улицей, воздух сделался таким густым, что пришлось надеть кислородную маску. Прожекторы баржи ничего не давали — свет попросту отражался от дыма, так что она их снова отключила и рулила, полагаясь на Электромеркатор. Под Мэдисон-авеню она повернула на север и зигзагом прошла по нескольким мелким проходам, стараясь найти, где воздух почище.
Другую баржу она заметила, лишь когда уже почти насела на нее. На борту оказалось три Автоматических Слуги: двое со штурмовыми винтовками, третий — с пистолетом и длинным ножом, — и все они смотрели не в ту сторону. Джоан отвернула вправо, подошла к барже сзади и встала с ней бок о бок: шум водопада неподалеку позволил ей подойти незаметно; она подняла дробовик и выстрелила по обоим автоматчикам — те даже отреагировать не успели. После этого баржи столкнулись, качаясь на волнах отходов. Третий Слуга, поворачиваясь, потерял равновесие, споткнулся и полетел на Джоан; ему удалось воткнуть нож ей в бедро, пронзив мышцу до кости, — как раз в тот момент, когда она прижала дуло дробовика к его груди и нажала на спуск.
— Вы как? — спросила Айн, когда третий Слуга плюхнулся в воду. — Все в порядке?
Джоан выронила дробовик и схватилась за торчащую из ноги рукоять ножа.
— У вас все хорошо?
— Да отлично,  Айн! — сказала Джоан, скрежеща зубами. Она слишком поздно вспомнила, что выдергивать нож из раны не всегда самое умное решение: при этом можно нанести вреда не меньше, чем когда его вонзали. В данном случае это уж точно казалось справедливым: когда лезвие вышло, сильнее стала и боль, и кровотечение. По тоннелю эхом разлетелся ее вопль.
В кислородной маске дышать было трудно. Она сорвала маску, расстегнула комбинезон, достала сигарету — при этом чуть не подожгла кислород — и первой затяжкой втянула две трети. Дыхание стабилизировалось. Второй затяжкой она прикончила сигарету, выбросила окурок и открыла аптечку. Замотала рану марлей и стерильной ватой — плотно, однако не так, чтобы получился жгут. И сказала себе, что важные артерии не перерезаны; такого она себе просто не могла позволить.
Джоан поплыла дальше. От дыма осталась лишь полупрозрачная дымка, хотя, возможно, дымка была и от шока. Через некоторое время Джоан осознала, что Айн указывает ей направление:
— Тут налево… теперь направо… потом в следующий боковой тоннель… сейчас снова направо… Мы на месте, — наконец сказала Айн. Они находились в узком второстепенном тоннеле, где потока едва хватало, чтобы поддерживать баржу на плаву. Электромеркатор говорил, что они на 124-й улице, между бульварами Адама Клэйтона Пауэлла-младшего и Малколма Икса — несуществующий отрезок улицы. Они под «Вавилоном».
В стене тоннеля была пробита дыра — такая большая, что через нее прошел бы человек или Слуга. Рядом с дырой в стену был вбит металлический клин.
— Это здесь? — спросила Джоан.
— Да, — ответила Айн.
— Что внутри?
— Я не знаю.
— Вы знали, как досюда добраться.
— Это не значит, что я знаю, что внутри, — ответила Айн, несколько смущенно.
Джоан намотала швартов на клин. Проверила ногу: она утратила гибкость и болела, такое ощущение, будто лезвие так и осталось в бедре, — но не онемела, и ходить Джоан могла. Кажется, артерии действительно не перерезаны,  подумала она с вынужденным оптимизмом. Повязка промокла, и с пятки капала кровь.
Липкими пальцами Джоан перезарядила дробовик. Сменив повязку, она спросила у Электромеркатора, нет ли других входов в здание, — она хотела отыскать место, менее похожее на ловушку. Меркатор сообщил, что чуть южнее есть люк, поднявшись через который оказываешься прямо перед Воротами Родного Языка; единственная засада в том, что к нему придется карабкаться по пятидесятифутовой лестнице. Джоан перенесла вес на здоровую ногу и согнула колено больной, изображая шаг на ступеньку. И чуть не потеряла сознание от боли.
— Черт с ним. — Бросив бак с кислородом, держа в одной руке дробовик, а в другой Лампу, она вошла в дыру.
Узкая яма вела сквозь утрамбованную землю к еще одной сломанной стене. Джоан оказалась в темном бетонированном коридоре, над головой тянулись трубы. Там были установлены аварийные лампочки, но электричества не было; светить приходилось Лампой Айн.
— Куда? — спросила Джоан.
— На север, — ответила Айн. — Прямо вперед. Видишь те ворота с решеткой? Это оно.
— Что оно?
— Не знаю.
Ворота оказались новенькими — очевидно, их недавно поставили. Из блестящей стали, на Электропетлях, а прутья решетки располагались так близко друг к другу, что Лампу просунуть не удавалось; Джоан чувствовала, что за воротами очень большое пространство, но света Айн не хватало, чтобы увидеть, что внутри.
— Пожалуйста, станьте поярче, — попросила Джоан.
— Не могу.
Джоан навалилась на ворота, но те и с места не сдвинулись. Она поискала механизм, который их отпирает, и нашла на передней стороне металлическую коробочку с микрофонной решеткой.
— Это звуковой замок, — объяснила Айн, словно бы просто констатируя факт, — открывается определенной комбинацией звуков.
Джоан посмотрела на нее:
— Айн, а вы волшебное слово знаете?
Айн подумала.
— Да, — сказала она. — Это… О! Ах ты сволочь!
— Что?
— Сволочь! 
— Айн, что такое? — Впервые на памяти Джоан философ была так зла.
— Это чистое, абсолютное зло! — сказала Айн. И потом, с выражением совершенного омерзения, выталкивая из себя слова по одному, пробормотала: — С… каждого… по… способностям… каждому… по… потребностям.
Замок щелкнул; Автоматические Петли повернулись, ворота распахнулись. Джоан, приподняв Лампу, сделала полшага вперед. Казалось, свет тускнеет пропорционально расстоянию, на котором она держит Лампу перед собой, так что все равно ей не удавалось увидеть, что за воротами, не пройдя в них.
— Это ловушка, — сказала Джоан только ради того, чтобы услышать свой голос. Потом добавила: — Так, Айн?
Айн не отвечала. Да и не нужно было. Разумеется, это ловушка. И Джоан нутром чуяла, что Фатима Сигорски была права: стоило отказаться, просто развернуться и уйти, не входить в логово льва.
Чуять-то чуяла, но ей не нравилась такая мысль.
Сразу от ворот вниз уходили пологие ступеньки. С минуту Джоан постояла неподвижно на верхней, ожидая, что будет. Ничего не произошло. Она спустилась на одну ступеньку, потом еще на одну.
До низа девять ступеней. Чем дальше она спускалась, тем больше ей становилось не по себе; тело напряглось, готовое рвануть вверх и наружу, если ворота начнут вдруг закрываться. Но ворота были неподвижны, и Джоан спустилась, чувствуя себя слишком беззащитной и открытой.
— Вот, — сказала Айн, когда Джоан сошла с последней ступеньки на пыльный бетонный пол. Лампа внезапно вспыхнула, и в новом свете Джоан наконец увидела, где стоит и что находится вокруг.
— Боже ж ты мой, — сказала она.

НАС ВЗЯЛИ В КЛЕЩИ

— Твое оно еще готово? — требовательно спросил Ватаман, глядя в открытую шахту строительного лифта. — Они поднимайтся!
Позади него Автоматический Слуга и Портативный Телевизор Ганта боролись с автогеном. Слуга был из строителей — один из четырнадцати бригад, работавших в «Вавилоне» и переведенных на службу ГАЗа. Телевизор поднялся сюда вместе с Ватаманом, когда со стройки эвакуировали всех людей. В общей сложности у Ватамана было две дюжины корпусов для защиты верхних этажей башни, пока не будет сброшен вирус — и не произойдет массовое убийство, если все пойдет по плану.
Но все не шло по плану. Что само по себе неожиданностью не являлось, а вот степень несоответствия — да. ГАЗ до сих пор не мог понять, откуда взялась морская пехота и кто ее послал; и пока суперкомпьютер бился над такими сложными вопросами, Ватаман спешно пытался по возможности укрепить защиту.
— Ну, ну, ну! — поторапливал он.
Строитель изолентой примотал сварочную горелку на место, направив сопло на клапаны ее собственного бака с горючим. Переносной Телевизор поджег струю из сопла и быстренько сбросил эту штуковину в шахту. Семнадцатью этажами ниже горелка пробила крышу лифта-клетки и взорвалась; кислородно-ацетиленовое возгорание погнуло клетку и перерезало подъемные кабели, так что лифт стремительно полетел вниз.
— Пока, синюхи! — крикнул Ватаман. Затем, уловив еще какое-то движение, поднял голову: кто-то завел краны-«кенгуру». — Эй! Кто это делает? — Он сосредоточился, мгновенно получив сведения о местоположении и деятельность каждого находящегося под его командованием Слуги; это не был никто  из них. — Кто, нахер, в кабинах крана?
— Мистер Ватаман, в кабинках не обязательно кому-то быть, — пояснил строитель. — Краны могут управляться дистанционно. По радио.
— По… вот дерьмо.
Над головой прошла стрела крана, на тросе которой болтался одноногий морпех. С высоты упала граната и приземлилась между носками «Бастер-Браунов» Ватамана.
— Мальчики, — сказал Ватаман, — нас взяли в клещи!

НЕ БЕГИТЕ

— С целью обеспечения безопасности и комфорта, данный блок лифтов в настоящее время отключен, — сообщил блок лифтов. — Пожалуйста, оставайтесь на месте и дождитесь инструкций от уполномоченного лица. Если вам грозит неотвратимая опасность, следуйте к ближайшему аварийному выходу согласно карте эвакуации. Не бегите.
Ближайший аварийный выход представлял собой череду пожарных лестниц, расположенных по правую руку от лифтов; но когда Ванна попробовала открыть дверь на эту лестницу, та не открылась.
— С целью обеспечения безопасности и комфорта, — сообщил ей Электрозамок двери, — данный аварийный выход временно заблокирован. Пожалуйста, попробуйте выйти через другой аварийный выход. Не бегите.
Следующий аварийный выход находился в юго-западной части здания, с противоположной стороны Коры. Ванна повернулась туда и увидела, что среди столов и рабочих кабинок стоят два черных пугала.
— Что думаешь, Амос? — спросило первое пугало. — Побежит она?
— Да уж куда там, Энди, — ответил второй. — Я думаю, она вообще полетит. 
Энди закудахтал:
— Я раньше не видел, чтобы женщины летали. Я только видел, как летит время… 
— Я видел, как летят пух и перья,  — сказал Амос. — Я видел, как летали обвинения… 
Ванна схватила монитор «Крэя» и попыталась его бросить. Но он был привязан к полудюжине прочих агрегатов клубком кабелей-змей, так что пролетел всего два фута и грохнулся на пол.
— Ох-ох-ох, ох-ох-ох, — кудахтал Энди. — Мне кажется, не время это, не пух и не обвинение.
Амос изогнул пальчик и поманил Ванну.
— Иди сюда, сладенькая. — Ванна толкнула на него факс, потом подскочила и понеслась между столами, петляя и уворачиваясь. Амос схватил телефонную трубку и метнул в Ванну, рассчитывая, что та споткнется о провод; но она увернулась, зато вторым броском Энди зацепил ее лодыжки, и Ванна рухнула. Головой вперед, ударившись о питьевой фонтанчик с силой пробитого пенальти.
— Ox-ox-ox, ox-ox-ox, — повторил Энди, неспешно подходя к ней. Когда Ванна попыталась встать, он оглушил ее ударом в висок. Потом схватил жертву за руки, Амос — за ноги; они вместе подняли ее и принялись раскачивать, напевая:
— Я видел, как прыгают ласточкой…
— Я видел, как роняют арбузы…
— Я видел, как люди летают домой…
— Я видел, как шмякаются пузом…
Ванна полетела по пологой траектории в остекленную стену Коры. Ударилась она звонко, но стекло не разбилось.
— Черт, — сказал Энди.
— Прочное, — добавил Амос.
Стеклянная стена разлетелась от взрыва. По хорошо смазанным дорожкам поднялась площадка мойщика окон, и на ней — однорукий пассажир с ведром на голове, чтобы защититься от осколков.
— Ого, — сказал Амос, — такого  я раньше не видал.
Выстрел Змея разворотил ему грудь.
За долю секунды до ее следующего выстрела Энди нырнул; пуля с взрывчатой головкой просвистела возле фалды пиджака и разнесла лазерный принтер. Энди упал под стол и исчез.
Пожарным топором Змей сделала дыру в окне пошире. Сняв с головы ведро, вошла внутрь, где тряпичной куклой лежала Ванна. Ревизор общественного мнения была в сознании, но рассудок ее сильно помутился, а из ушей текла кровь; Змею это напомнило о первой боевой потере, которую она видела, — щенке лайки, проигравшем бой дилижансу на Монктон.
— Ты понимаешь, что я говорю? — тихо спросила она; Ванна, собрав силы, слабо кивнула, потом сделала бесплодную попытку сесть, но ее слишком мутило, и она не могла справиться с вертикалью. — Держи, — сказала Змей, вкладывая ей в ладонь «кольт». — На случай, если со мной что случится, хотя, конечно, не случится ничего.
Амос лежал на ксероксе задом, и Змей подошла и распахнула то, что осталось от его пиджака. В кармане жилета она обнаружила опасное лезвие, но огнестрельного оружия не было — это внушало надежду. Потом повернулась туда, где скрылся Энди. Тот, упершись снизу в столешницу, метнул мебель в нее.
— Дерьмомет!  — выругалась она. Чтобы не раздавило, пришлось перемахнуть через ксерокс; стол грохнулся на Амоса, а вот полетевший следом эргономичный крутящийся стул попал прямо в цель, и Змей покатилась по полу. Кувыркаясь, она ударялась еще о какую-то офисную мебель и выронила ручную пушку.
Змей выругалась и обнажила саблю. Энди принял боевую стойку в пространстве между столами и принялся размахивать коротким мачете. Его лицо искривилось в попытке изобразить угрожающий взгляд, но Змей была слишком зла, чтобы это могло ее запугать, да и глаза Энди — карие, мелкие и безжизненные — тоже не устрашали.
— Ну, иди сюда, — позвала она.
Он пошел — быстрыми механическими шагами. Змей сделала отвлекающий парирующий маневр, в последний момент шагнув вбок, поскольку правильно оценила силу робота; мачете прорубило пустоту, и на миг Энди раскрылся. Этого Змею вполне хватило: да, пусть у андроида стальной каркас, а она состоит из плоти и крови, но нервы у нее тоже электрические. Она рубанула по его вытянутой руке, и лезвие вошло в металл. Внутри, как струна, лопнул туго натянутый провод, Энди разжал пальцы; мачете упало на ковер. Змей выдернула саблю и снова замахнулась, чтобы отрубить голову.
Но тут подскочила Ванна и открыла огонь из «кольта». Как и Змей, она целила Энди в голову, но ее все еще мутило достаточно сильно, и это сказалось на точности. Первая пуля прорисовала черту на котелке Энди, вторая оттолкнула лезвие сабли, а третья пробурила Змею ребра.
— Ай! — сказал Энди. Ванна выпустила в белый свет еще три пули и снова рухнула на пол.
Змей лежала на спине, истекая кровью. Рядом валялась мусорная корзина, и поскольку в тот момент делать было больше нечего, Змей заглянула внутрь и увидела там мятые бумажки, два яблочных огрызка, банку из-под «кока-колы», картридж с тонером от ксерокса и автоматическую ручную пушку «браунинг» семидесятого калибра.
— Привет-привет, серятина, — сказал Энди, возвышаясь над ней с мачете в руках. — Похоже, кто был ничем, тот станет всем.
Змей протянула руку — длиной словно бы тысячу миль, — подняла всю корзину вместе с пистолетом, пока та не заслонила усмехающийся манекен, готовый разрубить ее на куски. И четырежды нажала на курок.
Энди скрылся с глаз.
Корзина стала трубой у нее на руке, открытой с обоих концов; пальцев на ногах Змей не чувствовала. Ей хотелось бы поспать, но она понимала, что это не лучшая мысль, так что попыталась начать беседу:
— Мисс Доминго?
Лежавшая где-то рядом на полу Ванна застонала.
— Мисс Доминго, — сказала Змей, — не знаю, хорошо ли вы меня слышите, но мне вот любопытно… Если я доживу до завтра — хотя я, конечно, не думаю, что это возможно, но если вдруг, — вы не подумаете над тем, чтобы взять меня на работу?

ДЕТОНАТОР

— Боже ж ты мой.
Комната была большой, но на пещеру не похожа, хотя о ее реальных размерах оставалось лишь гадать. Некогда тут стояла какая-то техника: после нее остались прямоугольные тени и шероховатые выбоины в полу, из которых оборудование просто выкорчевывали — вся фурнитура и соединения были вырваны, чтобы освободить пространство для динамита. Четыре с четвертью тонны взрывчатки, стоявшие вдоль стен, уходили вглубь неизвестно насколько.
Динамит лежал аккуратными связками по семь палочек, и уложены они были как соты — этакий нитроглицериновый улей. Джоан провела мысленный подсчет: 8500 фунтов простого динамита, примерно полфунта каждая палочка, три с половиной фунта на связку, получается… получается просто до хрена. Химию она знала не настолько хорошо, чтобы рассчитать силу удара, но, как и обещал Гувер, бабах определенно будет большой.
Она снова задышала часто, но теперь закуривать не стала. Джоан попыталась отыскать таймер, чтобы понять, каковы сроки, но безуспешно. Ступая очень и очень осторожно, она подошла к ближайшей секции сотов, чтобы рассмотреть их поближе.
В центральную палочку каждой связки был вставлен взрыватель с шестидюймовым фитилем. Фитили торчали наружу, как реснички; они ни к чему не подсоединялись. Джоан в недоумении аккуратно потерла один двумя пальцами, стараясь понять — может, это какая-нибудь антенна. Но нет, это был именно фитиль: кордитовый, быстрогорящий.
— Но где же, нахрен, главный? — произнесла Джоан. — Где… — Она застыла, услышав, как сзади лязгнул металл. И сразу поняла. — О нет.
— О да, — сказала Айн Рэнд.
Джоан развернулась. Ворота закрылись, она оказалась заперта.
И Лампа оказалась заперта.
— Лучше я буду делать что-нибудь, чем сидеть сложа руки. — Кровь прилила к щекам Джоан. — Так я сказала?
— Так вы сказали.
— Я активистка, — проговорила она, словно адвокат в заключительной речи. — В этом моя философия: когда я вижу проблему, я действую.
— Да.
— Даже когда я не знаю, какого хуя делаю, я действую.
— Даже когда вы знаете,  что вы не знаете, какого хуя делаете, — сказала Айн. — Даже когда вас предупреждают.
Джоан закивала.
— Да, и вы говорили мне правду: вы не вирус, вы не бомба…
— Да.
— …вы детонатор.
— Электрический Термитный Заряд, — уточнила Айн Рэнд. — Но в высшей степени рациональный.
Джоан закрыла глаза.
— Термит… Термит зажжет фитили?
— Да.
— Фитили подорвут взрыватели…
— Да.
— …динамит взлетит, сотрясая здание, от тряски упадет вирус и убьет тысячи невинных людей…
— Да, да, да и да.
— И все из-за меня.
— И все из-за вас, — согласился Джон Гувер, чей голос раздался из динамика, спрятанного где-то в сотах. — Хочу вас поблагодарить, мисс Файн, за ваши воистину героические усилия, которые вы сегодня приложили, чтобы добраться сюда. Без вас бы я ничего не взорвал.

ДВЕ МИНУТЫ

Трассирующие пули решетили пространство между балками и перекладинами строительного участка «Вавилона». После первого штурма андроиды отошли в северную часть здания, а морпехи заняли южную; и теперь эти две группировки крайне бессистемно вели друг по другу огонь. Цель пехоты заключалась не в том, чтобы уничтожить врага, а в том, чтобы его чем-нибудь занять, и враг продолжал недоумевать, а тем временем специальная ударная группа должна была доставить Глаз Африки в центр управления «кенгуру».
В относительно спокойном участке 226-го этажа по накрытому ковром коридору шел Портативный Телевизор. Его экран воспроизводил хронику Сирийской войны 09 года: мясистый американский генерал обращался к набившимся в комнату репортерам.
— Дамы и господа,  — говорил генерал, поводя рукой в сторону собственного монитора, — вы видите штаб-квартиру моего коллеги из другого государства.  — По комнате прошла волна довольного смеха, когда крылатая ракета «Верный Друг» сровняла с землей трехэтажное здание, убив всех, кто находился внутри. — А теперь сюжет про самую счастливую семью на Среднем Востоке на сегодняшний день.  — По мосту идет пара с коляской, через миг бомба с лазерной системой наведения разрывает его напополам. Репортер из «Ньюсуика» ржал так сильно, что свалился со стула. — А сейчас мы сравним дальнобойную точность сирийских и израильских танковых орудий… 
Когда Каменный Монах поймал Телевизор лассо из намагниченной струнной проволоки, изображение сменилось белым шумом; Максвелл доделал дело, ткнув Телевизор в грудь штыком. Клэйтон Брайс сглотнул.
— Ладно, — сказал Максвелл. Он отстегнул Ковчег со спины и передал его Клэйтону.
— Я?
— Сражаться можешь? — спросил Максвелл.
— Нет, конечно. Я бухгалтер.
— Тогда и понесешь. Бери.
Присаживаясь на корточки за кучей мешков с цементом, Максвелл указал Клэйтону контрольный центр; под лестницей с покрытием против скольжения сидел Автоматический Строитель со штурмовой винтовкой, готовый выстрелить в любого, кто подойдет на достаточное расстояние.
— Тебе надо идти туда, — сказал Максвелл, — через две минуты первый отряд атакует по левому флангу, используя все резервы. Второй отряд ударит справа. Это отвлечет внимание врага от центра, то есть — отсюда. Монах снимет караульного; и тогда ты сразу несись, вверх по той лестнице, и подключай Глаз Африки к суперкомпьютеру «Вавилона».
— Я?
— Если подстрелят, не останавливайся, — наставлял Максвелл. — Даже если ранение окажется серьезным, не останавливайся, пока не подключишь Глаз. Но постарайся, чтобы тебя вообще не подстрелили. Действуй быстро. 
— Но почему я?
— Ты бухгалтер.
— Но…
— Я бы сам это сделал, — сказал Максвелл, — но мне еще есть чем заняться.
— Чем?
— Пока я ехал на кране, я кое-что приметил. — И он посмотрел наверх. — Надо проверить. — Максвелл похлопал Каменного Монаха по руке. — Две минуты. — И повернулся, собравшись уходить.
— Погодите, — сказал Клэйтон, — а что произойдет, если мне удастся подключить… что это есть к суперкомпьютеру? Это выключит Слуг, которые пытаются нас убить?
— Нет, — ответил Максвелл. — Но если все пойдет, как должно, Глаз Африки получит над ними контроль.
Клэйтон на миг задумался.
— А от этого будет лучше?
Но Максвелл уже спешил прочь и не слышал вопроса.

А ЧТО, ЕСЛИ

— Дешевый ход, — упрекнула Джоан.
— Но, — возразил Гувер, — вы же знали, что так будет.
— Это… — Джоан вздернула руки, выдумав тысячу возражений. Тщетных.
— Это — что? Нечестно? — Гувер рассмеялся. — Да и не должно быть честно. Должно быть иронично.
— Гувер…
— Вы еще можете деактивировать термит, если хотите.
— Как?
— С помощью ключа взвода, похожего на маленькую кнопку. Он вставлен в специальный отсек под Лампой — наверняка понимаете.
— Ага, — сказала Джоан, у которой снова разгорелись щеки. — Понимаю.
— Ой-ой, вы же не оставили его в Нью-Джерси,  а?
— Глупо, конечно, — сказала Джоан, — но Айн сказала мне, что это устройство слежения.
— А, ну да, так и есть — одно из двух. Второе расположено в ручке. Я внимательно следил за вашим перемещением.
Джоан медленно досчитала до десяти. Потом спросила:
— А если бы я не пришла?
— Ну как бы вы не пришли? Я ж говорил, мисс Файн, с вами все просто. Вы упорная самаритянка, такая рефлекторная благодетельница человечества, которая спасет жизнь даже тому, кого ненавидит, — я знал, что вы не устоите. Мне лишь требовалось пнуть вас пару раз, чтобы вы с курса не сбились.
— Да, — сказала Джоан, — ну а если бы я все же не  пришла? Если бы потеряла Айн в канализации? Если бы отказалась сделать последний шаг?
— А если бы Дьюи в 48-м победил Трумэна? Да кому какое дело? Важно лишь то, что случилось. 
— Ты бы все равно их убил? — Это был наполовину вопрос, наполовину мольба.
Гувер довольно хихикнул.
— Этого ведь вы никогда не узнаете… Айн?
— Да? — откликнулась Айн Рэнд.
— Взрывайся.

А МАКСВЕЛЛ ВСЕ БЕЖАЛ

Сейсмический датчик покоился на платформе на самом высоком уровне недостроенной башни. Каждый раз, когда взрывалась граната на поле боя где-то ниже, на передней части установки мигали огоньки — она измеряла уровень вибраций и анализировала, тот  ли это взрыв, которого она ожидает; но все оказывались слишком слабыми, и через миг огоньки снова гасли.
Вверху, рассекая лопастями воздух, пролетел черный вертолет. Включились его громкоговорители — они сильно фонили:
— Внимание. Говорит спецагент ФБР Эрнест Г. Фогельзанг. Если вы находитесь на том участке, где меня слышно, значит, вы нарушаете закон. Прекратите огонь, сложите оружие и выйдите, чтобы я вас увидел. 
Какой-то снайпер выстрелил по вертолету — возможно, пехотинец, у которого остались плохие воспоминания о ливийской «воздушной кавалерии». Пуля отрикошетила от стальной балки и ударила по сейсмическому датчику. Мерцающие огоньки загорелись да так и не погасли; под платформой, на которой он стоял, со звуком, тоже похожим на хлопок выстрела, открылись воротца, из которых на транспортер выехала хрупкая канистра и, набирая скорость, понеслась вниз.
Голографическое изображение транспортера, которое Гувер показывал Джоан, было сильно упрощено; на самом деле он был не прямым, а извивался, словно дорожка русских горок в детском парке, которая петляла и кружила по всей площадке. Канистра с грохотом неслась вниз по всей башне, из стороны в сторону, привлекая внимание все новых снайперов. Дважды она чуть не попала под огонь винтовок; дважды пули пролетали мимо цели. Когда канистра завершала последний вираж, прямо перед ней о транспортер ударилась граната из подствольного гранатомета, но не взорвалась. Канистра катилась к бордюру на краю башни, готовясь спрыгнуть.
У самого края транспортера появилась голова солдата. Электронога пнула воздух; Максвелл заставил себя перейти на осторожный бег кэтчера. Канистра с вирусом весила много и, пройдя весь этот путь, набрала приличную скорость, но Максвелла укрепляло свойственное «кожаным загривкам» упрямство, и он был непоколебим.
— Попалась! — воскликнул он, когда канистра оказалась в его объятьях.
И тут морпехи с воплями пошли в отвлекающую атаку. Первый отряд громил предполагаемые позиции врага из реактивной пусковой установки. Второй продемонстрировал не меньший энтузиазм, но меньшую дальновидность и решил стрелять из миномета, а в помещении с балками и поперечинами так не годится. Один удар пришелся прямо под Максвеллом, попав по несущей транспортера; та обломилась, последняя секция транспортера завалилась набок, но остановилась, ударившись о стрелу крана. А Максвелл все бежал.
— Здание окружено!  — предупредил агент Фогельзанг. — Здание окружено! Вы все арестованы! 

В ИГРЕ

Тем временем на несуществующем острове с маленькими розовенькими домиками на площадку перед белой фабрикой мороженого сел вертолет РПО (Рэкетиров-Природо-охранников). Из него выпрыгнули четыре громилы в форме, грозя полицейскими дубинками сочившейся из заводских труб грязи (откуда у фабрики, на которой делают мороженое, дымовые трубы, каждый пусть додумывает сам, но поскольку там вообще все выдуманное, смысл особо и ни к чему). Громилы вытащили из кабинета директора фабрики и избили его дубинками; тот пополз обратно в здание на четвереньках, и выброс вредных веществ на время сократился вдвое.
Родители Гарри Ганта задышали свободнее. Но не сам Гарри; следующим делом громилы РПО перелетели к нему  на фабрику, требуя оплаты своих услуг. Обходились они дорого; Гарри пришлось заложить фургон. После чего Электрогант нанял продажного банкира, чтобы потребовать залог и отхватить грузовик себе, чем лишил Гарри десятой части доходов.
Настоящий проигрывал. Но это его не слишком беспокоило — с учетом того, что стояло на кону; к тому же с самого начала было ясно, что по новым правилам игры, растолкованным Роем, все преимущества и способы мошенничества — на стороне оппонента и шанса победить у Гарри нет. То есть неравенство было столь велико, что даже если бы он пожертвовал родителями, выиграл бы лишь несколько минут стыда от того, какой он плохой сын.
Иногда осознание того, что ты в любом случае проиграл, освобождает: как однажды заметил Эдвард Эбби, когда все безнадежно, волноваться не о чем; да и в любом случае Гарри никогда не был из тех, кто волнуется. Наоборот, пользуясь своим талантом игнорировать картину в целом, он отстранился от мрачной реальности — разве что иногда оборачивался, чтобы посмотреть, не посинела ли мать, — и погрузился в игру. Когда Электрогант снизил цены на мороженое, Гарри опустил их еще ниже; когда Электрогант заслал Гарри на фабрику агитаторов из профсоюза «Индустриальных рабочих мира», он заложил еще один грузовик и нанял штрейкбрехеров Пинкертона, чтобы тех изгнать. Что же касается реальности, Цирюльник Коротышка драил автомат, но Гарри был уже полностью захвачен борьбой и не обращал на это внимания. По мере того как Электрогант отвоевывал все больше, а борьба становилась все безнадежнее, произошло нечто странное: Гарри стал улыбаться. Ему начинало нравиться.
А вот Рою Кону — нет. Не обращая внимания на игру, он стоял у окна и глядел на север, в сторону «Вавилона», и его явно тяготили какие-то мысли.
— Тоби, — позвал он.
Личный помощник Ганта мгновенно ожил.
— Да, сэр, мистер Кон.
— Амоса с Энди застрелили. Тот, кто это сделал, неудобств больше не доставит, но пойди все же проверь.
— Есть, сэр. Позабочусь. — Тоби взял со стола Ганта биту «БыстроУдар» и вышел.
— Х-х-хотите, ч-ч-чтобы й-я п-п-пошел с-с-с… М-м-мне п-п-пойти с-с-с… В-в-вам н-не к-к-кажется, ч-ч-что бу-будет б-б-безопаснее…
— Блядь, заткнись, Коротышка, — сказал Рой. Затем, по-прежнему глядя в окно, нахмурился — он увидел что-то еще, и оно ему не понравилось.

ВОЗДУШНО-МОРСКИЕ СПАСАТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ

Дирижабль ненадолго сел в аэропорту Кеннеди на заправочную станцию «Си-эн-эн». Пленных со «Сьерры Миттеран» освободили, а палестинские Каценштейны выразили намерение полететь домой в Лондон следующим же рейсом. Почти все остальные члены бывшего экипажа «Яббы-Даббы-Ду» на общественном транспорте поехали в город; Лекса отправилась внутрь аэропорта, чтобы позвонить и достать какой-нибудь одежды для Серафины и Двадцати Девяти Названий. Лемуры остались на борту «Сладкой Джейн» — они валяли дурака с оборудованием в аппаратно-студийном блоке.
Уолтер повел Дэна и Морриса заправлять баки топливом — там была система самообслуживания, — а Фило с капитаном Бейкером стояли на площадке. Всю дорогу с поля боя капитаны болтали. Бейкер был краток, но вежлив, Фило — сдержан, но учтив, и за время полета они поняли, что нравятся друг другу — точнее, нравились бы, если бы уже не заявили себя врагами. Все остальные наемники разошлись, а они все продолжали беседу; говорили они и когда вернулась Лекса. Она принесла две сувенирные майки и спортивные штаны эскимосского размера.
— Тосиро с Бетси встретят нас у Могилы Гранта, — сообщила она. — Я попросила Бетси соединить меня с моим компьютером, чтобы узнать новости, — оказывается, в «Новом Вавилоне» идет какой-то террористический акт. Что-то серьезное. Нам все равно по пути, так что, думаю, можем заскочить, глянуть.
— Знаешь, Лекс, — сказал Фило, — мы с капитаном Бейкером разговаривали как раз о том, что серьезного нам на сегодня уже хватит. А у меня еще эта ветрянка, я бы вообще отдохнул…
— Не будь занудой. Фило, это же новости.  — И она схватила его за руку. — Пойдем.
Фило посмотрел на капитана Бейкера.
— Ну ладно, — сказал он. — Надо идти.
— Ну да, — ответил капитан Бейкер. — Что ж…
Лекса заметила, с какой неохотой они это произносят, и со словами:
— Я вас умоляю, — схватила за руку и капитана Бейкера.
— Уолтер! — позвал Дэн, когда «Сладкая Джейн» уже влетела в воздушное пространство Гарлема. — Уолтер!
Тот хрипло отозвался:
— Чего?
— На краю здания висит какой-то чувак!
— Какой чувак? Где?
— Вон, — сказал капитан Бейкер. Сидя в кресле второго пилота, он подался вперед. — Там вдалеке, слева, прямо под самой вершиной.
Максвелл свалился в брезент, натянутый по периметру стройки «Вавилона». Верхний пояс, предназначенный исключительно для мелких предметов, лопнул под его весом, но нижний, последнее средство защиты, был прочнее; и все равно — падая, Максвелл головой прорвал в брезенте шов и теперь, застряв по пояс, висел вверх ногами, но канистру с вирусом не выпустил.
Капитан Бейкер обратился к Уолтеру:
— Насколько близко можно подлететь?
Уолтер посмотрел на фейерверк взрывов и выстрелов, украшающий верхушку зиккурата.
— А зачем мне подлетать?
— Прежде чем начать командовать во флоте, — объяснил капитан, — я двести часов посвятил воздушно-морским спасательным работам — спускался на канате с вертолета, чтобы вытащить из воды подбитых пилотов. И я думаю, что если ты сможешь зависнуть над этим типом…
Уолтер покачал головой.
— Газовый мешок слишком широкий. Даже если нам удастся встать вплотную к зданию, ты не достанешь его из гондолы.
— Встань над  ним, — повторил капитан Бейкер, — а потом опусти меня на тросе. Если понадобится, раскачаюсь.
— Хм-м, — ответил Уолтер. — Если ты это всерьез надумал, у боковой двери аппаратной есть веревочная лестница, можешь свеситься на ней. Некоторые репортеры-молокососы любят ею пользоваться, чтобы снимать с рук, типа они мачо… Но ты уверен, что в состоянии сделать это с такой травмой головы?
— Нет, — ответил капитан. Потом посмотрел через плечо на Фило. — Не подержишь мне дверь?
А на колени к Дэну Рэзеру забрался лемур и уснул, уткнувшись ему в бороду. Затягивая на голове капитана Бейкера ремень с дистанционно управляемой мини-камерой, Дэн старался двигаться как можно осторожнее, чтобы не разбудить зверушку. Над глазом у капитана была большая повязка, поэтому Дэн поинтересовался:
— Не больно?
— Только там, где касается черепа, — ответил капитан Бейкер.
— Ничего, переживешь, — сказал Дэн. — А зато у нас будет отличный  материал.
Когда Фило открыл дверцу в гондоле, Серафина и Двадцать Девять Названий отогнали остальных лемуров подальше. Моррис выбросил веревочную лестницу — из настоящей конопли и с деревянными ступеньками, обработанными вручную, определенно приспособление для мачо — и закрепил на палубе в паре болтов с проушинами.
Лекса, разглядывая лицо Максвелла на мониторе кинофотопулеметов, сказала:
— О, я, похоже, знаю этого типа. — Она склонила голову, чтобы увидеть его в правильном ракурсе. — Точно, это один из постояльцев Джоан, с хронической боевой усталостью… Бля, надо было из аэропорта Джоан позвонить…
— Хроническая боевая усталость? — спросил капитан Бейкер. — Насколько серьезная?
На верхнем мониторе в кабине пилота появилось сообщение: ВНИМАНИЕ — СТОЛКНОВЕНИЕ. Вертолету ФБР, висевшему над «Вавилоном», только что попали в хвост, и он, накренившись, летел к «Сладкой Джейн».
— Внимание воздушному судну,  — кудахтал громкоговоритель. — Это ФБР. Мы потеряли управление. Пожалуйста, уйдите с пути. 
Уолтер рванул штурвал «Сладкой Джейн» до упора вправо. Фило потерял равновесие и полетел к открытой двери. Капитан Бейкер поймал его за руку, но тут Моррис подскочил к ним на помощь и неожиданно пихнул капитана. И все трое вывалились из гондолы.
Дирижабль подошел достаточно близко к башне и навлек на себя огонь винтовок. Не думая об опасности, Лекса с Серафиной шагнули к двери и выглянули наружу, а Уолтер тем временем материл стрелков через собственный громкоговоритель.
Фило, капитан Бейкер и Моррис гроздью свисали с нижней ступеньки веревочной лестницы. Моррис вопил:
— Опускай, опускай! — а капитан Бейкер подгребал рукой к небоскребу и орал:
— Давай ближе! — Фило посмотрел на Лексу и кивнул, отдавая свой голос за вариант капитана.
— О боже, — сказала Лекса. — Дэн, а мини-камера работает?
— Как весь пиздец! — ответил Дэн. — Уолтер! Слушай, куда рулить!

ДВАДЦАТЬ ТРИ

В полумиле от них Айн Рэнд залезла под накидку и извлекла оттуда маленькую анархистскую бомбу. Она сжала губы и сильно затянулась из мундштука, голограмма «Мальборо» загорелась ярко-красным огоньком, и Айн приложила его к фитилю. Тот зашипел и заискрился, Айн начала обратный отсчет:
— Тридцать… двадцать девять… двадцать восемь…
— Гувер, ну ты и сукин сын, — сказала Джоан в качестве эпитафии, — и тебя обязательно кто-нибудь рано или поздно остановит.
— Рано или поздно, — ответил Гувер, — вообще конец света случится.
— …двадцать семь… двадцать шесть…
Джоан не была готова сдаваться и направилась к воротам. Используя «медведебой» как ломик, она попыталась раздвинуть прутья, чтобы вышвырнуть Лампу.
— Не трать силы, — сказал Гувер.
Но Джоан тратила. Она погнула ствол дробовика и испортила скользящий затвор. Прутья не поддались.
— …двадцать пять… двадцать четыре… двадцать три…
Новая попытка. У дробовика отломилась рукоять, порезав Джоан руки.
— …двадцать три…
Джоан зашипела и подняла окровавленную ладонь к губам.
— …двадцать три…
Погоди.
— …двадцать три…
Она перевела взгляд вниз.
Силуэт в лампе расплылся, как тогда, в тоннеле перед нападением электрического угря. На миг Айн снова собралась и сказала в пятый раз:
— …двадцать три…
— Двадцать два, — поправил ее Гувер.
— Двадцать три, — упорствовала Айн Рэнд.
— Двадцать два, черт возьми! Двадцать два!
— Двадцать три, — не уступала Айн.
Когда изображение в очередной раз стабилизовалось, она в упор посмотрела на Джоан. Выражение лица у нее было напряженное, словно она держала на плечах огромный груз, а ее взгляд говорил: «Я долго не продержусь. Придумай что-нибудь».
И пока Гувер ругался, Джоан пыталась что-нибудь придумать; но тут она что-то услышала.
Музыку. Классическую.
Она посмотрела за ворота в коридор; видно ничего не было, но мысленно она вообразила армированную акулу, которой не навредил даже взрыв гранаты.
Джоан начала колотить остатками дробовика по решетке.
— Эй! — кричала она. — Э-э-э-э-эй! 
— Черт, да заткнись же ты! — сказал Гувер. — Айн! Двадцать два! Это приказ!
— Двадцать… три , — сказала Айн, слабея. — Двадцать три… 
Джоан принялась яростно рыться в кармане, ища свисток Фатимы от изнасилования. И подула изо всех сил.
«Болеро» стало громче.

ЧЕРНЫЙ ВИРУС

Шальные и не очень пули все отскакивали от гондолы и шара, невзирая на рассказы Уолтера о страшной силе «Кабельной Телесети Новостей». Ставя на то, что «Джейн» выдержит атаку, он подходил ближе, следуя указаниям Дэна. К счастью, ветра почти не было, и не пролетело и минуты, как спасатели подошли достаточно близко, чтобы подцепить упавшего морпеха. Вот только Максвелл отказывался от спасения.
— Подтянись! — кричал ему капитан Бейкер. — Мы раскачаемся, хватай меня за руку и не отпускай.
Но Максвелл покачал головой и прижал канистру с вирусом покрепче.
— Не могу, — сказал он.
— Дебил, мы жизнью ради тебя рискуем! — завопил Моррис. — Делай, что говорит капитан, чтобы все мы могли спуститься!
Максвелл поднял глаза на Фило и снова покачал головой.
— Не могу.
— Можешь, — спорил с ним капитан Бейкер. — Качайся!
Вертолет ФБР, словно долбанутый шершень, развернувшись еще раз, снова чуть было не попал в них. Уолтера отвлек возникший над Гудзоном второй дирижабль «Си-эн-эн», и «ВНИМАНИЕ — СТОЛКНОВЕНИЕ» он увидел, когда было уже почти слишком поздно. Он дернул штурвал, в результате чего спасательная команда закачалась под совсем уж исконный английский; капитан Бейкер, который намеревался схватить Максвелла за руку, прижался к нему валетом, его уши оказались зажаты между лодыжек Максвелла, а свободной рукой он обхватил Максвелловы колени сзади. Лестница натянулась туже; шов на брезенте разошелся полностью, Максвелл вырвался на свободу. И вместе со своими спасителями орущим маятником улетел в ночь.
Подбитый вертолет боком пролетел перед «Сладкой Джейн», слегка задев кончиками лопастей ее носовую часть. Система предупреждения столкновений автоматически опустила нос дирижабля; Уолтер упал на пульт управления, и «Джейн» опустилась на двести футов, прежде чем он смог остановить нырок. К тому времени спасатели уже летели назад, и стена зиккурата, которая до этого отдалялась, внезапно оказалась слишком рядом.
— Давай вверх, вверх! — орал Моррис, глядя на летящее на них здание.
В студии Дэн, не сводя глаз с картинки мини-камеры, только и сказал:
— Ух ты!
Ударились они о 204-й этаж. К счастью, на том уровне в окнах еще не было стекол — только фанера, которую они проломили без ущерба для себя. Покатились по полу, расшибая колени и локти. Затем трое остановились на жестком полу неотделанной комнаты, а Моррис запутался в лестнице и поэтому еще какое-то время брыкался, прежде чем остальным удалось втащить его к себе.
Фило выбрал щепки из волос.
— Все в порядке? — спросил он.
— Господи, — вздохнул Моррис, глядя на улетающую без него лестницу, — сделай так, чтобы сегодня мы на грани больше не оказались.
Капитан Бейкер выплюнул в ладонь зуб и уставился на него, поскольку был просто не в силах поверить в происходящее. Потом застонал Максвелл, и капитан рассвирепел.
— Сукин сын! — завопил он. — Почему ты не брал мою руку?
Максвелл лежал на спине.
— Вирус, — пробормотал он, почти без сознания.
— Что? — сказал капитан Бейкер. Но Моррис расслышал как следует.
— Вирус? — спросил он. — Какой вирус?
Максвелл поднял канистру, которая чудом не разбилась.
— Вирус, — повторил он. Потом поднял голову, снова посмотрев на Фило. — Черный  вирус… Глаз мне сказал… берегись… надо… — Веки у него задрожали, голова упала; канистра заскользила из рук, но Моррис успел ее подхватить.
— Черный вирус? — переспросил капитан Бейкер. — Что это за херню он несет?
— Я точно не уверен, — сказал Моррис, разглядывая канистру. Она была из стекла с металлическими крышками. Внутри находилась какая-то серебристо-серая пыль; на крышках было что-то выгравировано, на одной — трехлистный символ биологической опасности, на другом — пара… ну, если бы Моррис не знал, он бы обозвал это ушами Микки-Мауса. — Хм-м…
Голос Лексы:
— Фило! Ты в порядке?
Фило выглянул из окна и увидел Лексу с Серафиной в двери парящей гондолы.
— Все отлично! — прокричал он, махая им, чтобы летели отсюда. — Закрой дверь, пока еще кто-нибудь не вывалился! Встретимся у Могилы Гранта!
— Может быть, — сказал Моррис, сосредоточившись на канистре, — может быть, это какой-то вирус.
— Что делать, если так и есть? — спросил капитан Бейкер. — К обезвреживанию биологического и химического оружия меня не готовили…
— Ну, похоже, что канистра герметичная, — сказал Моррис. — Если так, то, пропустив через нее электрический ток, мы, по идее, превратим содержимое в плазму… тогда все болезнетворные организмы сгорят. — Он постучал костяшкой по одной из крышек. — Да…
— Я про это не знаю, — сказал капитан Бейкер. — Ты уверен?..
— Ага. — Моррис уже кивал сам себе. — Ага, давай попробуем. Он посмотрел через дверной проем в соседнюю комнату и увидел там козлы с электроинструментами. — Будь добр, принеси мне удлинитель понадежнее.

ПОДСОЕДИНИЛ

Клэйтон Брайс жался за мешками с цементом, приговаривая:
— Надо идти. Надо идти. Надо идти.
Он это бормотал уже несколько минут. Каменный Монах, как и планировалось, снял караульного, но сам при этом был ранен — возможно, даже убит; выглядывая из своего укрытия, Клэйтон увидел, что Монах упал на тело андроида. Когда в наступление пошли остальные пехотинцы, Клэйтон поднялся и кинулся к центру управления «кенгуру», но взрыв первой мины вернул его на место — загрохотало так, что Клэйтон был уверен: целились в него. И теперь он боялся выходить, а не меньше боялся того, что, если не выйдет, Слуги победят пехотинцев и отыщут его.
Волоски на загривке поднялись дыбом, предвещая опасность.
Клэйтон развернулся. Над ним стоял Портативный Телевизор, показывая документальные съемки вскрытия в полевых условиях, а сам целился клепальным молотком ему в лицо. Клэйтон взвизгнул и кинулся в сторону; пистолет плюнул, и горячая заклепка задела щеку Клэйтона, а потом вошла в мешок с цементом.
Клэйтон неловко вскочил на ноги. Ковчег сковывал действия, но в то же время защищал; другая заклепка, которая иначе вошла бы в позвоночник, ударилась о корпус батарей. Он нырнул за мешки и бросился бежать. Еще одна заклепка попала в плечо — сначала оно горело, потом онемело; бежал он быстро. 
Вверху слышалось трак-так-так  вращающихся лопастей.
— Это ФБР,  — прогремел голос. — Мы сейчас упадем. Расчистите место.  — С неба свалился черный вертолет — прямо на Портативный Телевизор; Клэйтон поскакал по лестнице в центр управления, поток воздуха от пропеллера лишь подталкивал его. Вбежав в бункер, он хлопнул дверью, закрыл ее на замок и сразу же повернулся к суперкомпьютеру.
— Разъем, — бубнил Клэйтон, — разъем, разъем…
Снаружи, достаточно близко, взорвалось что-то крупное, возможно — вертолет. В центре управления лопнули все окна, армированное стекло разлетелось, словно свадебный рис.
Клэйтон бросился на пол. Когда сыпаться перестало и он снова поднял голову, прямо перед собой он увидел панель с круглым разъемом и маркировкой ЛИНЕЙНЫЙ ВХОД/ВЫХОД.
Трясущимися руками он быстро размотал кабель, который крепился на боку Ковчега.
Сдул пыль с разъема.
Подсоединил.
Ковчег мягко загудел, устанавливая связь с суперкомпьютером «Вавилона». Глаз Африки проснулся и потек по приготовленному Клэйтоном каналу.
И по чистому совпадению через двенадцать секунд город вздрогнул от землетрясения.

ДРУГОЙ ПОДНЯЛ ВЗГЛЯД

— Ох блядь! — сказал Рой Кон.
— Ч-ч-что н-н-не т-т-т… Ч-ч-что-то п-п-произо… т-т-там… Какие-то проблемы, босс? — сказал Коротышка.
— Теперь и Тоби подстрелили! — сказал Рой. Он сосредоточился. — Кто-то из них еще на ногах — думаю, Доминго. У нее эта ебаная пушка.
— М-м-мне…
— Иди и обыщи весь зал. Стреляй во все, что движется.
Всякое барахло в комнате Ганта начало съезжать и падать. Коротышка в кои-то веки даже не заикался:
— Босс, все двигается!
— Землетрясение, что ли? — сказал Рой, воздев руки. — А дальше что — Армагеддон?
Коротышка собрался было выйти, но его ударил толстый кусок дверной панели.
— Босс! — завизжал он, крутнувшись вокруг своей оси. Вторая пуля попала ему в спину; пальцы сжались на курке «Томми», и в окно кабинета полетели пули. Рой лишь успел отобразить на лице, насколько его все заебало, — и тут же здание качнулось и сбросило его с подоконника, наружу, вниз.
Ванна пнула дверь, Коротышка упал. Она уперлась в косяк, чистая ярость на миг подавила головокружение, и она еще раз выстрелила в дергающегося на полу маленького цирюльника. После этого посмотрела на двойняшек Гарри, надеясь заметить какие-нибудь признаки, которые подскажут, кто настоящий. Это было несложно.
Один Гарри все еще стоял, нагнувшись над игрой, не замечая ни землетрясения, ни стрельбы, ни шума разрушения, — он играл, улыбаясь, в то время как вокруг него бушевал хаос.
А другой поднял взгляд.
— Ванна! — сказал этот второй Гарри, сверкая поддельной улыбкой облегчения. — Слава богу! Я так перепугался! Я чуть… Ванна! Ванна, погоди! Не…
— Неверный ход, самозванец!
И Ванна выстрелила.

БРЮХО ЧУДОВИЩА

Так что у нас осталась Джоан — одна в подвале «Вавилона» она боролась лишь за собственную жизнь, хотя еще этого не знала.
Она все еще стучала по решеткам — Айн только что возобновила обратный отсчет, — когда все вдруг задрожало. Джоан потеряла равновесие, ее отбросило вниз, на лестницу, дыхание сперло.
— …восемнадцать… семнадцать… шестнадцать…
Задыхающаяся Джоан села и выкашляла свисток Фатимы. Подвал просто ходуном ходил; стоящие вдоль стены соты начали распадаться, аккуратные связки динамита стали превращаться в кучи.
— …пятнадцать… четырнадцать…
И все равно сквозь грохот землетрясения слышались ноты «Болеро» Равеля, хотя Майстербрау видно не было.
— …тринадцать… двен…
По лестнице прошел толчок — но не от землетрясения. Лампа, которая и без того уже качалась, опрокинулась, запрыгала по ступеньками и приземлилась Джоан на колени.
— Что? — сказала Джоан.
— Что ? — вякнул Гувер — и как раз в этот миг динамики закоротило.
— …десять… девять…
Джоан стала карабкаться назад. В полу расползалась щель.
— …восемь…
Щель делалась шире. Словно люк, поднялся пласт пола. Обнажилась черная земля, кривые доски с запекшейся глиной, кусок стены древнего канализационного тоннеля…
— …семь… шесть… пять…
Показался серый плавник; серая морда; пара серых когтистых лап. Майстербрау поднялась, словно демон Левиафан в средневековом миракле.
— …четыре…
Джоан тоже поднялась. Земля дрожала и подпрыгивала, и Джоан подпрыгивала на ней, позабыв о ранах. Она пнула подкатившуюся слишком близко связку динамита. Лампа в руке разогрелась; стекло накалилось. Джоан посмотрела на философа в последний раз, Айн кивнула.
— …три… два…
Майстербрау широко раскрыла пасть; загремела музыка. Джоан бросилась вперед, а в руке у нее зажглась звезда. Земля тряслась, «Вавилон» ходил ходуном и раскачивался, и Джоан вогнала Лампу — вместе со своей правой рукой — чудовищу в брюхо.

&amp;

23

Радуйся, пока жив.
Птах-Хотеп, XXIV век до н. э.

ЭЛЕКТРИЧЕСТВО

Эпицентр Большого землетрясения 2023 года на Восточном побережье находился в Нью-Джерси, но чувствовалось оно во всей Новой Англии, а на юге дошло до Атланты. 7,1 балла по шкале Рихтера, продолжительность — 82 секунды.
Первые толчки включили предупреждающие ревуны на силовых станциях всего региона. Сработали аварийные прерыватели, отключив турбины генераторов; техники на атомной станции «Кон-Эда» в Скарсдэйле бросились останавливать реактор. Манхэттен потемнел. Гарри в своем офисе лупил по игровой установке, приговаривая:
— Ну давай же!
В «Вавилоне» тоже погас свет — но уже после того, как Моррис Каценштейн успешно казнил нановирус электрическим током. А к тому времени, как электричество выключилось на вершине башни в центре управления, Глаз Африки уже покинул место происшествия. По скоростной сети передачи зашифрованных данных он перебрался в Маунт-Уэзер, Вирджиния, и переустановился в суперкомпьютере Министерства обороны, защищенного даже на случай ядерного удара; таким образом ему стали не страшны ни природные, ни не-природные катастрофы, и он немедленно создал смертельную вирусную подпрограмму и тут же послал ее на запад с миссией возмездия.
Оптоволоконные линии перенесли сей эйдолон, этот крик возмущения, пущенный по стеклянным нитям, к подножию Скалистых; он, словно призыв к оружию, прозвонил во все телефоны по всем Колорадо и Нью-Мексико. Потом, нарастив темп, перепрыгнул континентальный водораздел и помчался через пустыни Юты и Невады. Когда он в поисках тайного черного хода проходил через центральную АТС региона с телефонным кодом 714, западные города еще тряслись.
С приличной космической высоты Электрическое Око спутника ЦРУ «Глазница» заметило небольшой тепловой ореол. Микропроцессоры спутника заработали, занося явление в каталоги, для начала, с возрастающей точностью — в графы местности: Западное полушарие. Северная Америка. Соединенные Штаты Америки. Штат Калифорния. Округ Ориндж. Город Анахайм. Развлекательный парк Диснейленд. Площадь Новый Орлеан. Юго-восточный угол.
Что-то горит.

ГАЗ

Ресторан назывался «Галаад». Он располагался напротив небесного велодрома и особенно нравился новеньким, поскольку там приятно было отдохнуть, попить «май-тай», попривыкнуть к загробной жизни.
Джоан, Змей и сестра Эллен Файн сидели за барной стойкой, пили пиво и курили. Курили в две руки, по крайней мере — Джоан: вместе с зубами мудрости у Жемчужных Врат им со Змеем вернули руки — Святому Петру пришлось порыться в ящиках своего римского конторского шкафа, где хранились оторванные конечности. Но в отличие от Джоан Змей не спешила прикреплять руку на место — просто носила с собой, как сомнительный подарок, который она сохранит, но к которому нужно привыкнуть.
— Так что даже если бомба взорвалась бы, — говорила Джоан, — это бы роли не сыграло. Нановирус уже обезвредили… Максвелл, как ни парадоксально.
— С некоторой помощью прессы и «Шин Бета», — сказала мать Джоан. — И хорошо, потому что, если бы они этого не сделали,  во время землетрясения канистра бы упала, так что взрыв не взрыв…
— То есть все, что я сделала, ни на что не повлияло.
— Для чернокожих — нет. Но, предотвратив взрыв, ты сэкономила Гарри Ганту миллионы на ремонт небоскреба.
— И ты все же убила Майстербрау, не забывай, — добавила Змей.
Окна бара выходили в сад с бассейном, в котором довольно кружил серый акулий плавник. За столиком у воды сидели мужчина и женщина. Женщина была с короткой стрижкой «под пажа», в ниспадающей черной накидке и с золотой брошью в виде доллара над сердцем. Мужчина — с длинными кудрями, в рубахе, сшитой из кусочков американского флага; три верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая волосатую грудь и пацифик на серебряной цепочке.
— А почему Эбби Хоффман сидит с Айн? — поинтересовалась Джоан.
— Общественная работа, — сказала ей мать.
— Общественная работа?
— Он покончил с собой. Самоубийцы получают миллиард часов общественных работ.
— Что за работа?
— Психотерапия. Ему дали задание развить у нее чувство юмора.
— Линдон Джонсон и гремучая змея сидят на заборе, — говорил Эбби Хоффман. — Змея поворачивается к Линдону и говорит…
— Нет, — перебила его Айн Рэнд.
— Что?
— Змеи не разговаривают.
— Ну да, я знаю, но…
— К тому же маловероятно, что президенту Соединенных Штатов разрешат подвергать себя такой опасности, как сидеть рядом с ядовитой рептилией. Да рациональный человек и сам на такое не пойдет — хотя, конечно, не сказать, что зодчих государства всеобщего благосостояния стоит считать рациональными людьми. Но…
— Ну да, — сказал Эбби, — но понимаешь, это анекдот? Он не должен  быть абсолютно осмысленным, по крайней мере — завязка. На самом же деле доля абсурда лишь делает его смешнее. — Айн скептически посмотрела на него. — Ну так вот, — продолжал Эбби. — Линдон Джонсон с гремучей змеей сидят на заборе…
— На каком именно заборе?
Змей покачала головой.
— Я рада, что не сама нанесла себе смертельные ранения.
— Змей, — поинтересовалась Джоан, — а ты насколько серьезно была ранена?
— Я сижу тут, а ты еще спрашиваешь?
— Но куда  тебе попали? Что за раны?
— Пуля пробила ребро с левой стороны, проковыряла отверстие в легком и укусила за селезенку. Я потеряла много крови.
— Но позвоночник не пострадал? Сердце не тронуто?
— К сожалению, нет. В таком случае было бы не так больно и все кончилось бы куда быстрее.
Джоан посмотрела на подругу.
— Можно пожить без селезенки, ты же знаешь. Такое бывало.
— Бывало, — согласилась Змей. — Но, похоже, не мой случай.
— Нет, я к тому, что ты все еще в силах чудесным образом поправиться. Тебе же не голову отрубили…
— Погоди-ка, — сказала сестра Эллен Файн. — Что это еще за речи про поправиться?
— Мы могли бы вернуться, — сказала Джоан. — Вдвоем — и я, и Змей. Ведь на этом все может и не кончаться. Мы могли бы вернуться.
— Джоан… — Мать вздохнула. — Джоан, ты умерла. 
— Я могу поправиться!
— Тебе откусили руку…
— Такое человек может пережить. Змей пережила.
— Не без помощи, — ответила Змей. — И я не застряла в подвале.
— Насчет подвала не беспокойся, — сказала Джоан. — Из него я выберусь.
— Как? — поинтересовалась мать.
— Ну, может, от землетрясения открылись ворота. В то время я этого не заметила, поскольку была не в себе, но…
— А что, если не открылись? Что, если наоборот — их завалило еще больше?
— Выберусь через дыру, которую Майстербрау проделала в полу.
— Там же акулье тело.
— Подвину.
— Одной рукой?
— Термитный взрыв уничтожил все ее кишки. Что там от нее осталось?
— Ага. А если тебе удастся выбраться из дыры, что дальше? Ты ведь снова окажешься в канализации. Если ты до этого не могла выбраться через люк, как ты сделаешь это теперь?
— Я не полезу в люк. Я обойду вокруг, вернусь в подвал так же, как и в первый раз, и пойду по лестнице.
— Плохая идея, — сказала Эллен Файн. — Помнишь, они выкорчевали технику, чтобы сложить динамит? Ею забаррикадировали лестницу. Ты замурована.
— Тогда я возьму немного динамита и взорву баррикаду. К тому же это привлечет внимание копов, так что даже если я сама не выберусь в фойе, меня спасут…
— Ни за что не получится.
— Ты не можешь этого знать.
— Джоан, ты в раю. Ты умерла.
— Мам, — сказала Джоан, — это не рай. Если рай вообще существует, то он совершенно не такой…
— Да ну?
— Во-первых, если это рай, то где все, кто погиб от Пандемии? Оглянись. Видишь хоть одного африканца или афроамериканца? Где они?
— Ну, Джоан, это и для них рай. С чего ты взяла, что они хотят провести целую вечность с тобой? 
— Мам, это не  рай. А раз это не рай, значит, меня глючит, а если меня глючит, значит, я еще жива, возможно, я затягиваю жгут и болтаю сама с собой.
— А с чего ты взяла, что у мертвых не может быть галлюцинаций? — спросила Змей. — Весьма необоснованное предположение, не так ли?
— Не начинай, — предупредила Джоан.
— Ладно, — сказал Эбби Хоффман. — Давай попробуем что-нибудь попроще. Тук-тук.
— Прости? — сказала Айн Рэнд.
— Не «прости». Я говорю «тук-тук», а ты отвечаешь «кто там?».
— Да я уже знаю, кто там. Я вижу, что это ты.
— Да, но сделай вид, что ты меня не видишь. Просто…
— Ты хочешь, чтобы я отрицала очевидные свидетельства собственных органов чувств?
— Нет, понимаешь, идея заключается…
— Ты коммунист? — внезапно спросила Айн. — Это поэтому ты разрезал американский флаг?
— Джоан! — закричала сестра Эллен. — Джоан, сядь!
— Нет! — ответила Джоан. — Да, блядь, мам, я еще не все сделала, что собиралась. И не хочу, чтобы мое последнее дело вот так пошло коту под хвост. Я возвращаюсь!
— Джоан… — Но та уже неслась к выходу, оттолкнув сына плотника, который только что вышел из мужского туалета.
— Вот те на, — сказала Змей. Оставив руку в баре, но не забыв сигареты, она тоже встала и поспешила за подругой.

КАНАЛИЗАЦИЯ

К понедельнику на Манхэттен вернулся свет.
Гарри Гант говорил, что в его городе «лучшие конструкции, стоящие на самых твердых породах в мире», и он был прав, особенно в том, что касается пород; в то время как некоторые участки на территории трех штатов сильно пострадали от землетрясения, остров Манхэттен остался почти не поврежден. Бесспорно, 82 секунды основательной тряски вскрыли кое-какие технические дефекты. Были повреждены многие старые здания, а некоторые конструкции, за которыми плохо следили, вообще рухнули; например, уже через минуту упал Бруклинский мост. Землетрясение также указало на некоторые проблемы в четырехсотлетней инфраструктуре острова. В отдельных районах из-за прорванных газо- и водопроводов разбушевались пожары и потопы; самый ужасающий случай был зафиксирован в «Прибрежной Аркадии Трампа» — от взрыва газа все три башни загорелись, и жильцы, которым удалось вырваться из пламени, на улице были атакованы нашествием мутантов Rattus norvegicus , выгнанных из-под земли приливом сточных вод.
Так что у групп аварийного реагирования коммунальных служб какое-то время работы было в буквальном смысле  по горло. Но к утру понедельника начала восстанавливаться нормальная обстановка. В конце концов, Нью-Йорк всегда в некотором смысле считался зоной бедствия, и, как напомнил по радио в час пик своим уцелевшим избирателям мэр города, все могло быть гораздо хуже: 7,1 балла по шкале Рихтера — это пустяки по сравнению с 8,5-балльным апокалипсисом, предсказанным некоторыми пессимистами. Более того, похоже на то, что неделя выдастся чудесная, необычайно теплая и солнечная, и всех жителей приглашают насладиться новыми видами, появляющимися благодаря тому, что подрывают неустойчивые здания.
Около девяти утра, вскоре после того, как в деловом районе снова появилось электричество, Гарри Гант решил сходить прогуляться. Как и Департамент общественных работ, после землетрясения он был сильно занят — на временном командном посту, который развернули на первом этаже «Феникса». За выходные его торговые менеджеры обработали сотни звонков из различных учреждений города и штата, желающих закупить Слуг на восстановительные работы; чтобы обеспечить достаточные поставки, на заводах Ганта потребовалось ввести дополнительные рабочие смены. Когда у Гарри появлялась свободная минутка, он общался с родителями, которые все еще не могли отдышаться, но в остальном от пытки не пострадали, — они восстанавливали силы в «Хилтоне» на Таймс-сквер; он также регулярно разговаривал с Ванной, которая, несмотря на полученную при падении травму головы и сильную контузию, настояла на том, что будет рулить освещением ситуации в СМИ с больничной койки. К понедельнику Гант понял, что можно сделать перерыв, и после того, как ему позвонила мать и напомнила, что у него день рождения, он решил позволить себе утром отдохнуть. Гарри сообщил персоналу, что его не будет несколько часов, и вышел на 34-ю улицу поздороваться с миром.
На улице действительно  было хорошо; дул теплый мягкий ветерок — дул он с Ист-Ривер, но запаха почти не чувствовалось. Центр города выглядел отлично — там просто было побольше камней, чем обычно. Правда, на Пятой авеню разверзся огромный провал, поглотивший две полосы движения, но это был не такой уж невиданный случай, а все остальные ньюйоркцы — те, которых не раздавило, которые не сгорели, не утонули и не были съедены крысами, — спешили куда-то по своим делам и казались весьма бодрыми и целеустремленными.
Обойдя провал, Гант направился на запад к Гудзону — по тому же самому маршруту, по которому только неделю назад прошел Эдди Уайлдер. Как и Эдди, он остановился на углу Бродвея, чтобы поглазеть на достопримечательности; к одной у него был особый интерес: бросив через плечо взгляд на «Феникс», он с удовлетворением заметил, что Электроафиши снова работают. Но пока не было света, сменилась сама реклама; вместо гигантского отрывного календаря, который так озадачил Эдди, появился не менее таинственный глаз, и этот единственный зеленый глаз внимательно наблюдал за городом.
— Хм-м, — промычал Гарри, не узнав логотипа. — Интересно, что это такое… — Но как раз в этот миг пробило четверть часа, и реклама сместилась по часовой стрелке; Глаз сменился «кока-колой». — Да, — сказал Гарри Гант. — Хорошая идея.
Он купил у уличного торговца баночку содовой и сэндвич и остановился у газетной стойки посмотреть. В «Таймс» не было почти ничего, кроме мрачных отчетов о последствиях землетрясения с последними оценками ущерба и числом пострадавших; на редакционной странице «Локхид-Мартин» производители качественных боевых самолетов приносили потерпевшим соболезнования.
Репортажи «Нью-Йорк Пост» были менее сдержанны. В утреннем издании красовалась шапка во всю ширину:

ВСЕ ЕЩЕ СТОИТ!

Ниже — две фотографии «Вавилона», одна — все здание, снятое издалека, вторая — крупный план самой высокой строительной платформы зиккурата, с фигуркой на фоне облаков: человек на высоте, один, бесстрашный. Гарри узнал работу Ванны Доминго: этот кадр был из кучи рекламных снимков, которые сделали год назад; после землетрясения Гант еще не успел слазить на «Вавилон», но интересовался отчетами о том, что там происходит. Как и «Пост». Подпись под фотографиями гласила:

Необычное поведение андроидов связывают с магнитными колебаниями, предшествующими землетрясению; согласно предположениям представителя «Ганта», Слуг можно использовать в качестве предсказывающих устройств. [Читайте на стр. 3.]

— Хороший ход, Ванна, — сказал Гарри Гант. — Теперь бы нам узнать, что там на самом деле  произошло… На боковой врезке анонсировались другие темы:

Найдена «Мона Лиза»; убегающий от Национальной армии грабитель обнаружил шедевр Да Винчи в здании Гарлема, которое некогда пользовалось популярностью. [Стр. 7.]

По заявлениям врачей, агенту ФБР, сумевшему выскочить из подбитого вертолета, становится лучше; его начальство обещает, что Фогельзанга ждет поощрение и продвижение по службе. [Стр. 15.]

Выброшенный в Рокауэе на сушу кит отрыгнул безглазого человека; раздраженный Иона оскорблял санитаров, и его отвезли в Белльвью. [Стр. 19.]

Фило Дюфрен: нацист в душе? Бывший директор Центра Визенталя взвешивает улики. [Ред., стр. 24.]

Есть опасения, что журналист-катастрофист Пеллер погиб от рук серийного убийцы из Л.A. Опознавание невозможно провести из-за отсутствия многих частей тела; копы рассчитывают на вашу помощь. [Цветные фотографии и подробности телефонного конкурса на центральном развороте секции Б.]

Гарри заплатил за «Пост» и пошел дальше по городу. Около Одиннадцатой авеню он заметил женщину в бело-зеленой форме Департамента канализации и вспомнил, что до сих пор ничего не слышал про Джоан. Учитывая события прошедшей недели, ему бы стоило побеспокоиться о ее благополучии, но что-то подсказывало ему, что волноваться не стоит: Джоан не из тех, кто гибнет при землетрясении, — Гарри один раз видел, как она отколошматила мужика, вырывавшего у прохожих сумочки, и мог лишь пожалеть того человека — или робота, — которому взбредет в голову напасть на нее.
И все знаки указывали в другую сторону. В четверг от ранений скончалась Змей, подруга Джоан, — она отошла, когда Гант и полубессознательная Ванна пытались придумать, как перенести ее через две сотни лестничных пролетов. В конце концов они нашли способ опустить без электричества платформу для мойщика окон — Гарри надеялся, что больше подобных волнующих событий на открытом воздухе с ним происходить не будет, — но к тому времени, как они добрались до тротуара и остановили «скорую помощь», было уже слишком поздно; согласно официальному заявлению, Змей умерла на месте происшествия. Но в пятницу до Гарри дошли слухи из морга, что тело исчезло. Наверное, просто забыли, куда положили,  — подумал он сперва. Столько жертв — там, наверное, просто зоопарк творится.  Но потом Ванна отправила туда ассистента, чтобы убедиться во всем лично, и выяснилось, что они не забыли, куда положили Змея: она просто встала и ушла. Патологоанатом вернулся с забега за пончиками и увидел пустой стол и выброшенную бирку с пальца; кровавые отпечатки шли по коридору из холодильной камеры к лаборатории судебной экспертизы (где лежали спички), а оттуда — по лестнице к выходу.
Так что, раз уж происходят подобные вещи, Гарри не стал расточать силы на беспокойство о Джоан; но ему хотелось бы, чтобы она позвонила.
Он уже дошел до конца 34-й, до верфи. Как и Ист-Ривер, Гудзон сегодня пах весьма неплохо; многие фабрики и заводы, стоящие выше по течению, закрылись на ремонт, и даже слив из канализации стал поменьше, поскольку чинили водопроводы. Оглядываясь в поисках местечка, где можно позавтракать, Гант заметил старенький деревянный пирс. Он дошел до самого его конца и сел, свесив ноги над водой; развернул газету, открыл «кока-колу» и откусил сэндвич.
Открыв рот, чтобы откусить еще, Гарри заметил аллигатора. Весь пирс был завален ящиками и прочим упаковочным мусором; на расстоянии примерно в две руки от Гарри на боку валялась стальная бочка — открытой стороной к нему. Он думал, что она пустая, но его привлекло сиплое дыхание, и тут он увидел, что внутри свернувшись лежит небольшая рептилия-альбинос и глядит на него.
— Ха, — сказал Гарри Гант. — Ха. — Аллигатор слегка пошевелился; утренний свет падал на кончик его морды, и было хорошо видно, насколько бледная у него кожа. Alligator manhattoe,  подумал Гарри, услышав голос отца. Alligator manhattoe,  легендарный манхэттенский канализационный аллигатор — многие ученые считали, что они вымерли либо их вообще никогда не существовало. Но Джерри Гант знал правду — а теперь ее знал и Гарри.
— Тунца любишь? — неуверенно спросил Гарри. Аллигатор поднял голову, и шестое чувство подсказало Ганту, что сэндвич из руки лучше выпустить. Он бросил его снизу, как мяч в софтболе. Аллигатор ринулся вперед с поразительной скоростью; распахнулась челюсть, мелькнули мышцы и зубы, и сэндвича не стало. Земли он даже не коснулся.
— Ха, — снова сказал Гарри. Аллигатор был уже рядом, обнюхивал бедро и лежащую на коленях газету; Гант вдруг обрадовался, что не купил съедобный «Межгород». — Эй, полегче, — сказал он, когда аллигатор ткнулся носом в его штаны. — Полегче, малыш… — Аллигатор снова поднял голову, и Гант застыл, подняв руки. Но аллигатор его не укусил; он прополз вперед еще на пару футов и положил свой длинный подбородок человеку на колени.
Голова у Манхэтто была тяжелая. Он покрутился, устраиваясь поуютнее. Возможно, собирался поспать. Гант повернул голову, чтобы посмотреть, нет ли кого еще на причале. К сожалению, никого; машины ехали по Двенадцатой авеню, но пешеходов, которые могли бы его увидеть, поблизости не было.
— Ха. Ну ладно. — Подбородок аллигатора лежал на раскрытой газете; Гарри подумал, что, если зверь действительно заснет, можно будет попробовать вытащить из-под него ноги. Возможно. Но аллигатор не засыпал; он просто лежал. Гарри, не зная, что еще сделать, опустил правую руку и коснулся ладонью морды Манхэтто. Аллигатор заморгал, но недовольства не выразил; Гарри стал передвигать руку, осторожно гладя животное.
Из глотки аллигатора раздался удивительный звук — как будто мурчала, набрав в рот болотной воды, большая кошка. Гарри осмелел и руки не отнял; веки аллигатора задрожали, глаза закрылись. Он даже вроде как захрапел. В порядке эксперимента Гарри на полдюйма передвинул ногу.
Аллигатор перестал храпеть. Глаза снова резко открылись. Выглядел он грустно.
— Ладно, — сказал Гарри и продолжил гладить.
Он сидел, рассматривая своего нового друга. Аллигатор действительно был малюсеньким, не больше четырех футов от носа до хвоста. На голову ему привили странную черную коробку; какое-то из первых устройств управления сознанием. Коробка была уже сломана — по всей видимости, той же силой, которая вынесла аллигатора из его канализационного гнезда в реку.
Светлая шкура была испещрена шрамами. Из-за альбинизма она поначалу казалась нежной, но теперь Гант понял, что это совсем не так: очевидно, несчастный малыш многое пережил. Разглядывая заднюю лапу Манхэтто, из которой был выдран кусок плоти, Гарри снова услышал отцовский рассказ про эволюцию. Аллигаторы с крокодилами, говорил отец, — это древние существа, зародившиеся миллионы лет назад, тогда же, когда и первые динозавры; их род продолжался еще долго после того, как вымерли ужасные ящеры. Даже человечество не смогло их полностью уничтожить. Пока.
— Герой, — сказал Гарри, смягчаясь. — Ты маленький герой.
А потом его посетила мысль: знаете, если бы этих созданий удалось приручить, чтобы они перестали кусаться, росли может чуть  поменьше, — отличные ведь домашние зверьки получились бы. Их полюбят детишки, и в рекламе есть на что упирать: домашнее разведение вымирающего вида. И не успел Гарри додумать эту мысль, как в голове у него потянулась линейка товаров для крокодильчиков: прибамбасы для домашних Манхэтто, ветеринарные услуги, школы дрессировки, кру́жки с символикой «Я ♥ Манхэтто»,  рубашки от модных дизайнеров с изображением аллигатора-альбиноса на кармашке… Эй.
Эгей. 
— Какая клевая идея, — сказал Гарри Гант. Мозг закрутился, полилось вдохновение, бившее ключом из той же точки подсознания, откуда появились пластиковые фламинго для газонов.
Утреннее солнце поднялось над изломанными городскими башнями, принеся новый свет и новую надежду. Действительно получается хороший день, размышлял Гант; и с нетерпением ждал, что же придумается еще.

Бостон / Блэйрсвилль, Джорджия / Портленд, Мэн Февраль 1990 — сентябрь 1994 г. 

Благодарности

Никто мне не помогал…
Айн Рэнд, эпилог к книге «Атлант расправил плечи»

Такого большого романа в одиночку никто бы не написал, а на эту книгу ушло больше времени, чем на большинство других; и мне много кто помогал.
В первую очередь искренне хочу поблагодарить отца, чья вера и доверие многое для меня значат и чья щедрость позволила мне не гнаться за более денежной работой. В особо сложные моменты меня морально поддерживали Мелани Джексон, Сью Динан, Роббс Липперт, Мэри Уинифред Худ, Джефф Швонер, Лиза Водра, Соня Трент и вообще вся семья Трентов, а также Джин Уэллс; мой верный друг Лиза Голд помогала мне постоянно, давала советы и утешала. В самых тяжелых случаях помогал Тони Мульери; Джон Спин спокойно отвечал на мои расспросы о вирусах, нацеленных на определенную расу; Джон Пикколини и Ник Хумес помогали с французским и латынью; а Морган Энтрекин прощал меня, когда я пропускал срок за сроком, поскольку предполагаемые два года растянулись на четыре с мелочью.
Характер Айн Рэнд и приведенное на этих страницах описание ее философии основаны на моих личных впечатлениях от ее романов «Мы — живые», «Источник» и «Атлант расправил плечи», а также на книгах Натаниэла Брэндена «Судный день», «Страсть Айн Рэнд» Барбары Брэнден, «Объективизм» Леонарда Пейкоффа и «Лексикон Айн Рэнд» Гарри Бинсвангера; «Реальность уже не такая, как раньше» Уолтера Труэтта Андерсона тоже очень помогала, особенно когда я знал, что хочу сказать, но не мог этого выразить своими словами. Почти все сведения о жизни и деятельности Уолта Диснея я почерпнул из биографии Леонарда Мосли «Мир Диснея», а вот Джон Гувер — абсолютно  вымышленный, он не имеет ничего общего с кем-либо из реальных ученых, безумных или нет, которые когда-либо работали на Диснея. Суперкомпьютер ГАЗ тоже не имеет намеренного сходства с каким-либо оборудованием, которое когда-либо было создано, приобретено, взято в аренду или использовано Уолтом Диснеем, Роем Диснеем или же благожелательной и законопослушной корпорацией «Дисней».
«Адоксография» означает «изысканное описание повседневных вещей», и своими энциклопедическими знаниями о подводном флоте Джорджа Вашингтона я обязан документальным трудам неустанных адоксографов, таких, как Роберт Дэли, Уильям Паундстоун, Сесил Адамс, Нил Стайнберг, Хэл Морган, Керри Такер, Дэвид Валлечински и Ирвин и Эми Уоллес.
Спасибо и «Нью-Йорк Таймс» — выдающейся газете, которая подтвердила, что даже в рациональной вселенной определение «натянутый» весьма относительно. В их статье от 10 февраля 1935 года излагается история о том, как группа подростков нашла в канализации Гарлема аллигатора длиной семь с половиной футов: они вытащили его на улицу и забили насмерть лопатами. С тех пор коммунальные службы отрицают существование в подземной части Нью-Йорка каких-либо рептилий крупнее черепахи, но мы-то знаем, что там на самом деле.
М.Р. 1996